[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Всё было неправильно. Всё с самого начала шло к чёрту на рога; в пекло; через жопу — как угодно, кроме того, как планировалось.              Руди отстранили от миссии по медицинским показаниям, но как только пришло оповещение о подходе к позиции, всплыло сообщение, что предыдущий отчёт был плохим из-за дефекта. Лаборатория сделала новые тесты, и всё оказалось просто прекрасно. Рудольфо Парра, вы абсолютно здоровы, можете выдвигаться на миссию.              Было ли это стечением обстоятельств или чем-то ещё, но с операции вернулась ровно половина отряда. Мокрые, страшно напуганные, раненые люди, почти ничего не помнящие, были не в состоянии объяснить, что произошло.              Руди подходил к каждому: сперва заглядывал в глаза и упрашивал сказать хоть что-то, затем просил и умолял. Последнего тряс за грудки, готовый выбивать слова силой. Его оттащили врачи, и Руди осел на пол грудой непонимания и сомнений.              Они не помнили ничего после выезда с базы — все повторяли, что пришли в себя уже у ворот, что не знают, что было, что в головах только первобытный ужас, вода и больше ничего и никого.              Ни один из них не мог сказать, куда и когда делся полковник или остальные. Словно воспоминания смыло морской водой, и в голове остались один лишь йод, забивший ноздри, да бесконечные водоросли: сине-зелёные, красные, жуткие.              Их душили. На телах каждого были широкие синяки, опоясывающие их полностью, обмундирование словно срезано ножами. Техники распотрошили всю электронику, что была на них, но нашли только новые вопросы. На камерах были одни помехи, магнитофоны выдавали ровный гул волн, записи геолокации говорили, что отряд проехал через всю страну в обе стороны несколько раз.              Новость принесли аналитики — отряд уменьшился ровно на половину на подъезде к точке у побережья. Дальше началась чертовщина с геолокацией, но до этого всё соответствовало нормальному перемещению.              Так у Руди появилась отправная точка.              Он смотрел на документы и понимал, что разведывательную операцию необходимо согласовывать, подавать прошение о замещении в отсутствие, перенимать обязанности Але и делать ещё очень много всего, что ни на секунду не приблизит его возвращение. Руди смотрел на бумаги и с каждым мигом ненавидел их всё больше, всё сильнее. И полнее ощущал свою бесполезность в этом кресле. Он аккуратно сложил документы на край стола, поставил ручку в стаканчик из-под кофе, который когда-то приспособил Але, закрыл дверь на ключ из связки с парным брелоком и придал лицу нейтральное выражение. Он прошёл все контроли, сел в свою машину, вбил в навигатор маршрут и поехал.              Это было обычное побережье. Точное такое же, как и другие, окружавшие Мексику с двух сторон: песок, пальмы, крутые подъёмы и резкие обрывы в окружении пёстрой зелени. Абсолютно ничего необычного на протяжении нескольких километров, абсолютно ничего не намекало на исчезновение половины отряда — двадцати, мать их, человек. Чем дальше ехал Руди, тем ближе подкатывало разочарование.              Точка разделения отряда уже давно была позади, он проехал сильно дальше. К горлу подступали тошнота и отчаяние. У него не было ничего «до», и не появилось ничего «после». Разворачивая машину, Руди чувствовал себя предателем.              Обратная дорога могла быть быстрее, если бы не нелепая уже надежда найти хоть что-то. Руди катил с такой скоростью, что его бы обогнала черепаха, проигравшая улитке. Но всё, кроме света заходящего солнца, было тем же. На подъезде к точке Руди пообещал себе, что посмотрит ещё раз, а потом вернётся завтра и пройдёт весь маршрут пешком. Уже хотел вдавить педаль в пол, но краем глаза заметил фигуру, которой секунду назад не было.              Руди почти выпал из машины, когда понял, что это был Але. Живой и невредимый, он стоял в тени скалы и смотрел на море, перекатывая что-то в руках. Руди влетел в его фигуру, схватил за руку, разворачивая к себе.              — Але!              Это был не Але. Понимание ударило сразу, не дав и секунды сомнений. На родном, знакомом до каждой чёрточки и морщинки, лице застыло чужое выражение — мёртвое спокойствие. Але никогда так не смотрел — не с его живой мимикой, тут же выдававшей любую мысль.              Но это был он, это мог быть только он. Руди поднял дрогнувшую руку, потянулся, как делал, когда рядом не было никого, сам не зная, чего ожидать. Но Але прикрыл глаза, прильнул, притёрся щекой подобно коту, такой родной и привычный. Руди прижался в ответ всем телом, спрятал лицо в шее, пытаясь задавить подступающие слёзы. Не сейчас.              — Поехали, родной, пожалуйста, — Руди шептал что-то ещё, но сам не мог разобрать ни слова.              — Тшшш, — Але обхватил его руками, прижал крепко-крепко, почти слишком, вдохнул воздух у волос, потянул у уха, громко задышал в шею. — Так вот ты какой.              Руди дёрнулся. В глубоком любимом голосе звучал шум моря, звучала сама бездна, звучал рокот прибоя и шум ветра. Всё то, чего там не было никогда. Руди спрятал от себя эти мысли, закрыл их как мог, и пытался наслаждаться ощущением рук Але.              — Пожалуйста, давай домой, — страх давил, и Руди не решался поднять голову. — Але, я прошу тебя.              Але повёл плечом — чужим незнакомым движением, почти змеиным.              — Ты не Алехандро? — вопрос вырвался отчаянием. — Кто ты?              — Зови меня Кёниг, — он сжал руки сильнее, ощутив слабую попытку Руди отойти. — Тихо, дай мне насладиться.              Объятия душили, Руди хватал воздух короткими рывками.              — Кто ты? — это был уже надрывный шёпот.              — Можешь считать морем, — объятия расцепились, Руди глубоко вдохнул, почти падая от неожиданности, но руки подхватили тем самым движением, каким Але ловил на тренировках.              — Не надо, пожалуйста! Ты не Але, не делай так, — у Руди закололо в сердце.              — Он здесь, — Кёниг ткнул пальцами в голову. — Он к тебе так стремился.              — Что?              — Был согласен на что угодно.              — О чём ты?              — Мы заключили сделку, — он обошёл Руди, рассматривая, будто любуясь им. — Он согласился отдать всё, что сможет. Я согласился вернуть его.              — Что стало ценой? — Руди уже знал ответ.              — Люди, — Кёниг остановился, рукой приподнял лицо Руди. — Половина вернулась. Половина стала частью моря.              — Але не мог, — голос срывался и дрожал, — он бы не согласился.              — Но он стоит перед тобой, — Кёниг склонился и шептал в губы напротив. — Он был согласен и на всех. Я проявил великодушие — взял половину.              От него пахло морем. От Але никогда не пахло солью, йодом и водорослями. Всегда специями и мёдом. Теперь это было не так.              — Это неправда, — Руди не хотел в это верить. Цена была неоправданной.              — Правда. И ты знаешь, что Алехандро отдал бы и больше, если бы это помогло.              Они говорили об этом. Когда-то давно, почти вечность назад, когда вся жизнь была впереди. Але пообещал, что ничто его не остановит, никакая цена и никакие жертвы не будут напрасными, если они снова встретятся. Руди смеялся, Руди не верил, но теперь выходило, что Але не обманул его ни в чём в этой жизни.              — Что получил ты? — если бабуля была права, то такие существа никогда не оставались в накладе. Они всегда получали больше, чем отдавали.              — Чувства, — Кёниг обошёл Руди вновь, остановился за спиной, — ощущения, возможности.              — Что это значит? — Руди обернулся, вскинул голову и почти утонул в звёздах, что плавали в глазах Кёнига.              — Это часть сделки, сладкий. Она заключена не с тобой, она заключена ради тебя.              Руди замутило. В смерти стольких людей был виноват лишь он один.              — Почему Але? Почему я?              — Случайность, — звёзды пульсировали и плясали, — Это мог быть кто угодно, Руди, — существо, выглядящее как Але, прокатило первую букву имени рокотом прибоя. Але проговаривал имя мягко, плавно. — Случайность распорядилась так, что душа Алехандро пылала ярче всех, была громче всех и притягивала сильнее всех. Желала вернуться к тебе, и это стало решающим. Ты стал решающим.              — Я не могу быть объектом такой сделки, меня там не было.              — Не было. Но ты клялся, — он выдохнул это как великую тайну, — быть верным и единственным, делить всё поровну, принимать и отдавать. Слова, Руди, имеют большое значение. Ты стал частью всех дел Алехандро, стал кусочком его души.              — Недостаточным, чтобы знать всё.              — И всё же ты отдельный человек.              — Ты дьявол.              — Я море.              — Где Але? Ты сказал, что он тут, но это не так.              — Он спит, Руди, спит очень крепко, — Кёниг сделал ещё один оборот вокруг, встал сбоку, склонился к уху, — и его надо разбудить.              Руди бы хотел сделать вид, что до него не дошло, переспросить, что этим хотел сказать Кёниг, однако он понял всё — по интонации, по обволакивающему шёпоту, по руке, покровительственно лёгшей на талию.              — Такие эмоции тебе нужны? — от одной только мысли горечь подступила к горлу. — Я не смогу. Ты… Ты не Але.              — Сможешь, — его притянули ближе, обвили руками, словно верёвками, сдавили так, что заскрипели рёбра. — Ты сможешь всё, иначе Алехандро не проснётся никогда.              Перед глазами мутнело и множилось, море сливалось с небом, всё внутри пульсировало и тянуло. Але согласился. Уже за всё заплатил, пусть и тем, чем не имел права распоряжаться, уже отдал столько, сколько у него не было.              — Он не мог отдать их, — слова дались с большим трудом, Руди тратил все силы на то лишь, чтобы устоять, чтобы не упасть на этого не Але. — Не имел права.              — Слова, Руди, — голос звучал как море, затихшее перед штормом. — Ты недооцениваешь их силу. Солдаты клялись тысячи лет назад, солдаты клянутся и поныне.              Это звучало так, будто должно было иметь смысл, будто одна лишь традиция могла сделать людей бесправными, зависимыми от воли одного только человека, но так не должно было быть. Руди рванулся, попытался отстраниться, но объятия обратились ловушкой. Але был сильнее, мог побороть и завалить на маты, но он не сковывал намертво, он всегда давал выбор.              — Тише, родной, ну же, — он даже изобразил интонации Але, мягкие и вкрадчивые, но волны продолжали бушевать между букв; но запах, чуждый и резкий, забивался в мозг и не давал обмануться. Воздух кончился, боль сотрясла всё тело — сил бороться с происходящим не осталось.              — Нет, нет, нет, нет, нет, — говорил ли это Руди, или слова были в одной только его голове? Хотел ли он вырваться или закончить всё раз и навсегда, уйти вслед за Але? Хотел ли он сейчас хоть что-то, кроме окончания бескрайней боли?              Голосом Але запели старую колыбельную, которую бабушка когда-то давно, в другой жизни, пела маленьким Але и Руди, когда они ночевали вместе. В той жизни, море было морем, а не Кёнигом. В той жизни вернулся бы весь отряд.              — Почему? — голос срывался. — Ты отпустил половину, но не Але. Он не вернулся, он, — дыхание перехватило, — он остался.              — Договор, Руди, — море перед глазами было спокойное, накатывало на берег и отходило, тихо шурша, а море за спиной — рычало и бурлило. — Ты хочешь знать слишком много. Разбуди своего мужчину, и он всё расскажет. Сам.              Из Руди будто вынули что-то. Стержень, разум или душу — он не знал, но что-то в нём исчезло. Испарилось или истлело, как бумага в жерле вулкана.              — Хорошо, — он повёл плечом, не вырываясь, но давая понять, что хочет отстраниться. Отпустили сразу, но Руди чувствовал, как что-то затягивается вокруг горла. Давит, напоминает. — Идём.              Машина была недалеко, но шаги до неё казались дорогой по углям. Руди сел, завёл, дождался, когда рядом сядет не Але.              Он знал, куда надо ехать, но жаждал услышать какую угодно другую точку.              — Домой, Руди, — не Але откинулся на спинку сидения, расположил руку в открытом окне, чуть скатился по креслу ниже. Внутри всё мутнело от его движений, от его привычек, двоилось от чужого запаха и глаз, в которые Руди больше не смотрел.              Руки привычно направляли руль и переключали передачи, ноги жали на педали, но он не помнил дороги. Всё внутри заняла бездна, заняли звёзды и море, они вытеснили мысли и стремления, вытеснили чувства. Всё было не так, всё было неправильно. Нельзя было этого делать, нельзя было везти его домой, нельзя было за ним ехать.              Но Руди тормозит у знакомого двора, приветствует гранд мадам, что-то отвечает им, что-то шутит и смеётся. Руди натягивает на себя Рудольфо как маску, как костюм — плохой и неудобный, оттого что внутри что-то шипит и требует этого. Он не спорит, несёт слепок себя впереди, словно щит, и отпускает его лишь за закрытой дверью.              — Молодец, родной, — слова словно льют кипяток.              — Не надо, — Руди смотрит в зеркало и видит Але. Он вдыхает — в носу першит от йода. Руди не чувствует Але, Руди чувствует себя рыбой в сетях. — Пожалуйста.              — Как пожелаешь, — ничего в зеркале не меняется, но меняется всё вокруг. Воздух начинает давить, словно вода на глубине, ноги идут по полу, но будто вязнут в иле; Руди не видит ничего, но чувствует, как по нему скользят водоросли.              В спальне, у расплавленной кровати, где всегда пахло хлопком и солнцем, счастьем, снимает с себя бронник, кофту и футболку. По коже бегут мурашки от касаний, но перед глазами лишь стены и мебель.              — Не прячь.              Кёниг ничего не говорит, Кёниг слышит, и Руди теперь видит волны, видит всё почти чёрным и невыносимо глубоким. Видит скользящие по нему щупальца — никакие не водоросли — красные и пульсирующие. Он рыщет по ним взглядом, ищет источник, но они везде.              По спине скользят пальцы, контрастно-горячие, знакомые: чертят позвоночник, накрывают шею, ласкают. Руди жмурится, Руди хочет поверить хоть на миг, что за спиной Але, что всё привиделось — было страшным кошмаром и уже прошло, смылось водой и утром. Руди готов начать молиться всем богам: рука обращается щупальцем, скользит по шее и почти душит.              Руди жмурится и раздевается полностью. Послушно идёт к кровати, ложится на неё на ощупь. Руди в мыслях молит, чтобы всё закончилось, чтобы зазвенел будильник, чтобы он проснулся.              Руди жмурится и чувствует, как по телу скользит длинное и влажное, оплетает собой. Руди жмурится и чувствует, как прогибается кровать рядом, как тяжёлое тело — больше и мощнее — накрывает собой. Руди жмурится и чувствует, как губ касаются губы.              Руди жмурится и чувствует, что Але рядом — гладит горячечно, нежно целует, лижет коротко, раскрывает рот и жмётся под ухо. Руди жмурится и чувствует, как по бёдрам движутся щупальца, тянут и раскрывают, давят и проникают.              Это не плохо, это никак. Он чувствует толчки и трение, знает, что должно быть больно, думает, что будь здесь Але — он бы уже искрился от удовольствия.              Але здесь нет.              Море целует его, море ласкает его, море раскрывает его руки и переплетает пальцы. Море так похоже на Але, что солёное стекает по вискам. Море сцеловывает слёзы, море укачивает в объятиях, море шепчет что-то. Море жаждет и не скрывает этого.              Руди будто в воде и в небе, Руди чувствует холод бездны и пламя ада. Руди чувствует себя чем-то неизмеримо малым, незначительным, и чем-то, что важно самой вселенной.              Это длится и длится.              Руди распахивает глаза.              На него смотрит космос.