I loved and will love.

Поздняя ночь для них совсем не помеха, Шейл запрокидывает в себя уже какой бокал, но остаётся в своëм уме да Гедеон такой же, что уж там. Только они перемыли косточки уже всем, кому можно и нельзя, так заканчиваются все изливания души Хитклифа и происходит крыс совет. — И ты считаешь, что вы всë же сможете остаться нормальными друзьями? — Николас показывает весь свой скептицизм к этой ситуации. Вот друг называется! Вопросы такие задаëт, будто ответ не очевиден. — Я могу только надеяться, Ник. Всë-таки он близкий мне человек, я не могу думать о другом. — Просто нужно время. Всë будет в порядке. Оскар — хороший человек, и его ждëт счастье, я верю в это. — Поддерживаю. — Гедеон кивает совсем слегка и отводит взгляд на телефон: уведомления не дают ему чего-то интересного, как и всегда, впрочем. Николас услышал всю историю, и как котëнка они выбирали, даже фотку получил, с каким был сравнëн, чему остался доволен и согласился. А потом вспомнили Люмьера, и пошло поехало… Икалось ему там хорошо, наверное. Много чего обсудили, да только последние насущные темы не затрагивали. В комнате и так царит не самая приятная атмосфера, если точнее, то она совсем не очень для обычных посиделок. После такого можно остаться с неприятным послевкусием, а кому оно тут надо. — А до тебя тоже эти слухи дошли? — Ладно до меня, ты каким макаром? Даже не работаешь с нами, удивительно как мир тесен. — Та просто Люмьер рассказал. Мы недавно в бар ходили, он вроде за свой счëт взял пару дней, как и ты. Совсем раскис и расспрашивал у меня не в отношениях ли ты с Оскаром. — Николас растянулся на своем кресле уж больно хорошо, Хитклиф аж спать захотел. — Оскар мне говорил, что Люмьер остро отреагировал, но чтобы настолько… Гедеон никогда бы не назвал себя королевой драмы, но истеричкой каждый под градусом быть может, даже если до этого ты абсолютно иначе себя вёл. Вот и ему что-то сильно позвонить Люмьеру захотелось, просто голос услышать, раз уж он там… Ладно, пока нужно отогнать эти мысли в сторону. — Не один ты все ещë любишь, тучка. Он тоже тянется к тебе и переживает по поводу этого. В тот раз так напился, что еле его домой довëз. — Николас принял на себя роль семейного психолога, дружить с каждой из сторон хорошо, особенно когда тебе доверяют. Он никогда не рассказывал Гедеону о том, что услышал от Люмьера во всех красках, так же работает и в обратную сторону. Но вот поделиться произошедшим изредка позволяет. — И как тебе роль нашего семейного психолога? Сильно проблемная семья? — Вопрос задан скорее в шутку, нежели серьëзно, но в каждой шутке есть… Мы все прекрасно помним, доля чего там присутствует. — Вы любящие люди, но очень проблемные из-за неумения правильно выражать чувства, ещё и убегаете от проблем, а в частности — от самих себя. Вам стоило бы научиться разговаривать и совместно принимать решение проблемы. Тогда всë будет куда лучше и легче, что самое важное, — говорит Николас как самый настоящий психолог. — Вы очень профессиональны, мистер Шейл, — смеëтся Гедеон с серьëзного выражения лица друга. Но он прав. Им действительно стоило бы научиться разговаривать, а если б Хитклиф не сбегал от проблем и самого себя, то они и не расстались бы вовсе, а спокойно могли поговорить, придя к одному решению. Они могли. Только судьба распорядилась иначе, и теперь случилось то, что случилось. Но всë это важный, очень ценный жизненный урок, который им пришлось пройти. Осталось только с Люмьером поговорить нормально, а не на пьяную голову тут придумывать абы что и где. — А вообще, Люм много чего мне поведал, к примеру: хотел бы с тобой встретиться, да ты постоянно его избегаешь, как только он на горизонте появляется. Део, он сам первый инициативу весь этот год проявляет, а ты отталкиваешь без шансов на разговор вообще. Мозги, если они там всë ещë имеются, как током ударяет. Кто-то не очень удачно менял лампочку, видимо. Уолдин правда пытается, такое ощущение, что один Гедеон ничего хорошего для их отношений не делает. Ну да, мы не будем вспоминать, кто инициатор разрыва. — Весь этот год я боялся и не знал, что можно ему сказать, да и сейчас не шибко понял. Он и вправду постоянно пытается уловить возможность поговорить, но мне нужно время на подумать и представить себе хоть немного этот разговор, — Гедеон вздыхает, представляя, какова реакция будет на родной парфюм, голос, глаза, форму лица. Но главное — глаза, которые точно не изменились, и Хитклиф весь этот год очень хотел посмотреть ему прямо в них, чтобы насладиться моментом. Было так чудесно, когда он мог делать это каждый день и по несколько часов в сутки, и вправду было очень хорошо. Тогда и трава была зеленее, да и дышалось легче. Конечно, всегда есть вероятность, что глаза изменились и «потухли» те самые огоньки, но шанс, что они вновь загорятся, тоже имеется, правда ведь? — Думал бы быстрее, в таком случае. Вон как с Оскаром хорошо получилось, да, больно и неприятно, правда не всегда сладка на вкус, иногда она противно горькая, что аж блевать хочется. Но главное ведь правда, а уже потом всë остальное, верно? Николас ака солнышко является амбассадором оптимизма и веры в лучшее. Если бы не он, то половина нервных клеток Гедеона давно уже бы были мертвы. Конечно, клетки восстанавливаются, но пока дождëшься, уже снесëшь все накопления. — А если и наша с Люмьером правда будет горькая, а не такая сладкая, как ты мне тут описываешь? — У вас без горечи тоже никуда, но и сладость встречи после долгой разлуки будет. — Николас закатывает глаза и отмахивается от недовольного взгляда. — Не в том смысле, между прочим. Я про то, что вам будет хорошо ощутить друг друга поблизости, поговорить, решить всë то, что накопилось или создало проблему. — Это звучит чудесно, но одновременно с этим страшно и ужасно. Одно другому не мешает, я знаю, но мне так не хочется сказать что-то не то. Я боюсь облажаться опять! — Гедеон выделяет голосом это бедное «опять», словно пытается кому-то доказать, что он уже был никчëмен, и повторяет ещё раз (чтобы закрепить успех?): — Снова... — Вы два влюблëнных идиота, которые говорят мне одно и то же. Вам страшно, и это вполне нормально. Вы можете сказать на эмоциях какую-то чушь, но поверь мне на слово, в тот момент будет абсолютно не до этого. Вы правда влюблены по сей день, и если поговорите… Хотя бы попытаетесь! То придëте к общему, а было бы неплохо ещë и вместе к психологу пойти, тогда вам уже ничего не будет страшно. — Люмьер когда-то хотел на сеанс к госпоже Мейерхольд. Я помню бывал у нас такой разговор перед расставанием. Ты совет дал? — Не помню, но отрицать не стану, возможно и было такое. Твоя психолог — шикарная девушка, и если она принимает пары, что стоит уточнить, то вам считай повезло. — Ты говоришь так, будто бы мы с ним уже сошлись или на пути к такому героическому поступку. — На пути и уже довольно огромном! Ты начал задумываться о разговоре и собираться с духом, мыслями, а он признал мне недавно свою ревность и желание поговорить с тобой, если последнее всегда тараторил, то первое отрицал. Ужас просто! — Иногда мне кажется, что нашим психологом стал ты, но мы приходим поочерëдно и плата снимается с каждого отдельно, так какой прайс там? — Ваше счастье. Мне ничего не важно, кроме твоего счастливого лица, когда ты рассказываешь, как вы хорошо с ним погуляли. Ничего ценнее ваших счастливых и влюблëнных взглядов у меня нет. Я буду хранить эти фото всегда — это моя память. Хитклиф знал, что Николас очень хороший друг, но именно сейчас он понимает, насколько этот друг чудесен. Парень всегда откроет дверь своего дома, поговорит и даст совет, поможет, выслушает. Будет рядом как в трудную, так и в счастливую минуту жизни. Шейл помнил их начало, конец, который теперь кажется временным, помнит, когда и какие слова поддержки говорил. Сейчас снова и снова им помогает, оказывая поддержку и крича: «Я здесь!» — Ник. — Ау? — Я тебе говорил, что ты прелестный друг, и тебя не заменить? — Гедеон… Алкоголь так в голову треснул или правда от всего сердца решил приятностей наговорить? Спасибо, — тянет Ник «о» в последнем слоге, будто напевает. — Раз ты обо мне такого мнения, то хорошо. Больше не буду, так уж и быть. — Ну ладно, ладно, тучка, сегодня ты у меня остаёшься. Выпившего и в ночи я тебя не пущу… Пошли, кровать стелить будем. Мысли иногда сказываются не лучшим образом на всём остальном. Вот Гедеон крутится в кровати уже который час, Ник спит подавно, а Хитклифу никак не удаётся. Оскар, возможно, отстраниться от него, хотя тоже шутка на миллион, ему общаться с Гедеоном уже счастье, что сказать про остальные события можно. Люмьер… ревнует, пытается, старается, но у них ничего не получается, совершенно. Гедеон ушёл год назад, оставив за собой кучу недосказанности и боли, их отношения никогда не имели права быть идеальными, в какой-то степени здоровыми их тоже не назвать, но он любил этого парня, да и сейчас любит. Разойтись было сложно, сойтись сложно, словами через рот тоже сложно, существовать во всём этом тоже… сложно. А что не сложно-то? Ах, да, они же ассоциируются с одним «сложно», но разве отношения бывают лёгкими? Тоже нет, случается ли такое у других пар? Возможно, Хитклиф не знал, в книгах все уходили, не поговорив, в фильмах и слушать друг друга никогда не хотели. Он ещё помнит слова свои: «Бред. Адекватный человек даст поговорить или хотя бы выслушает, а не уйдёт без слов», — а потом сам наступил на эти грабли. *** Дни тянулись как кота… за самое чудесное местечко. Работы было по самое не хочу, хотя после выхода с парочки дней «за свой счёт» работалось значительно легче, спору нет. Оскар пару раз подошёл, уточняя, хорошо ли всё между ними, Гедеон без раздумий согласился и даже пересилил себя, пригласив друга на чай. Вроде бы, всё шло своим чередом и потихоньку налаживалось: Хитклиф теперь стал меньше избегать присутствия Люмьера, чему тот был несказанно удивлён, но рад одновременно с этим. Такую редкость не могли не заметить их зеваки, которым только языками почесать. — Господин Хитклиф, я могу у вас кое-что уточнить? Земля из-под ног пропадает с такой скоростью, что даже свет сейчас позавидовать может. Гедеон замирает, руки прячутся в карманы, сжимая ткань рабочих брюк. Глаза лихорадочно начинают выискивать возможный путь отступления, а голос дрожит так, будто бы он промёрз и сейчас зубами клацать начнёт. Паника охватывает тело Гедеона молниеносно, и он совсем не может описать это чувство. Ему точно нужен внеплановый сеанс у своей психологини. Желательно прямо сейчас, что, увы, невозможно. — Конечно, я вас внимательно слушаю, — он делает огромное усилие над собой, чтобы сдержать абсолютно каждую эмоцию, которая так и норовилась испортить его идеальный образ спокойного и уверенного в себе человека. — Вы сегодня подали документы в наш отдел, но я нашёл несколько небольших помарок в документации, хотелось бы исправить всё на берегу, не обращаясь к высшему начальству. — Гедеон слышал этот голос достаточно часто, особенно когда были крупные собрания и приходилось изредка куда-то выезжать. Лаконичный, без капли теплоты, всё как требует его работа, ничего другого. — Вы всегда можете обратиться к моим помощникам или же секретарю. Она передаст мне необходимую документацию, и я исправлю все ошибки, которые там могут быть. Хитклиф так и не обернулся, ему страшно посмотреть на Люмьера именно сейчас, когда он говорит настолько отстранённо, что выть хочется. Может, это всего лишь из-за работы и того, что они находятся в ужасно общественном месте. Или за эти дни что-то изменилось, но что? Хотя, они последний год человечески не общались, что сказать-то можно. — Я думал, что не стоит вас сильно озадачивать и просто хотел указать на несколько пропусков в подписях и датах, мы можем справиться за пару минут, не хочу задерживать передачу документов в отдел на длительные часы рабочего дня, — Уолдин слегка хрипит, это слышно, сквозь его грубый и до ужаса рабочий голос проскальзывает что-то, что раскрывает рычаги в голове Гедеона, и он немного успокаивается. Хитклиф губы поджимает в тонюсенькую полоску, а на ладонях наверняка уже полумесяцы красуются. Голова предательски начала побаливать, всегда так, если он слишком уж нервничает. Но это же просто рабочий момент, на который он впервые имеет совесть согласиться, а не убегать прямо сейчас, да? Верно. — Тогда прошу в мой кабинет, и прикрывайте двери, сейчас загруженный час, ужасно шумно, — Гедеон как можно скорее залетает в свой кабинет, будто это что-то изменит или даст ему какую-то защиту. Но от кого? От самого себя? Смешно. Гедеон усаживается в кресло, всё так же избегая зрительного контакта и продолжает: — Где ошибка? Давайте мы закончим быстрее, и я не буду вас задерживать. — В глубине души хотелось прекратить весь этот цирк, но они зачем-то его начали, верно? Верно. Уолдин уставший, краем глаза замечает Гедеон — не удержался всё же от лицезрения, — у его коллеги чертовски измученный вид, круги под глазами, вселенская усталость накатила на этого человека без предупреждения и продолжает терроризировать. Да и когда вообще эта скотина о чём-то предупреждать умела? — Ошибка здесь. — Люмьер кладёт папку на стол, а сам пальцем указывает на Гедеона и себя. — Ты считал наши отношения ошибкой? Удар ниже пояса, который больнее всех больных. Гедеон и считать то, что у них было, ошибкой? Да вы шутки шутить удумали, идиотские правда. Шок от первого контакта за такое долгое время меняется на праведный гнев, ибо Люмьер правда сказал такую ересь, что аж плохо стало от собственного существования. — Совсем рехнулся? Никогда в жизни я не буду считать это ошибкой, никогда, — Хитклиф показывает всю свою степень недовольства одной лишь интонацией. — Тогда почему мы пришли ко всему этому? — Голос Уолдина надламывается, подобно тонкому стебельку цветка, но жестом он просит не перебивать. — Почему избегаешь? Прячешься не пойми от кого, или я тебе действительно стал настолько чужим?Ты испарился из моей жизни, даже во снах уже не приходишь. Хитклиф отворачивается, гнев всё ещё сидит с ним, держась под руку, но он притупляется после вышесказанного от Люмьера. И вправду, почему же он будет убегать, вроде взрослый человек, а ведёт себя как малый ребёнок. — Я… я не могу пока тебе абсолютно ничего ответить, это не то место, где я бы хотел выяснять наши отношения. — Гедеон отворачивается, он не может смотреть в это страдальческое лицо. Вот почему он сам пришёл сейчас, зачем именно так всё началось, разве нельзя было немного потерпеть? Господи, Люмьер, за что? — Мне поздравлять вас с Оскаром? Говорят, что вы хорошо сошлись, — вот тут захотелось не «прости» сказать, а стукнуть дабы неповадно было. — Мы с ним исключительно друзья, я не знаю, что тебе сказали, кого ты слушаешь и на кого смотришь, но я действительно ни с кем за этот год не встречался. — Такие эмоции испытывать давно не приходилось, но вот именно сейчас… как никогда. Гедеону даже обидно, что он мог подумать такое про него и Оскара. Идиот. Но и во взгляде Люмьера что-то меняется, видимо обдумывает слова свои, прям по лицу всё видно. Он только сглатывает да взгляд отводит, думает, скорее всего, что же такого ответить, дабы уловить изменения в разговоре. Хитклиф тем временем папку берёт да документы листает. — Я не хочу давить на тебя, колючка. — Прозвище, которым раньше его называли каждый день, с одной стороны — бальзам на душу, а с другой — кипяток и ледяная вода одновременно, окатывает так, что и имя своё забываешь. — Просто и жить так больше не могу, гадая «с кем ты и как ты», если поговорить надумаешь, то я номер не менял. Гедеон хмыкает, видимо, совсем остатки рассудка потерял за этот короткий и до ужаса идиотский отрывок времени, а потом поднимается. — Я прекрасно знаю, писал на этот номер бесчисленное количество раз, но так ни одного сообщения и не сохранил до утра. — Хитклиф горько усмехается, а потом стукает этой папкой по голове Люмьера. — Мы с тобой поговорим. Мне важно знать, что ты не отвергнешь меня. Но не сейчас, молю, дай мне совсем чуть-чуть времени. — Ты всегда должен помнить, что я готов ждать тебя вечно, — тихо отзывается Уолдин, даже не обращая внимания на папку, которой прилетело только что, он молча берёт её и смотрит в глаза напротив, наслаждается. Осмеливается руку поднять и провести по щеке костяшками пальцев, совсем нежно. Что самое удивительное — Гедеон не дёргается, как от огня. — Иногда одной памяти недостаточно, всему свойственно меняться, чувствам и обещаниям тоже. — Гедеон прикрывает глаза, вздыхает так тяжело, что совсем уж невозможно, а потом продолжает: — мне было страшно и будет, но это никогда не значит, что я готов упустить шанс вернуть самую важную часть своей жизни. — Ты всегда можешь позвонить или приехать, я буду ждать и ждать, но если я увижу, что ты счастлив с другим человеком, я не буду больше лезть к тебе, честно. — Люмьер убирает руку, отступает на шаг, а потом ещё и ещё, двигаясь к выходу. Только остановившись возле дверей, он оборачивается: — Я какое-то время правда думал, что ты с Оскаром, и хотел было уволиться, но потом до меня дошло, и я решился на этот поступок чтобы поговорить с тобой, — он смеётся, искренне, впервые за разговор. — Я не могу назвать это чем-то полноценным, но я сделал первый шаг, теперь твоя очередь идти навстречу. Гедеон остаётся один в кабинете, но с полным пониманием того, что наконец-то у него всё в порядке; они поговорили, начали, и вправду это было даже не так страшно. Но пол под ногами подозрительно пропадает, лёгкое будто предобморочное состояние накатывает на него, и он не чувствует своего тела. Пространство меняется с очертаний кабинета на его спальню, дневной свет сменяется на лунный. До него доходит, даже доползает осознание, что это был всего-то дурацкий сон. — Твою мать… Единственное, что получается выдавить у Хитклифа на всю эту ситуацию, он только смог поверить в то, что у них всё налаживается и первый разговор есть. Шаг Люмьер сделал, теперь он позволил Гедеону сделать выбор: сделать шаг навстречу или обернуться и уйти от него навсегда. Но, увы, это всего лишь сон, который никогда в этой жизни не будет явью. А ведь всё было так реалистично, его «колючка» было произнесено так тепло, мягко, заботливо. Возможно, это всего лишь мечтания, которые решили сыграть злую шутку, но… он будет искренне надеяться, что в скором будущем оно станет явью. Гедеон переворачивается на бок, прихватив ещё одну подушку, укладывается в удобнейшую для себя позу и обнимает эту бедолагу, как происходит последний год. Она не выделяет тепло, не обнимет в ответ, не поцелует в макушку с утра пораньше перед тем, как покидать тёплую кровать. Но она есть, и этого пока что достаточно. Но Люмьер был такой настоящий в этом сне, он говорил так… как обычно говорил реальный Люмьер, и это одновременно пугало, но навевало самые тёплые и лучшие чувства, которые пока что были доступны Гедеону. Он начал проваливаться в сон снова, краем уха услышав вибрацию телефона от входящего уведомления, но дрёма победила его, так и не дав добраться до телефона, чтобы посмотреть, кому это он надо в такую позднь. А ведь на утро он уже не увидит сообщение от Люмьера: «Я бы очень хотел с тобой встретиться и поговорить, но боюсь быть отвергнутым». *** — Здравствуйте, господин Хитклиф. — Психолог приходит как всегда вовремя, только на часах подбивает начало и девушка уже входит в помещение. — Здравствуйте, госпожа, — отвечает в своей манере Гедеон. Девушка присаживается в кресло напротив, обычная рутина, которая наблюдается из раза в раз, как они встречаются на сеансах. — Какие события произошли с вами за последние дни? — тоже вполне себе привычный вопрос. — Знаете, я очень продвинулся в плане взаимоотношений с близким другом, мы поговорили, я объяснил ему, что не могу ответить взаимностью, — Гедеон слабо улыбается, в какой-то степени это воспоминание стало действительно чем-то приятным. — И он не убежал, не закрылся, а принял мои слова, и сейчас мы спокойно общаемся. Мои страхи были неверными. — Это большой плюс для вашего пути, господин Гедеон, стало ли после этого легче? — Конечно, мне спокойнее дышать рядом с ним, зная, что границы чётко выведены и молодой человек не обнадёжил себя тем, чего я не смогу дать ему. С пониманием этого жить намного проще, по крайней мере в его компании. — Хитклиф поворачивает голову в сторону окна, погода снова не жалует солнца, поэтому идёт дождь. Спать хотелось неимоверно, если честно. — Вы продвигаетесь в том, что ранее для вас было ужасно страшным, и это правда большой плюс в нашей с вами работе. — Психолог делает заметки в блокноте и продолжает: — это всё, что произошло за неделю? Гедеон хмыкает, поворачивая голову на свою собеседницу и прикидывая, как бы совместить ответ, дабы он получился не слишком длинным, но и достаточно информативным. — Нет, ещё мы были в приюте, и там я увидел кота очень похожего на Люмьера, хотелось забрать это пушистое существо, ибо думал, что мне станет немного легче, но побоялся не справиться. — Вы хотели взять животное только по той причине, что оно напоминает вам о возлюбленном? — Это одна из причин. Этот кот напоминает мне Люмьера, но также вызывает ощущение комфорта и тепла внутри, хочется подарить этому чуду многое, но у меня не всегда есть силы, чтобы себя самого накормить, поэтому я имею некоторые переживания на этот счёт. Психолог не отвечает, задумывается, а Гедеон ждёт ответ. Девушка что-то помечает в своём личном блокноте и, пару минут продержав молчание, которое выдалось слишком длинным, всё же подбирает слова для ответа: — Вы ответственный человек, мистер Хитклиф. И если позволите себе кота, то он уж точно не будет скучать с вами, а также подвергаться голодовке и чему-то ещё. Я более чем уверена, что если вы питаете тёплые чувства к тому существу, то можете забрать его из приюта и дать ему всю свою любовь. Он задумывается. А точно ли сможет? Или девушка просто слишком красивую оболочку Гедеона знает? Хотя, не тут-то было, психолог знает его куда лучше. Он поджимает губы, а шестерёнки в голове крутятся всё быстрее и быстрее, работая как можно скорее, чтобы ответ не заставил себя долго ждать. — Знаете, я благодарен вам за этот небольшой совет, возможно, прислушаюсь и заберу кота оттуда, дабы подарить ему дом, который он заслуживает, — Хитклиф улыбается, всё-таки воспоминания о комочке шерсти навевают комфорт, спокойствие. — Но случилось ещё кое-что, буквально сегодня ночью. — Я буду ждать от вас новостей на нашей следующей встрече, будет интересно послушать, — девушка улыбается, коротко, своей фирменной, но этого хватает. — Да, конечно, я внимательно слушаю вас. — Мне приснился разговор с Люмьером, но всё было настолько реалистично, что я какое-то время не мог отличить сон от реальности спустя пару минут после пробуждения. — Гедеон вздыхает, но продолжает: — Он поговорил со мной, не отталкивал, даже прикоснулся костяшками пальцев к щеке и согласился подождать пару дней. Что вы можете сказать на этот счёт? — После разговора с Оскаром вам стало куда легче, из-за чего хочется как можно скорее закончить это дело и с Люмьером, заведя с ним разговор. — Она устраивается немного удобнее. — Но с Оскаром куда… легче завести диалог, ведь с ним вы постоянно в коммуникации, а вот с Люмьером — нет, вам одновременно хочется, но и страшно, вы не знаете что делать, это видно. — Я могу предположить, что мой мозг просто показывает мне картинку, что всё не так плохо и это работает как самовнушение, но мне показалось это не очень логичным, — вставляет свои пять копеек Хитклиф. — Как таковая защитная реакция, показатель, что всё не так плохо, и если вы поговорите, мир не обрушится. Вы помните Люмьера, и я более чем уверена, что какой он в разговорах тоже, поэтому увидели его во сне как понимающую фигуру, которая никогда не отвернётся, — психолог мягко улыбается, пока говорит последние слова. — У вас сохранились тёплые воспоминания, как и чувства. И не хочется заменить их чем-то новым, волнующим, страшным, зачем? Ведь есть эта тёплая память о лучших временах. — Вы намекаете на то, что мой мозг показывает мне того Люмьера, которого я навсегда запомнил? — Да, ваши переживания по поводу грядущего разговора смешались, и получается такая картинка, но думаю, что она может стать отличным толчком для дальнейших действий, верно? Гедеон только глаза прикрывает, вздыхает и старается информацию как можно скорее усвоить. Он думал в этом ключе и предполагал достаточно смело, что очень близок к правде. Госпожа молча даёт ему время на подумать, за что он безумно благодарен, ибо дальнейший разговор вести без этого было бы ужасно затруднительно. — Верно, после таких моментов появляется какая-то уверенность в том, что он всё-таки тот, кого я помню, и по крайней мере не убежит, не захлопнет дверь, а даст мне поговорить с ним, рассказать всё и наконец-то услышать его ответ. Но я всё ещё боюсь отрицательного результата и окончательного разрыва с этим человеком. Гедеон говорит всё это, не открывая глаз, думает о дальнейшем развитии разговора и о том, куда он его завести хочет. Также вкладочки с Люмьером тоже начинают открываться, и мозг потихоньку запускает такой механизм, который вот-вот взорвётся. — Вы также боялись отрицательного результата с Оскаром, но всё было положительно, ибо вы дороги сердцу этого человека. Вы недавно писали мне, и мы с вами обсуждали то, что вам рассказывают о том, как вы по сей день дороги Люмьеру, а значит, разве будет после такого количества доказательств и хороших факторов что-то отрицательное в вашем разговоре? Она права, если Люмьер так сильно старается, если он всё еще даже ревновать умудряется. Как после такого-то можно думать на отрицательные чувства, если его ждут? Это всё просто самонакрутка. Но теперь появляется ещё один вопрос, который кажется сюрреалистичным. — А если спустя какое-то время я снова… сбегу? Вопрос задан скорее сгоряча, нежели серьëзно, но госпожа напрягается, облокачивается руками об колени и кладëт подбородок на скрещенные пальцы: — Вы для этого тут общаетесь со мной, для этого спрашиваете советы, учитесь, прорабатываете абсолютно всё, господин Хитклиф. За этот год вы не стали идеальным, вы им не будете, но после того как всë решится с вашим любимым человеком, готовы ли вы снова уйти? — Я и до этого был не готов уходить от него, просто мне показался такой вариант более правильным, нежели всë остальное, что я мог себе представить. Разговоры заходили в тупик, спустя время мы всë равно возвращались к тому, с чего начинали, иногда я просто не могу слышать людей. Это ужасно. Психолог мягко улыбается в очередной раз — это её фишка для успокоения клиентов? Она помнит всё, что рассказывал ей Гедеон. Всё же, не первый год они идут свою дорожку и выстраивают доверительные взаимоотношения. Она кивает на его слова и раздумывает над ответом, явно подбирая слова, которые будут более подходящими. — Господин Хитклиф, — говорит она, стараясь объяснить всë наиболее чëтко, — я считаю, что после всего произошедшего вы не будете просто так убегать от Люмьера, как и от других людей. Вы уже не уходите с этого кабинета, а ведëте со мной диалог. Хитклиф вспомнил, что он и вправду уходил из кабинета без объяснения причин, когда просто уже не мог говорить о своих чувствах по отношению к Люмьеру, так было даже в то время, когда они были в отношениях. Гедеон всеми силами старался уберечь всё то, что находилось внутри него и никому не рассказывал. А когда пересиливал себя, то случалась примерно такая картина, которую напоминает ему психолог. — Вы уже перестали убегать, а проговариваете все свои чувства со мной, тут, в этом кабинете. Вы перестали закрываться в свой кокон ещё полгода назад, а чтобы закрыться нужно пережить что-то неприятное, но Люмьер, судя по вашим рассказам, на такое совершенно не способен. Она заканчивает и ожидает ответа Гедеона, параллельно с этим вновь устроившись на кресле поудобнее, ведь до этого позочка была так себе, спина затекла. Он, долго размышляя, уже и знать не знает, что ей отвечать. — Знаете, иногда я просто боюсь оплошать так, как это было с братом. У нас с ним тёплые, насколько это возможно, взаимоотношения сейчас, но раньше всë было ужасно натянуто из-за моей тупости, — Гедеон вздыхает, пятернëй по волосам проводит и продолжает: — я не смог быть идеальным, да что там говорить, сносным старшим братом, и боюсь теперь стать ничтожным и в отношениях. — Вы не должны быть идеальным или сносным, достаточно быть просто собой, в этом мире куча всего, из-за чего люди обычно ссорятся или приходят к недопониманиям. Но за свои года работы я встречала немало таких пар, где один из партнёров попросту боялся того, что делает недостаточно, любит, проводит времени, просто, понимаете, недостаточно хорош во всём. Девушка горько усмехается самой себе, продолжая разговор, ведь Гедеон слишком заинтересовался: — Этот партнёр был тяжёлым в понимании, когда мы только начали видеться, а потом приходит осознание всей проблемы, и всё встаёт на свои места. — К чему вы клоните? — К тому, господин Хитклиф, что спустя годы терапии я повидалась с тысячами людей, у каждого личная травма. Вас могут не понимать, но это не значит, что это вы какой-то плохой, просто не всегда нужно доказывать. Достаточно сложна такая вещь, как понимание. Иногда я не могла себя заставить понять пришедшего, и нам приходилось расходиться. — Психолог кладëт ногу на ногу, поворачиваясь к Гедеону лицом. — Вас тоже не все могут понять, как и вы других, но от этого никто ужасным не становится. Ваш брат не мог понять тогда, но сейчас может, даже если не до конца. А Люмьер не всегда может понять вас, ведь вы рассказываете ему не всё. Я тоже не могла понять своего пациента в том самом начале, ибо знала недостаточное количество информации. Просто нужно говорить, чему мы с вами и учимся, чтобы быть не идеальным, а услышанным. Гедеон впервые за разговор искренне удивился её словам. Он не мог ожидать именно такого красноречивого ответа, хотя, психолог всегда имела способность удивлять Гедеона своим мастерством подбора слов. «Просто нужно говорить, чему мы с вами и учимся, чтобы быть не идеальным, а услышанным.» Он явно распечатает эти слова себе и повесит куда-то в угол рабочего стола, дабы никогда не забывать. Гедеон более чем уверен, что наличие этих слов перед глазами будет ему помогать не убегать от своих страхов и переживаний, а оставаться на плаву с близкими ему людьми. — Но ты имеешь шанс не быть услышанным, если слушает тебя не тот человек. — Такому подвергается абсолютно каждый, после встречи с «не тем» человеком иногда закрываются ещё больше, не в силах перебороть другие противоречивые мысли в своей голове. — Иногда ты сам не знаешь, что встретился «не с тем», идут отрицание и торг, а потом принятие того, что тебя не слышат, как бы ты ни старался донести до человека то, что тебе хочется. Иногда я ощущал себя «не таким» для Люмьера, ведь спустя какое-то время после наших разговоров я снова делал то, из-за чего возникало непонимание. — Что это было, к примеру? — Психолог склоняет голову набок, показывая, как внимательно слушает собеседника. — Он просил не умалчивать, не сбегать от него на работу, но из раза в раз я снова это делал и… — Он переживал за вас, что вы будете в одиночестве справляться со своими тараканами, как это принято называть. Вы не «не тот» человек, а слишком дорогой сердцу молодой человек. — Вы говорите сейчас так же, как мой друг совсем недавно, но спасибо. — Ваш друг знает, что говорить. Будильник звенит: их время подошло к концу. Хитклиф выходит из этого кабинета, даже не подозревая, что тот посетитель, о котором рассказывала психолог, был он сам. Ему дали пример его самого, объяснили всë так, что даже додуматься было той ещё задачей с трудным выполнением. Но Гедеону некогда думать, он, набравшись смелости, решает прямо сейчас отправиться в приют и забрать пушистое создание домой, ведь и дня больше ждать ему не в моготу. Погода просто отвратительная, моросит дождик, из-за чего кудри превращаются за считанные минуты в непонятный вихрь на голове. Ветер пробирает до костей, но Хитклиф, преисполненный своими чувствами, после такого насыщенного сеанса совершенно не обращает внимания на такие незначительные для него вещи. *** Пушистик приживается дома как родной, если это можно так громко сказать. Малышу (который не очень-то и маленькому, но Гедеону полюбилось это ласковое прозвище) нравилось спать на коленях новоиспечëнного хозяина, пушистик оставляет свою шерсть абсолютно везде, но Гедеон не назвал бы это слишком значительным минусом, поэтому он просто убирает это специальными приспособлениями. Но настоящий кошатник поймёт, что если у тебя есть пушистый комочек дома — шерсть с тобой навсегда и абсолютно в каждом уголке. За это время, а прошло с того дня ни много ни мало три дня, к ним успели наведаться Николас с Оскаром и Готье. Последний был ужасно неожиданным гостем парада, хотя Хитклиф такому визиту был несказанно рад. Они поговорили с братом, и это одновременно удивляло и безумно грело душу. Готье уточнил про отношения с Люмьером, как у них всё идёт, ведь Гедеон пару раз упоминал о желании предложить вернуться ко всему, что было, и даже делился страхом отказа. Младший брат был лучшей поддержкой за последнее время: он не давал ему ложных надежд и не навевал мечтаний, как это сделал Оскар, не был слишком самоуверенным, как Николас. Что-то схожее в его словах он мог найти с психологом. Готье, кстати, попросил контакт девушки, к которой ходит брат, ведь самому не помешало бы посещать такое место. Вдруг у них ещё лучше взаимоотношения будут после таких пожертвований. Но и вправду, поддержка со стороны именно его была чем-то из разряда невозможного, недоступного, но очень нужного и греющего душу. Они не могли назвать свои взаимоотношения слишком братскими, слишком хорошими, но сейчас, спустя годы, всë было куда лучше прежнего. Готье теперь не боялся, да и Гедеон тоже, из-за чего разговаривать легче было. У них выстроилась своя цепочка, сложная, но она была, и оба были рады хоть такому героическому поступку ради их будущего. И знаете, иногда после таких встреч безумно хотелось сорваться и поехать к Уолдину поговорить. Ведь терять уже нечего: он в хороших отношениях рад остаться, даже не в романтическом плане, лишь бы остаться и иметь возможность общаться с ним, видеть его поле своего зрения, снова ощущать подколы, желание закатить глаза из-за этого недоумка эдакого, да просто быть с ним, не важно как. В один из таких вечеров парень гладит своего питомца по головушке, а сам прокручивает то, что обязан рассказать Люмьеру, что должен не умолчать, ибо худо самому себе сделает опять. Какие эмоции он будет вновь переживать от этого человека рядом? Мысли вихрем крутятся в голове, не давая ему сосредоточиться на чëм-то одном, прыгают с одной на другую, из-за чего голова уже начинает болеть. — Малыш, как думаешь, он вообще говорить-то захочет со мной? Задавать вопросы коту всегда было и будет нормой. Пушистик пару минут откровенно пялит на хозяина, думает, скорее всего, а не совсем ли он головой рехнулся, раз такие вопросы задаёт? Но всё-таки выдал «мяу», а потом калачиком скручивается и мурлыкать начинает. — Я буду считать, что это ты дал мне положительный ответ, хочется сегодня быть до жути оптимистичным. Сами действия до чёртиков спонтанные и необдуманные. Гедеон готов себя проклясть, ведь даже на алкоголь не смахнуть, в его организме исключительно кофеин. Когда трубку наконец-то поднимают, Хитклиф без раздумий заводит разговор: Гедеон — Если я сейчас приеду, ты откроешь мне? По ту сторону трубки — Двери этого дома всегда будут для тебя открыты, я жду. Разговор заканчивается, толком не начавшись, но Гедеон, аккуратно убирая на подушку пушистое существо, срывается с места и бежит собираться, параллельно вызывая такси, чтобы не задерживаться абсолютно ни в чëм. Сейчас этого делать катастрофически нельзя. Мозг внезапно принимает то решение, которое он откладывал последние месяцы в самый дальний ящик под тысячей замков, и ему совсем не хочется упустить возможность, чтобы всё-таки исполнить это и больше никогда не жалеть о том, что он не сделал. Встреча с этим человеком представляется по-разному. Гедеон думает, что упадёт в обморок, как только услышит голос, увидит его вживую рядом, так близко, как не подпускал к себе последнее время. В голове постоянно был такой круговорот мыслей, что он не успевал отличить реальность от того, что действительно может произойти. Но вот они стоят друг напротив друга, дверь квартиры Люмьера открывается шире. Хозяин пропускает неожиданного гостя, всё ещё хлопая глазами, хотя казалось, что он первые минуты совсем не моргал. Как только дверь за спиной закрывается, каждый из них глубоко вздыхает, никто не находит слов, которые можно было бы подобрать в такой ситуации. Люмьер — в полной растерянности, ибо сколько раз он писал Гедеону ночью, но всё удалял и никогда не заходил до такого. Гедеон — тоже в растерянности, но он просто не ожидал от самого себя такого поступка в ночи, когда ему нужно спать и видеть сны либо с очень хорошим концом, либо мучиться от кошмара, который накрывает с головой. Хитклиф хмыкает, поднимает взгляд снова, на глаза наворачиваются слёзы, непонятно от чего. Они даже поговорить не успели, а уже такая реакция. Руки приходится спрятать в карманы, чтобы случайно не потянуться, ведь желание прикоснуться слишком сильно, что сдерживаться ужасно сложно. И, видимо, непосильно для Уолдина. — И ты даже не спросишь меня, что я здесь забыл? Голос предательски дрожит. Хитклиф перестал себя контролировать, как только сел в такси и назвал адрес, куда его надобно доставить. Точнее, нет, ещё задолго до этого, когда спросил у своего питомца, не откажут ли ему. Коту спасибо, кстати, правым оказался. Эмоции смешиваются со всем, делая нехилый такой коктейль. — Я слишком рад тебя видеть, чтобы начать с порога доставать глупыми вопросами. — Уолдин поднимает руку и заправляет прядь выбившихся волос Гедеона за ухо. — Проходите, господин Хитклиф, чаю? И именно в этот момент Гедеон понимает, как сильно оплошал год тому назад. Квартира милая, уютная, но видно, что Люмьер не очень сильно беспокоится о комфорте, безделушках и чëм-то ещё. Всё осталось так же, как и было, когда Гедеон уходил. Сердце предательски защемило, губы превратились одну тонкую линию, показывая весь спектр негативных эмоций от этих ощущений. — Так что, чаю? — А ты готов провести длительный разговор за чашкой чая? Люмьер ничего не отвечает, видно, что ему ужасно больно от чего-то, будто бы парень ожидает самого худшего варианта событий, но старается держаться. Достаются две чашки, с заварника наливается крепкий чёрный чай, а между делом Люмьер говорит: — Не стой столбом, присаживайся. Гедеон хмыкает, присаживается на мягкий стульчик и прокручивает в голове все возможные варианты развития их разговора, пока Уолдин не начинает первым, сразу в лоб: — Скажи мне, вы с Оскаром в отношениях или нет? Хитклиф было подавился от такого заявления. Это как укол и обвинение в измене, не меньше. Такое ощущение и палкой не прогнать, а он в лоб спрашивает. Но они с Люмьером сейчас не в отношениях, по факту, почему тогда неприятно стало? Неизвестно. — Ты совсем что ли? Только если в дружеских. Люмьер смеëтся, гора с его плеч улетела сразу после ответа Гедеона. Ему стало так легко и спокойно жить именно в этот момент, что казалось, будто он готов абсолютно ко всему в этой жизни. — Знаешь, я ещё никогда не был так искренне счастлив за последний год, как после этих слов. Теперь я готов к любому разговору с тобой, колючка. — Люмьер ставит две чашки на стол, достаёт шоколадку с шкафчика и кладёт её на стол. — Я теперь не знаю, что говорить дальше, — обхватив чашку руками, признаëтся Гедеон. — То, что у тебя на душе. Я слушаю, Гедеон. И Хитклиф, подняв глаза на него, улыбается мягко, совсем не так, как может приподнять уголки губ другим людям, он искренне дарит всë возможное тепло этой улыбкой. — Знаешь, за этот год произошло кошмарное количество событий, но главное из этого всего не то, что произошло, а то, что я ужасно скучал по тебе. Понял давно, какую ошибку совершил, но никак не мог пересилить себя и приехать сюда, я правда несколько раз порывался, но так и не доехал до твоего дома, ибо струсил, — он отпивает чай, ждёт возможного ответа Люмьера, но парень внимательно слушает его. И Хитклиф продолжает о страхах, о том, что тревожило его последний год, из-за чего он убежал от этих отношений и почему считает себя таким идиотом, что даже не думает о возможном возвращении отношений. Ему хочется хотя бы вернуть общение, для начала. Уолдин всё это внимательно слушает и думает над ответом, когда Гедеон начинает тараторить слишком быстро, а эмоции берут верх над ним, то Люмьер «заземляет» его, касаясь пальцами запястья, просит в глаза посмотреть, остановиться. Они молчать не могут долго, теперь наговориться просто не удастся. — Тише, колючка, тише… Я не выгоню тебя отсюда, я не обижен на тебя за этот уход, я понимаю, что ты закрывался долгое время, мы с тобой много не виделись из-за моего отъезда, и ты не привык со мной разбираться абсолютно во всëм, что тебя тревожит. Это нормально. — Люмьер, ты топчешь себя этими словами, оправдывая меня и мои поступки по отношению к тебе, а они ужасно неправильные, и ты не должен говорить мне так только для того, чтобы успокоить. Люмьер поджимает губы, пальцы свои и Гедеона сплетает в замок. Ужасно тактильный кот добрался до главного человека, которому всегда хотелось всего себя без остатка отдать. — Я верен тебе, ибо люблю. Я готов оправдать каждый твой поступок, который смогу, ведь ты важен мне. Я не топчу себя этим, ибо вижу, как тебе больно, и ты сожалеешь о содеянном. Гедеон Хитклиф, я ревновал тебя к каждому, кто потенциально мог занять моё место, каждый раз переживал за тебя, когда ты долго не уходил на выходные. Писал тебе каждую ночь, практически, но удалял сообщение спустя несколько минут. Я ждал момента твоего появления в моей жизни больше всего на свете, ведь люблю и верен в первую очередь себе и своим чувствам. На глазах у каждого из них наворачиваются слёзы, радости или боли от прошлого не знает никто из них. Гедеон неотрывно смотрит на Люмьера, пытаясь найти хоть частичку вранья, которая поселила бы в нём ворох тревоги, но этого не было. Уолдин говорит чистую правду, так уверенно, что сомнений не оставалось совершенно. Когда ты уходишь от любимого человека, то сравнивать это с какой-то одной болью невозможно, все чувства разом ударяют в каждую частичку тела, и тебе ужасно противно от самого себя, своих действий, решений. Гедеон примерно так себя и ощущал, когда уходил от Люмьера, когда дверь этой квартиры закрывалась за его спиной. Они прожили этот момент в своей жизни и постараются забыть его как самое страшное, что когда-то встречалось на пути. Хитклиф безумно хочет очутиться в объятиях парня, когда-то своего парня, но разговор все ещё не окончен, и точки над i не расставлены. — Разве после всех моих действий ты будешь не против… попробовать отношения вновь? После этого вопроса Люмьер улыбается во все тридцать два, поднимается из-за стола и Гедеона к тому подбивает. Разница в росте невелика, но приподнять подбородок, чтобы смотреть прямиком в глаза, надобно. — Только если не сейчас, а через какое-то время, когда я куплю новые кольца и подарок для тебя, не хочу начинать всë так, в квартире и после таких разговоров. Теперь очередь Гедеона улыбаться, как будто самое лучшее в этой жизни он уже получил. Люмьер наклоняется ближе, чуть ли не в самые губы произнося: — Если ты сейчас откажешься подарить мне примирительный поцелуй, то я… Но договорить не успевает, его притягивают и напористо целуют, чтобы не повадно было, ещë и губу прикусили, сразу же ранку зализывая за собой, извиняясь. Наконец-то они ощущают друг друга рядом, неужели вернулись поцелуи с борьбой за доминирование и периодами стальной хватки на талии, оттягивание волос и близость до такой степени, что оба пропахли одним запахом. Семейным, каким-то своим, кой вытравить невозможно, как и друг друга из совместной жизни. Поцелуй прерывается под громкий мяу пушистого существа. Хитклиф обнимает Люмьера, пытаясь насладиться моментом, но не сдерживается и оборачивается на кота. Пушистый, белый, грациозный кот с чудесными серо-голубыми глазами сидит и смотрит на своего хозяина, а также на какого-то прокажëнного, которого кожаная кормушка обнимает. — Это?... — Мой кот, Део, я приютил его себе, когда мы с тобой разошлись на время. Николас предложил мне обзавестись таким сожителем, чтобы окончательно не сойти с ума. — Теперь вся наша компания стала заядлыми кошатниками… Могу только поздравить и представить наши будущие разговоры. — Вся? Я знаю только Оскара и Ника, — Люмьер вопросительно смотрит на Гедеона. — Дня три назад я приютил одного кота, который до жути напоминает мне временами бесящего молодого человека, но я его… люблю. Люмьер смеётся в голос, прижимая к себе ближе, а потом вновь целует с новой силой, такой счастливый, будто Гедеон сказал не слова о любви, а что-то сверх из реальности выходящее (так оно и есть, на самом деле). Но им приходится прерваться, ибо ещё одно протяжное «мяу» и дом обещает быть разгромленным.