Истории BV ( и не только bv )

Дождь начинался исподволь, с редких капель, цокающих о незаконченную черепицу крыши. Затем он набрал силу, превратившись в сплошную серую пелену, сквозь которую угадывались лишь смутные очертания спящих полей. Ветер гулял по пустующим залам гильдии Кемини, завывая в пустых оконных проемах и пробуждая эхо, которое никто не слышал. Все, кроме одного. Под низко нависающей деревянной сценой, в импровизированной берлоге, притулился Донор. Это было его место. Его единственное постоянное пристанище в этом мире, который он не помнил и не понимал. Здесь, в тесноте, среди ящиков с забытым реквизитом и пахнущих пылью ковров, он хоть как-то чувствовал себя в безопасности. Стены, пусть и условные, отгораживали его от огромного, пугающего пространства главного зала. Он сидел, поджав колени, и прислушивался к скрипу половиц наверху. Это был Паладин. Он приходил сюда каждую ночь, будто на дежурство. Донор никогда его не видел спящим. Казалось, тот и впрямь был сделан из камня и долга, не нуждаясь в таких мирских вещах, как сон. Донор достал из кармана гладкий камень, принесенный из последней экспедиции. Он перекатывал его в пальцах, пытаясь поймать хоть какой-то след воспоминания, связанный с его формой, весом, цветом. Ничего. Только пустота, на которую тут же накатывала волна одиночества, острой и физической. Чтобы заглушить ее, он начал шептать, обращаясь к паутине в углу: — Слышал новую? Идет разбойник по дороге, а навстречу ему его же совесть. И совесть такая: «Эй, может, хватит грабить?» А разбойник в ответ: «А что мне еще делать?» Грустно, да? Паук невозмутимо ткал свою сеть. Донор вздохнул и замолк. Шутки не спасали. Они лишь подчеркивали тишину, что следовала за ними. Наверху шаги замерли у огромного окна. Паладин стоял, вглядываясь в промокшую тьму. Его плащ, пропахший дымом и старой кожей, тяжело лежал на плечах. За спиной, под тканью, угадывались неподвижные, тяжелые массы его крыльев. Каждый вечер он приходил сюда, на этот пост, потому что отсюда, с высоты, был виден подход к деревне. Он дал клятву. И даже если те, кому он ее дал, превратились в пепел, а сам он оказался в чужом мире, клятва оставалась. Она была единственным, что у него было. Его собственный дом, маленькая каменная хижина на окраине леса, была лишь местом для хранения амуниции и краткого отдыха. Истинным его постом была эта гильдия — стратегическая высота с видом на мир, который, он чувствовал костями, таил угрозу. А еще здесь, внизу, под полом, был он. Постоянный источник раздражения и непредсказуемости. Паладин слышал его бормотание. Эти бессмысленные, унылые шутки, обращенные в пустоту. Сначала они вызывали лишь холодное презрение. Теперь к нему примешивалось нечто иное, что-то, в чем он боялся себе признаться, — понимание. Он тоже был один. Но его одиночество было обнесено стенами долга и вины. Одиночество же Донора было зияющей пустотой, и он пытался заполнить её любым звуком, даже самым нелепым. Их «дело» в суде Книнии было кульминацией этого взаимного раздражения. Паладин не мог простить тому его легкомыслия, его способности существовать без прошлого и, казалось, без будущего. Донор не мог вынести его тяжелого, осуждающего взгляда, который, как ему казалось, видел в нем лишь помеху. Подача иска была актом отчаяния, криком: «Я здесь! Заметь меня, даже если через ненависть!» С тех пор они избегали прямых взглядов и слов. Их общение состояло из краевых полей: Паладин, заходя в гильдию, мог заметить, что кто-то подновил заделку в одной из щелей, откуда дуло. Донор, возвращаясь с экспедиции, иногда находил у входа в свою берлогу оставленный кусок вяленого мяса или чистую тряпицу для протирки инструментов. Никто не произносил вслух «это тебе». Это были знаки молчаливого перемирия, заключенного на нейтральной, ничейной территории. В ту ночь всё изменилось. Донор, как обычно, ворочался на своем жестком ложе, пытаясь уснуть. Сны к нему приходили редко, а когда приходили, это были не образы, а ощущения — падение, вой ветра, чувство потери, настолько острое, что он просыпался с криком, зажатым в горле. Внезапно его пронзило нечто иное. Не память. Инстинкт. Он замер, вслушиваясь. Дождь всё так же барабанил по крыше. Ветер выл. Но сквозь этот шум пробивался другой звук. Приглушенные шаги, лязг металла о металл, скрип кожи. И запах. Не гнили, а пота, грязи и дешевого самогона. Наверху шаги Паладина резко оборвались. Он тоже услышал. Донор, не раздумывая, выкатился из-под сцены. Он не был воином. Он был путником, умевшим прятаться и убегать. Но сейчас бежать было некуда. Это место, эта берлога, была его единственным углом во всем мире. Паладин уже стоял у распахнутого входа, его фигура силуэтом вырисовывалась на фоне ливня. В руке он сжимал рукоять меча. —Не выходи, — его голос прозвучал негромко, но с такой железной властью, что Донор на миг застыл. — Что бы ни было. Из мокрой тьмы на них вышли люди. Оборванные, вооруженные арбалетами и топорами. Их лица были скрыты тенью и капюшонами, но в позах читалась уверенная агрессия. Банда разбойников, привлеченная слухами о заброшенной гильдии. Первый арбалетный болт со свистом вонзился в косяк двери рядом с головой Паладина. Действие было красноречивее любых слов. Паладин шагнул вперед, навстречу им. Его меч с свистом рассекал воздух, и первый же удар, плоской стороной клинка, обрушился на ближайшего бандита с топором, отправляя того в нокаут. Но разбойников было много, и они были хитры. Пока одни отвлекали Паладина в ближнем бою, другие пытались занять позиции для арбалетного обстрела. Один, проворный, с арбалетом, рванул в сторону, прямо к берлоге Донора, ища укрытие для перезарядки. Донор, прижавшись к стене у сцены, смотрел, и сердце его бешено колотилось. Он видел, как тот бандит, не замечая его, поворачивается спиной, чтобы перезарядить оружие. И тут с Донором что-то произошло. Это не было воспоминание. Это был взрыв инстинкта, дремавшего глубоко в подсознании. Его тело среагировало раньше, чем мозг. Он не помнил, как драться, но его ноги помнили, как двигаться. Он рванулся навстречу не как воин, а как тень. Его экспедиционный нож блеснул в полумраке, не для убийства, а для обезоруживания — точный удар по спусковому механизму арбалета, и оружие с лязгом разобралось на части. Разбойник ахнул от неожиданности и боли, отскакивая назад. Паладин, заметив это короткое замешательство в рядах нападавших, воспользовался моментом, чтобы парировать удар топора и оглушить еще одного противника. Его взгляд на секунду встретился с взглядом Донора. И в нём не было ни удивления, ни благодарности. Был лишь холодный расчёт. — Правый фланг! — коротко бросил Паладин, отбивая очередной болт, прилетевший из темноты. И Донор понял. Он не думал, что значит «фланг». Его тело поняло это за него. Он не вступил в открытый бой, а стал источником хаоса. Он толкал ящики, опрокидывал бочки, создавая преграды для арбалетчиков и отвлекая внимание тех, кто был с топорами. Он не сражался — он создавал помехи, нарушал их строй, был горошиной под латами, неудобной и раздражающей. Они стояли спиной к спине в центре зала. Паладин — тяжёлый, несокрушимая булава, выбивающия из врагов дух. Донор — неуловимый, клинок. Они не были командой. Они были двумя одинокими стихиями, которые нашли друг в друге временную точку опоры в хаосе битвы. Когда последний из способных держаться на ногах разбойников, оглушенный и поколоченный, позорно бежал в ночь, в гильдии воцарилась тишина, оглушительная после грохота сражения. Дождь за окном внезапно стих, словно и сам прислушиваясь. Донор, весь дрожа от выброса адреналина, опустился на колени. Из пореза на его руке сочилась кровь. Паладин, тяжело дыша, прислонился к стене. Его доспехи были исцарапаны, плащ порван. Он подошёл к Донору и, не говоря ни слова, протянул ему свою флягу. Донор молча взял её и сделал глоток. Вода была ледяной. — В следующий раз, — сказал Паладин, его голос был хриплым от напряжения, — возьми с собой что-то покрепче ножа. На всякий случай. Он не сказал «спасибо». Не сказал «прости». Он сделал нечто большее — он признал его полезность. Признал его как часть обороны этого места. Донор смотрел ему вслед. Боль от раны была острой и реальной. Но впервые за долгие месяцы чувство одиночества отступило. Его заглушило странное, новое ощущение — не принадлежности, нет. Но необходимости. Он был здесь не просто так. Он был нужен. Если не как друг, то как щит. И для начала этого было достаточно. Паладин вышел в прохладную ночь. Он не пошёл к себе в хижину. Он остался стоять на страже, как и всегда. Но теперь он знал, что за его спиной, в берлоге под сценой, находится не просто безответственный шут, а тот, кто способен прикрыть его спину. И в одиночестве двух изгнанников появилась первая, едва заметная трещина.