[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Репетиций в жизни Джона было не так много, но эта рисковала занять гордое первое место в грустном списке из трёх пунктов. С двух из них Джона выгнали ещё в школе, третьей была эта. Выходило всё так, что каждая заняла бы призовое место, но Джон отдал бы все медали текущей. И было тому несколько причин, разных настолько, что было бы смешно, не будь всё так плохо.              Во-первых, каждый человек на всей грёбаной базе нашёл минутку сунуть нос в актовый зал. От поваров до генералов, разве что Ласвэлл не было. Плестись вчера до дальнего полигона им было влом, а вот дойти до первого этажа крайнего здания, даже если им надо было быть на том самом полигоне — нет. Джон мог бы поклясться на Библии, что некоторые лица он видел впервые, а память у него была хорошая.              Во-вторых, был Гоуст. Лейтенант Саймон «Гоуст» Райли, обладающий невероятно высокими навыками сапёра, ближнего и дальнего боя, партизанской деятельности, снайпера высшей квалификации и выживальщика, способного выйти из Сибири, имея при себе ветку и листик с ближайшего дерева… И ещё бесконечный список умений. Так вот, вдобавок он умел ходить на каблуках. И делал это настолько же хорошо, как и всё перечисленное до этого, о чём не забывал напоминать себе Джон.              В-третьих, был сам Джон, не способный, оказывается, отвести глаза от чьих-то ног. Открывать в себе новые фетиши было невероятно увлекательно, но Джон предпочёл бы несколько другую обстановку и более ограниченный набор людей. Один на один, так сказать, а не под пристальным наблюдением, всей, мать её, базы!              Джон дёргался на каждого входящего человека, уже точно зная, что никому и ничего в зале на самом деле не надо. Предлогом стала просьба принести стулья, стоявшие у стены с момента появления самого Джона на базе. Но люди продолжали и продолжали идти, в какой-то момент даже перестав притворяться, что им что-то нужно. Так и заглядывали в зал каждые несколько минут. Самые нерешительные — просунув голову в щель и изобразив неумелую слежку, а самые наглые проходили и садились в кресла.              Наверное, Джону следовало благодарить неизвестно кого за то, что все эти люди хотя бы ничего не комментировали. Иначе он бы за себя не ручался. За Саймона — тем более.              За нервы Саймона, ходившего по сцене в юбке и в сотый, кажется, раз повторявшего одни и те же фразы с интонациями, достойными айсберга, не поручился бы сейчас даже Прайс. Это становилось всё очевиднее каждый раз, когда люди начинали засиживаться, а лицо кэпа становилось всё добрее и добрее.              Джон был уверен, что ещё чуть-чуть, и Прайс начнёт раздавать людям улыбки, ранее адресованные разве что Макарову. Гвозди и сковорода его праху.              На что Джон точно больше не рассчитывал — так это отрепетировать всё за один день.              Конечно, была слабая надежда. Робкая её струнка, жалобно дребезжащая часов до одиннадцати и звонко порвавшаяся в три.              Они даже не дошли до сцены вызволения Рапунцель из башни, а впереди ещё было противостояние Максимуса с Готель и пафосный отъезд в закат, но нервы уже не выдерживали. Потому приходилось придумывать себе какие-то занятия, одно нелепее другого. В очередной попытке воткнуть перо в шляпу ровнее, чтобы не лезло в глаза, Джон лишился его; узнал, что кресел в зале ровно восемьдесят восемь, стоят они в восемь рядов, по одиннадцать штук в каждом. Стало ясно, почему каждый раз приставляли стулья: персонала на базе, сгоняемого в это место, было сильно больше.              В какой-то момент Газ нашёл бутафорские мечи, вручил один Джону, и после этого каждый вынужденный перерыв они пытались изображать фехтование. Навыки работы с длинными палками в качестве орудия убийства были у обоих, а вот умение красиво размахивать деревяшками с рукоятью и орнаментом — нет.              Джон вспомнил несколько движений из какого-то фильма и пытался их воспроизвести, Газ ругался, что они не джедаи, а средневековые рыцари, Джон отвечал, что один из них — дама, Прайс называл Газа ситхом, выгонял очередного гостя и виток репетиции повторялся.              Газ с пыхтением и чертыханиями взбирался на свою верхотуру, высовывался из окна, говорил очень чувственную речь и смотрел вдаль с печальным видом. Под красивую музыку из-за кулис выходил Саймон, просил Рапунцель спустить свои волосы, взбирался по верёвке наверх, после чего начинался диалог про мечту Рапунцель нарисовать фонарики особой краской. Готель соглашалась, спускалась обратно и уходила за кулисы. Подсматривающий за этим прекрасный принц подходил к башне, снова просил спустить волосы, повторял трюк Матушки и заводил с Рапунцель разговор о внезапной, как понос, неземной влюблённости.              Так это должно было выглядеть, но каждый раз всё шло известным образом. Зато варианты были уникальные.              Первые несколько раз Газ пытался изобразить пафосное падение, пока Прайс не пригрозил, что пристегнёт его к чёртовой лестнице наручниками, а ключ отдаст Саймону. Следом наступил виток попыток Кайла не смеяться во время монолога Рапунцель.              В первый раз он выдал:              — Сижу в этой башне, без чая и хуя.              Во второй:              — Сижу я в башне, где люди не знают обо мне, лишь ветер ласкает меня между ног.              В третий:              — Я сижу в башне, где обо мне знает лишь ветер. Матушка строга и бывает жестока, но она прожила долгую жизнь и явно видела в ней не один член — как-то же я появилась.              …              — Я сижу в башне, где обо мне знает лишь ветер. Матушка строга и бывает жестока, но она прожила долгую жизнь, и я знаю, что иначе нельзя — мир несправедлив. Иногда я гляжу в даль и думаю: неужели не видеть мне в жизни члена?              После очередной шутки, связанной с половыми органами, Прайс пригрозил, что после следующей пойдёт лично искать того, кто будет испытывать интерес к тоске Кайла по члену. Газ внял и выдал:               — Я сижу в башне, где обо мне знает лишь ветер. Матушка строга и, бывает, жестока, но она прожила долгую жизнь, и я знаю, что она права и иначе нельзя — мир несправедлив. Иногда я гляжу в даль и думаю: неужели не видать мне свободы? Неужели свобода — это шагнуть в окно, не зная, поймают ли меня? И всё же я верю — однажды я распущу косы не вниз, а в небо, — и состроил мину, будто увидел бездомного щенка. Прайс не стал ничего исправлять и махнул Саймону на выход.              — Рапунцель, Рапунцель! Спусти свои волосы! — Газ выкинул в окно верёвку. На первом же касании, оказалось, что она ни к чему не привязана. — Ты издеваешься?              — Прости, Гоуст, прости, я сейчас, — Кайл заскрипел перекладинами лестницы. Подобрал верёвку и вернулся обратно. — Всё! Всё, теперь точно привязал.              Саймон дёрнул, проверяя. Верёвка держалась и даже не вывалилась под весом Гоуста. Джон мог только предполагать, что Кайл всё происходящее растягивает с каким-то умыслом, но вот с каким — на ум не шло.              — Милая, я дома, — Саймон завис на верёвке под окном. Юбка у него задралась и стало видно, что нацепил он её поверх карго-брюк. Сочетание с туфлями было просто убойное — резинка поднялась к середине голени, туго её обхватывая и открывая прекрасный вид на торчащие косточки. Джон на них бесстыдно залипал. — Как прошёл твой день?              — Ах, Матушка, — Газ высунулся из окна, вертя в руках перо с павлиньей жопы. — Это был невероятно долгий день, но я сделала всё, что вы сказали — гашиш полила, снюс сварила…              — Газ! — Прайс был на грани активации режима ярости, а это ещё очередь не дошла до появления Джона. Кто-то хлопнул дверью. Предыдущий посетитель был изгнан с позором ещё до начала речи Газа и вряд ли бы он рискнул явиться вновь. — Кто?!              Прайс развернулся. Рядового с бумагами в руках едва не трясло, когда кэп пошёл к нему навстречу. Джон успел прикинуть, что он имел шансы свалить, но в руках, видимо, было что-то действительно важное, а не как у всех остальных.              — Во-вот, — он протянул ему ходящий ходуном планшет. Видимо, парня успели накрутить ещё до Прайса. — П-просили передать. И-и расписаться за получение.              Капитан оставил размашистую подпись и указал рядовому на выход. Того вымело.              — Продолжаем! — и сел в первый ряд, вскрывать конверт. Потом, очевидно, одумался. — Сначала всё!              Репетиция обещала быть долгой.