[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Холод пробирал до костей.              Саймон мог поклясться, что в реке, по которой он шёл, были ледяные иглы. Он их не видел, но ощущал: кололи каждый дюйм кожи, с каждым движением и шагом впиваясь всё глубже и глубже, замедляя и привязывая ко дну.              Он уже не чувствовал камней, по которым переставлял ноги, знал, что раны уже не кровоточат и не оставляют следа в воде, но не мог заставить себя выйти из реки и хотя бы обсохнуть. Чем больше он пройдёт так, тем сложнее его будет найти, тем больше времени преследователи потратят на поиски с собаками, тем дальше он сможет уйти. Он не мог даже обернуться — боялся, что взгляд, который он ощущал вот уже несколько часов, обернётся из паранойи во что-то реальное.              Сперва Саймон уговаривал себя, что будет идти так до длинных теней, затем — до заката, сейчас — до первых звёзд. Однако, чем дольше он шёл, тем больше каждый шаг казался ему лишённым всякого смысла. Его не смогли убить яд и предатели, но река нашёптывала, что заберёт его жизнь.              В каждой волне и в каждом всплеске мерещились обещания скорого конца, забытья и смерти.              Она то несла его вперёд, подталкивая к сильному течению и глубине, то не давала ему продвинуться и на дюйм, заваливая назад и накрывая волнами.              Саймон уже давно оставил часть своих вещей на берегу, прошёлся немного там и вернулся обратно в реку, уходя всё дальше от своих владений, надеясь, что это хоть немного запутает погоню и даст ему ещё несколько мгновений. Больше всего ему сейчас не хватало времени, чтобы обдумать произошедшее, принять какое-то решение. Не впопыхах и в панике, а на трезвую голову.              Для трезвой головы требовалось хотя бы высохнуть, что уж говорить про согреться и поесть. Часть припасов осталась в мешке, сейчас уже полностью сыром. Мысль про размокшее мясо только добавила неприятностей — желудок свело голодным спазмом. Нормально ел он только утром, но уже давно была ночь. В замке наверняка уже подали бы поздний ужин…              Про замок пока думать не следовало.              То, с какой лёгкостью верные друзья и советники обернулись против него, как просто они разделили между собой плоды его трудов, как давно они это задумали — резало по живому тупым мечом. Саймон знал, что если продолжит думать об этом сейчас, то его ничто уже не остановит, и он сам шагнёт в глубину, плюнув на все приложенные усилия.              Он со всем разберётся.              Только выйдет из реки.              Только высохнет и перекусит.              Только дойдёт до безопасного места.              Если там ещё…              Волна захлестнула с новой силой, накрыла с головой, протащила спиной по камням — Саймон ощутил новые раны, появившиеся за секунды, словно на них налили кипяток. Крик боли захлебнулся — был потоплен новым всплеском. Саймон потерял ощущение, где низ и верх, перестал ощущать что-либо, кроме небывалого прежде холода, словно зимой в проруби застрял. Течение несло и кружило его, подкидывая.              Всё остановилось, когда сумка зацепилась, больно врезавшись в подмышки. Саймон пытался её снять, но ослабевшие руки только слабо колыхались в воде. Последним, казавшимся невозможным, рывком он смог высвободить руку, но это мало что дало — силы совсем кончились. Оставалось только медленно моргать, опускаясь на дно.              Чувство взгляда не ушло — усилилось, и Саймону померещились горящие глаза. Большие, жёлтые, стремительно ставшие огромными.              Чего только на смертном одре не увидишь…              Саймон пришёл в себя внезапно.              Сел, судорожно озираясь, ожидая увидеть лес и берег реки, ожидая страшной боли в воспалённых ранах. Но он не чувствовал и был в кровати — большой, красиво украшенной резьбой и чужой. Он не знал таких комнат, он не знал вида за окнами, и он не знал человека, развалившегося в кресле у камина.              Человека ли?              В комнате не было темно: мягкий свет от окон и блики от огня давали рассмотреть лицо сидящего, но всё внимание притягивали две горящие лучины на его лице, словно голову подсветили изнутри. От такого ждёшь, что из ушей тоже будет светиться, словно у тыквы из всех отверстий, но нет — светились только глаза.              — Добрый день, — он прокатил приветствие между губ словно камушек, — Вижу, ты уже пришёл в себя.              — Кто ты? — Саймон сверлил его взглядом, сжимая в руках покрывало — одежды ни на нём, ни в комнате не было. Давно ли Саймона стала заботить его нагота? Сколь сильно его изменили время и власть?              — Какое хамство! — он поднялся, шагнул к кровати и опёрся на изножье. — Ни благодарности, ни приветствия, ни представления. Все люди такие?              — Саймон Райли. Как мне называть вас?              — Зови меня «Келпи», — он обходит кровать, тянется рукой выше головы Саймона, и загорается ещё одна точка света. Теперь его глаза не столь заметны, и Саймон может наконец рассмотреть лицо собеседника — широкие брови, прямой нос, узкие губы и шрам на подбородке. Он смуглый или загорелый — кожа по цвету похожа на напиток, который привозят из Индии. Чай, кажется.              Красивый.              — Это не имя, — единственное, что он может ответить. Перед ним не просто нелюдь — перед ним фэйри.              — Имя, Саймон Райли, ещё надо заслужить, — келпи шепчет это, склонившись к самому лицу. — Одежда.              Он повелительно махнул рукой, и на стуле рядом с кроватью появились штаны и рубаха — простые по крою, но из дорогой ткани.              — Обувь в моём доме не носят, — и исчез из комнаты.              Саймон слетел с кровати и за мгновения оделся — всё село на него, словно пошитое по личным меркам. Он ждал вспышки боли в ступнях и в спине, но не было ничего. Стоило ли удивляться этому в доме келпи? Стоило удивляться хоть чему-то в доме фэйри? Нет. Но вот что точно стоило сделать — так это покинуть гостеприимный дом как можно скорее.              Стоило Саймону шагнуть к выходу — дверь открылась сама. В пустом коридоре никого не было, только стены, обшитые деревом, да огромные, полностью застеклённые окна. Это поражало — такой кусок стекла не получалось сделать ровным даже в Венеции, а тут — он провёл кончиками пальцев — если бы он не ощущал его, то не поверил бы, что в окнах было хоть что-то.              Едва заставив себя отвернуться, Саймон понял, что дверей было всего две — в комнату, в которой он очнулся, и в конце длинного коридора. Скорее всего их было больше, но келпи скрыл всё лишнее.              Что ж, путь был всего один.              Выбивание окон Саймон не стал даже обдумывать — такое мастерство не заслужило откровенной грубости. Лишь бы оно не было одной только магией.              Вторая комната оказалась столовой. По крайней мере, там был стол, окружённый цветами в кадках. Их было столько, сколько не встретишь в каждой оранжерее. Саймон узнал розы и лилии, гортензии, гвоздики, нарциссы и дельфиниум, но было столько всего ещё, что начинало рябить в глазах. Он ждал, что начнёт задыхаться от какофонии ароматов, повисшей в воздухе, но мог различить каждый запах и сказать, от какого цветка он исходил.              За рябью цветов он едва различил стол, уставленный тарелками, блюдами и кувшинами. За одним его концом уже сидел келпи — в той же свободной позе. Другой стул был свободен.              Саймон сел.              Перед ним стояла расписанная узорами с птицами тарелка, на ней лежали кусок мяса и раскисший ломоть хлеба; фарфоровая менажница с заветренным сыром; глубокая супница с кашей с фруктами и орехами, пахнущая так, что желудок выдал жалобную серенаду. Ещё яичница с колбасками и поджаренными хлебцами, сочными помидорами на большой тарелке, ломти мяса, щедро политые соусом. Были и чашка с чаем и бокал с водой.              — Приятного аппетита, — Саймон посмотрел на хозяина дома и притянул к себе тарелку с птицами. Хлеб съесть было уже невозможно, но мясу вода почти не навредила — только смыла слой соли.              — Воду можешь пить, — в бокале келпи было что-то красное. Саймон хотел думать, что это вино. — Она с вашей земли.              — Спасибо, — стоило поблагодарить хотя бы за наличие выбора — есть или не есть на их стороне их еду. Он глотает быстро, почти не жуя и не чувствуя вкуса, запивает водой и всё время косится хозяина дома. Тот рассматривает в ответ, не стесняясь, подавшись вперёд и поставив подбородок на переплетённые пальцы. — Когда я смогу уйти?              — И ты не спросишь ничего больше? — келпи щурится, тянет губы в улыбке, обнажая клыки.              — Я не хочу сделку.              — Как прямолинейно, — он будто бы огорчается. Саймон не верит ему, не может. — Но я не предлагал её тебе.              — Когда я смогу уйти? — настойчиво.              — Все люди такие нетерпеливые? Тебя даже не интересует судьба людей, что шли по твоему следу?              На миг перехватывает дыхание. Келпи замечает это, его улыбка становится шире, открывая больше клыков. Так он похож на человека ещё меньше.              — Спрашивай, Саймон Райли, я не стану заключать с тобой сделку.              — Кто за мной шёл? Что с ними стало? — он хочет спросить больше, но сдерживается, задаёт последний. — Почему ты спас меня?              — За тобой шли люди, лошади и собаки, — он отпивает из бокала, — я не знаю их имён, но могу показать воспоминания о них. Что с ними стало?.. — словно задумавшись он пьёт ещё. — Кровь предателей обладает особым вкусом, Саймон Райли, запомни это. Как и твоя.              — Я не предавал! — волну негодование едва удаётся задавить, позволив себе лишь повысить тон.              — Да, Саймон Райли, — шёпот раздаётся сзади, стул по ту сторону стола пуст, лишь по стенкам бокала стекают капли крови. — Всегда верен.              Саймон спиной чувствует чужие руки. Как и в спальне, келпи держится за спинку.              — Последний вопрос, Саймон Райли, — дыхание колышет волосы над ухом. — Выбирай с умом.              — Как ты меня спас?              Келпи исчезает из комнаты — Саймон чувствует это, но оглядывается. В столовой никого, кроме него и цветов.              Раздражение подступает к горлу. Сделки не было, но и сейчас Саймон не может уйти из этих земель — фэйри не ответил на его вопрос.              Это не сделка, это хуже.