[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Вообще-то, он должен бы был уже научиться относиться к своим обязанностям серьёзно. Он же взрослый и самостоятельный бог, выпущенный в свободное плавание несколько тысячелетий назад.              Ага, два раза.              Так его и отпустили на все четыре стороны на любой доступной скорости.              «Джон, иди туда»; «Джон, передай это»; «Джон, следи за сделками»; «Джон, смотри за дорогами.» И Джон шёл, передавал, следил и смотрел, так, как получалось. Не его вина, что далеко не все люди в состоянии прочесть несчастные бумажки или посмотреть по сторонам. Они же, люди, давно все образованные, что им мешает относится немножко, самую капелюшечку, внимательнее к своей жизни? Несколько веков назад хоть оправдания были: договоры заключались на словах, дорог толком не было, только направления, а сейчас что? Почему чуть что, так Джон сразу хитрый, а?              Вот будто надо Джону самому себе работу создавать?              Нет, одну конкретную работу он всегда делал с превеликим удовольствием, однако не то чтобы ему требовалось делать что-то для этого — сколько он себя помнил, люди всегда увлечённо всё делали сами: резались, рубились, кололись, травились, падали, душились и тонули. Потом добавилось ещё несколько неувлекательных и непривлекательных способов смертоубийства, но суть осталась та же: люди любили помирать, если судить по тому, как старательно они этим занимались.              В общем, нормально он своей работой занимался, несколько тысяч лет никто не жаловался, что началось то? Другая история, что не могли толком догнать и высказать неудовольствие, но все же знали, что ему всё мог передать Саймон?              К Саймону, правда, ходили только в крайнем случае.              Джон этого категорически не понимал, но всей душой одобрял — нечего рядом с Саймоном отираться, он и сам, где и как надо оботрётся. Переоденется только, Саймон современные веяния не особо жаловал. И чем ему джинсы не нравятся? Вон как хорошо всё обтягивают и подчёркивают. С другой стороны, он и в эпоху лосин смотрел выразительно-неодобрительно. Зато хитон его прекрасно устраивал, с Джоном в хитоне он мог и поговорить, даже рассказать что-нибудь.              Установленная методом научного тыка, как сейчас было принято говорить, форма одежды и самому Джону нравилась — навевала воспоминания о бурной молодости, о временах, когда богам было принято поклоняться, а не констатировать, что раз существование доказать не можем, то и несуществование — тоже.              Куда скатились учёные, а? Какие были времена, какие были люди, какие были аудитории! Одно удовольствие сидеть и слушать на открытом воздухе баталии и препирательства о бытии и катетах, периодически перетекающие в хорошую такую драку. Кёниг, правда, не нравилось, говорил, что «всё не то и не так», но лично Джона это прекрасно устраивало.              Новомодная академичность была невыразимо скучна и посредственна, хотя давала плоды куда быстрее, чем философские размышления длиною в жизнь. С этим Джон уже не мог поспорить.              Зато с чем мог и собирался — так это с претензиями к его труду! Серьёзно, лучше него работали разве что Кёниг и, традиционно, Прайс, но этим пойди и попробуй высказать, пусть даже и благодарность.              В общем, вместо своей непосредственной и крайне любимой работы, Джон не особо торопился на головомойку в исполнении Шепарда. Что возразить богу, швыряющемуся на досуге молниями и больше уже толком ничем и не занимающемуся, Джону было, главное — успеть вовремя открыть рот.              Рот-то открыть Джон успел, а вот высказать ему в итоге было нечего. Потому что можно было, собственно, сказать на вот такое?              — Джон, мы многие тысячи лет терпели это непотребство, — Шепард восседал на золотом троне, окружённый нимфами, одетыми как земные секретари. — Мы закрывали глаза на твоё детское баловство в глубокой надежде и с огромными чаяниями на твоё взросление. Мы смиренно ждали, что ты образумишься и одумаешься, перестанешь, наконец, позорить благородное имя греческого божества. Мы давали тебе неограниченное количество шансов, открывали тебе пути в благороднейшие дома и семьи. Мы одарили тебя возможностью нести наше слово и просвещать людей, общаться с лучшими умами своих эпох. А ты? Чем ответил нам ты? Что ты дал нам на наше безграничное великодушие? Как ты поступил с нашей беспредельной добротой?              Только по выразительному покашливанию и круглым глазам одной из нимф Джон понял, что это перерыв в пронзительной речи, в который он должен начать искренне извиняться и нижайше молить прощения за — а за что, кстати? Если обобщать, то выходило, что неблагодарный труд Джона тут классифицировался как дар, за который он должен был — что? Общаться с кем-то конкретным, если судить по мимолётному упоминанию умов эпох?              Молчание затягивалось, натянуть виноватое лицо не получалось, в первую и единственную очередь потому, что Джон не понимал, о чём шла речь. Никакое лицо, кроме недоумевающего, натянуть не получалось, если честно.              — Дражайший мой брат, — Филипп выступил из-за трона отца и почти величественно прошествовал к собственному. Если бы от него не несло вином даже на том расстоянии, на котором стоял Джон, выход мог бы выглядеть даже торжественным, но не свезло, не фортануло, и он споткнулся на первой же ступеньке из двух. Развалившись на троне, он возобновил речь. — Дражайший брат мой, наш величайший отец пытается донести до твоего скудного ума мысль, что круг твоего общения может влиять на, эту, ауру? Образ?              — Репутацию, — громким шёпотом подсказал ему Газ, почти не скрывающий подрагивающей улыбки.              — На репутацию всего пантеона, — закончил Филипп. Возможно, он хотел сказать что-то ещё, но пришлось нелепо клацнуть зубами, когда Шепард повелительно махнул рукой.              — Дитя моё, — он подался на троне вперёд, пытаясь изобразить грозное нависание. — Сын мой, твоё необдуманное поведение, твоё бесконечное непослушание, твои сумасбродные поступки бросают тень на всю нашу семью.              И он снова замолчал, видимо посчитав свой спич оконченным, но у Джона только прибавилось вопросов. О чём они говорили? Почему Газ выглядел так, словно всё происходящее было цирком, устроенным лично для него? Почему Роуч едва ли не спрятался за трон, подрагивая в плечах от смеха? И если Шепард формулировал свою мысль так, словно его осуждала вся семья, то где она вся? Даже Кейт не пришла, а уж если кто-то реально накосячил — она первая высказывала своё неудовольствие.              — Может, вы перестанете говорить загадками, достойными Жака Фреско? — нервы у Джона, хоть и божественные, но всё-таки немного жизнью потрёпанные. — Я ничего не понял из того, что здесь было сказано.              На лице Шепарда отразилось выражение, словно Джон сейчас взял да потоптался по любимым коврам и шелкам отца двести лет не мытыми сапогами. В душу плюнул, так сказать, подтёрся его парадным гиматием и сунул его к чистым, свалив всю вину при этом на Филиппа. Как будто в реальности всё не было строго наоборот.              — Неблагодарное дитя! — в ухе зазвенело. — Ты совершаешь непростительную ошибку! — дзынькнуло во втором. — Как ты смеешь говорить с нами в подобном тоне, как смеешь ты выражать непростительное неуважение своей семье! — звуковая волна оглушила, но, когда Джон смог проморгаться и избавиться от гула в ушах, Шепард продолжал орать. — … твои встречи с этой подземной швалью, приспешником Аида! Мы требуем, чтобы ты обдумал и сменил свой круг общения!              А, так все претензии были к Саймону. Старые баталии с братом и ненависть, расходящаяся на всё его дело и его помощников.              Стоп-стоп-стоп, как Шепард назвал Саймона?              — Повтори, — с губ сорвался сдавленный шёпот.              — Тебе необходимо одуматься и сменить…              — Что ты сказал про Саймона?              Кажется, Шепард не понял реакцию Джона или слишком сильно удивился тому, что его кто-то посмел перебить.              — Какая разница? Я говорил не об этом!              — А я об этом! — бешенство вскипело в крови, спокойные, до того, крылья неистово захлопали, приподнимая Джона. — Ты не имеешь никакого права так говорить ни о Саймоне, ни о Прайсе! Что ты делал последние пару тысяч лет, кроме как развлекался и плодил ещё больше детей? Пока они занимались своей работой без перерывов и выходных, что делал ты? Пил и трахался! Не тебе заикаться о достойном и недостойном, именно тебя люди ни во что не ставят! Тебя, а не их! Не смей мне рассказывать про дары и репутацию, я всю жизнь только и делаю, что выполняю твои поручения!              — Как ты со мной разговариваешь? Я верховный!..              — Ты посмешище последние лет десять, — кипевшая в душе буря начала успокаиваться, Джон мягко приземлился на ноги, кивнул Роучу и Газу. — Люди начали открывать глаза. Рад был повидаться.              Джон бы с удовольствием хлопнул от всей души дверью, только ее не было, поэтому пришлось степенно спускаться по лестнице, только на середине сорвавшись в полёт. Он думал, что начал отходить, но одна мысль про слова Шепарда всколыхнула в нём всё снова. Колючий комок из злости и раздражения ворочался в груди, заставляя вспоминать по кругу каждую сказанную букву и интонацию. Сразу же набежала ещё тысяча идей, что Джон мог сказать, какие бы слова точно проняли Шепарда, после чего он бы одумался и забрал бы свои нелепые требования. Здравая клеточка мозга нашёптывала, что ничего не поможет исправить ситуацию, что эта ненависть — слишком застаревшая штука, чтобы один только эмоциональный разговор мог повернуть всё на сто восемьдесят градусов. И, уж точно, он не смог бы поменять мнение Шепарда о небогах.              Но было бы замечательно, да.              Хлопая крыльями почти остервенело, Джон долетел до берега Стикс, к причалу.              Лодка была там, очередь — тоже, и даже гребец в тёмных одеждах был на месте. Хоть что-то было стабильно-хорошим.              Джон перелетел через очередь и почти плавно приземлился рядом с Саймоном, успев порадоваться, что на головомойку он явился в традиционном наряде.              — Саймон, дружище, как жизнь? — всё тело ещё подрагивало после вспышки гнева, по мышцам будто бежали разряды. Джон пытался задавить остаточное недовольство куда подальше, не желая нести его к Саймону. Не с такой причиной злости. — Прайс работает, река течёт, Цербер скучает?              — Да, Джон, всё по-старому, — Саймон не обернулся на него, занятый сбором всякого. С новым временем и класть в гробы стали новую дребедень. Чем только мертвецы не расплачивались! Хорошо, если это были старые добрые монетки, пусть и с другой чеканкой, но Джон знал, что приносили даже материнские платы и штукенции, с помощью которых теперь курили. «От чего померли, тем и платили», — как заметил сам однажды. — Что-то случилось?              Джон сморщился. Делиться таким с Саймоном не было никакого желания, но, как не менялась его одежда, так и не менялись привычки. Не отстанет, пусть и в своей манере, пока не узнает. Попытаться, однако, стоило.              — О чём ты? — Джон в дурной надежде добавил в голос игривых ноток. — Смотри, новый хитон, Газ подарил, — он повертелся, демонстрируя выбор брата, пытаясь сделать движение достаточно резким, чтобы открылись бёдра. – Как тебе?              — Все твои хитоны подарил Газ, — действительно, он же единственный в семье с чувством вкуса. — Не увиливай.              Джон пытался, ладно?              — Произошла некоторая размолвка с Шепардом, — если уж совсем скрыть не получится, то хоть размазать, вдруг не заметит? — Он высказал своё «фе» мне, а я — ему, — Джон прошёлся по деревянному настилу, старательно изображая безмятежность. — Дверью я не хлопал, но последнее слово осталось за мной!              — Джонни, — это надо было запретить, как современное читерство. Саймон обернулся на него, и вся очередь замерла. — Конкретнее.              — Да ничего такого, не в первый же раз, — не мог Джон противостоять ни прямому взгляду, ни интонации. — Хорошо-хорошо! Не сошлись во мнениях о моём, эм, назовём это «выборе», кандидатов для взаимодействия.              — Из-за меня, полагаю, — проницательности Саймону было не занимать. Он вернулся к душам и их плате — Говори так, как есть.              Джон не хотел говорить так, Джон вообще об этом говорить не хотел, если уж на чистоту, но кто б его спрашивал. Да, Саймон?       Джон перелетел к дальнему концу лодки.              — Шепард считает, что моё общение с тобой портит репутацию всего пантеона, — Джон сказал это едва слышно, отвернувшись, но Саймон всё равно услышал.              — Но ты здесь, — шагнул в заполненную лодку, взял весло, оттолкнулся от берега. Джон привычно качнулся, зажевал губы.              — Но я здесь, — Джон не хотел продолжать. — Давай о другом? Ты возишь айтишников, фрилансеров и блогеров. Не пора ли и тебе обновить гардероб? Хочешь, Газа попрошу, он подберёт?              — Я знаю, — Саймон грёб равномерными отточенными движениями и хотел продолжать. — Шепард приходил к Прайсу, требовал, чтобы меня сменили.              — И как? — Джон нелогично забеспокоился. Переживать об этом точно не следовало, кто-кто, а Прайс своих защищал до последнего и до сих пор управлял своим царством.              — Я здесь.              Действительно.              Джон фыркнул, перелетел, встал на нос лодки ровно перед Саймоном. Хотел пошире расставить ноги, но переступил, приподнялся на носочках, чтобы смотреть в глаза, но всё равно был ниже. Пришлось задействовать крылья и подстраивать их движение под скорость реки.              — Тебя это не беспокоит? — вырвалось взволнованным шёпотом.              — Меня — нет, — в глазах Саймона плескалось что угодно, но не спокойствие. — Я бы хотел сохранить наше общение, но согласен на любое твоё решение.              — Я… — сердце глухо забухало, подскочило к горлу, предательски вспотели ладони, — я тоже.              Больше всего Джон хотел сохранить с Саймоном хотя бы общение. О чём-то большем было страшно даже мечтать, но остаться без его рассудительности, без его спокойствия, без его глаз и мягкого взгляда было невыносимо. На миг Джон представил, что приходит, а на месте Саймона кто-то другой, безликий и чужой. Стало жутко. Крылья сбились с выверенного ритма, Джон просел, будто в воздушной яме, ударился об лодку и почти кувыркнулся назад. Раздался громкий всплеск и сильные руки притянули его обратно.              Джон проследил, как по течению медленно уплывала шляпа Саймона, с приделанной к ней маской. Руки вокруг талии закаменели, и Джон зажмурился, вжавшись в плащ лицом.              — Я не смотрю! Не смотрю, — повторил это громким шёпотом и прижался сильнее, чтоб наверняка. Саймон медленно вдохнул и выдохнул, всколыхнув волосы на голове. Крылья стыдливо поджались, щекоча затылок.              — Ты представляешь, что бы с тобой было, упади ты в Стикс? — не искажённый ничем голос оказался глубоким и хриплым. Чистым. Джон теперь не знал, как интерпретировать интонации, и предпочёл сжаться сильнее. — Что было бы со мной?              — Выдохнул бы спокойно? — Джон вскинул голову, хотел найти глаза Саймона, но вовремя зажмурился, успев зацепить только подбородок и шрамы на нём.              — Какой ты дурак иногда, — чужое дыхание коснулось губ. — Какой же ты…              Саймон не закончил — Джон подался вперёд, прижался к чужому рту, напуганный собственной смелостью, но полный решимости. Контакт не продлился и секунды, Джон оторвался первым и снова спрятался в чужой одежде.              — Вот теперь можешь топить, — надо, наверное, было сказать что-то другое, но мысли бегали заполошными зайцами, не давая выловить ни одну.              — Джонни, — широкая ладно накрыла шею, надавила, и Джон выпрямился. — Открой глаза.              Джон открыл глаза.              Саймон, оказывается, был красивым, на его, Джона, взгляд. Немного вытянутое лицо, сплошь покрытое шрамами, но ничуть этим не испорченное, узкие губы и самые притягательные в всём мире глаза.              Джон, может, и рассмотрел бы больше, но глаза вдруг стали близко-близко, так, что можно было разглядеть прожилки на радужке, и Джон решил, что лучше он утонет в поцелуе.              Мягком и медленном, одними губами, но самом сладком за всю его жизнь.              — Это, вау, — всё, что смог пробормотать, пока Саймон гладил его лицо кончиками пальцев. Куда разбежалось всё его красноречие, все слова и буквы?        — Эй, во главе, — вот к этой душе, видимо, убежали, — вы там свою гей-драму заканчивать будете?