[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Это было за гранью. Джон уплыл от запаха, от глубоких, насыщенных нот мужского тела, быстрее, чем мог бы сказать «мяу». Он что-то говорил, что-то делал, но в жизни бы не вспомнил что. Держался только на том, что подвывающий от желания, ласкающийся к своему лейтенанту сержант вызвал бы больше вопросов, чем его нелепая попытка подмазаться к огромному мужику в маске с целями настолько прозрачными, что не заметил бы только слепой, тупой или незаинтересованный.              Гоуст оказался из последних.              Соуп оказался из упорных.              Всё было бы раз во много-много проще, если бы он мог спокойно находиться рядом с Гоустом. Но нет. Что угодно становится проще, если ты можешь базово соображать и не творить откровенных глупостей только потому, что мозги сказали «прощай» и упорхнули в страну фантазий, присылая оттуда картинки и видео с такой скоростью, что позавидовала бы гранд ма, освоившая ватсап.              Картинки были что надо. Вне миссий Соуп бы порадовался им и отпраздновал их появление свиданием с правой и левой рукой, но эта хрень не останавливалась вообще.              Соупу надо было стрелять, бегать, прыгать, что-то куда-то приносить или выносить, выполнять приказы и делать прочие очень важные вещи, а хотелось только лечь, задрав хвост повыше, и получить под этот самый хвост.              В ближайшие выходные Джон звонит маман и нескончаемым потоком выливает на неё всё, что накопилось за несчастные шесть с небольшим дней. Монолог получается насыщенным, но очень уж однообразным — от «да как так-то?», через «он так пахнет» и «совсем на меня не смотрит» до «мам, что мне делать?». Джон вообще-то гордится своим красноречием, но тут ноет полчаса набором фраз из плаксивых фильмов и сериалов, сам себе напоминая сестру.              — Милый мой мальчик, — мама смеётся, но так тепло и по-доброму, что Соуп только и может, что расплыться по кровати, — это называется запечатлением.              — Я думал, что это как-то иначе происходит.              — Ты знал только нашу с папой историю, — мама вздохнула. — Моё упущение, надо было рассказывать больше. Запечатление у всех своё, особенное. Нам с папой было достаточно одного взгляда, тебе — запаха, Сирше — прикосновения.              — И у тебя, и у Сирши это взаимно, — Джон рассматривает потолок, — а он на меня совсем не смотрит. Бывает ли, что это работает только на кого-то одного?              — Ох, я такого не слышала никогда, родной.              — Совсем-совсем?              — Совсем.              — А что мне делать?              — Попробуй поговорить со своим мальчиком, — что-то зашуршало на фоне, мама ненадолго отвлеклась. — Твои племянники меня доконают.              — Это твои внуки.              — Не заговаривай мне зубы, Джон. Ты поговоришь с ним?              — Да, мам.              — Мой ты любимый сыночек. Удачи тебе.              — И тебе, мамуль.              Поговорить с Гоустом…              Даже в мыслях это звучало как что-то нереальное. Джон даже не представлял, как это сделать, в какой момент и где. После завтрака? Гоуст уходил так быстро, что за ним пришлось бы бежать. А бегать за элти было бы странно. Отловить во время тренировки? Ага, и оказаться погребённым под его гантелями — свой вес Джон поднимал, конечно, но всё-таки двумя руками. Обедал Гоуст отдельно, ужинал с Прайсом. Если был не в зале, на полигоне или в тире, то пропадал так, что даже нюх не помогал в поисках. Запах мог оборваться посреди коридора, словно Гоуст — пуф — и испарился.              Да даже если Джон его поймает — дальше-то что?              Каким образом должен быть сформулирован вопрос, чтобы он мог передать всё недоумение Джона от происходящего, не выглядеть как наезд, не оставить Гоусту шанса уйти от ответа, но и не давить? Если этот вопрос вообще получится задать — мозги-то так и продолжали всячески намекать Джону, чтобы он тут прекращал хернёй страдать и завалил, наконец, такого самца и сделал уже всё сам, раз самец не видит дальше своего носа и не хочет причинять удовольствие и наносить оргазмы.              «Сам, Джон, как-нибудь справляйся, в общем,» — говорил ему мозг, — «и задания выполняй, и самца заваливай, а я в порноленд, буду слать тебе видео-открытки и жаркие приветы. Не скучай».              А Джон не особо и скучал по своим способностям ясно мыслить и оценивать ситуацию. Он в них нуждался. Выезжал, полагаясь только на опыт, не задумываясь при принятии решений, и прикидывался бревном в реке, покорно следуя за течением.              Ох, как Джон хотел быть послушным и покорным. До трясущихся поджилок и поджимающейся задницы.              Даже подчинялся и изображал послушание чётко в рамках устава, инструкций и правил рабочей, мать её, этики. Тогда, когда элти снисходил до взаимодействия с ним лично, лицом к лицу, а не через скошенный взгляд и отданные воздуху приказы.              Да, Джон нашёл способ обратить на себя внимание: выполнял все начальственные указания, добавляя в них «некоторое количество шмали», как говорил Кайл.              Отрабатывать стрельбу из положения лёжа — только с высоко поднятой заднице и хвостом, задранным к макушке. Потому что приказа «сохранять незаметность» не было.              Стрелять до последнего патрона — значит ходить в склад до ночи и писать потом в объяснительной, что элти так приказал.              Дежурить на кухне — только с мятой, случайно просыпанной в суп, чтобы потом все кошачьи на базе массово отпрашивались в отгул.              Разе на пятом до Гоуста дошло, что, если приказ был отдан строго лицом к лицу и глядя в глаза, — исполнялся он безукоризненно. Так настал очередной виток страданий Джона, желанных до поджимающихся пальцев на ногах, но оттого не менее мучительных.              Гоуст, оказывается, умел смотреть так, что примораживал к месту, вынимал душу и делал дырку мягкой одновременно. Под его взглядами Джон бледнел, краснел и потел, сменяя состояния согласно ширине прищура и размеру зрачка. Иногда маленького, словно элти смотрел на яркое солнце, открывая вид на карие прожилки, иногда расширявшегося так, что оставался только малюсенький ободок, тёмный настолько, что он почти сливался с самим зрачком.              Иногда Гоуст отворачивался настолько быстро, что мелькнувший жёлтый отсвет было проще списать на рефлекс или чёрт знает на что ещё, потому что не мог же Гоуст терять самообладание так, что это вылезало столь откровенно?              Как оказалось — мог.              И даже не по вине Джона, но с его непосредственным участием, пусть и недобровольным.              Джон тогда вообще слабо понял, что произошло: он шёл мимо полигона, на котором отрабатывали стрельбу новобранцы, а потом всё завертелось и закружилось с такой скоростью, что Джон смог только с протяжным мявом вцепиться в чью-то руку, или что там попалось, и пытаться вырваться из стальной хватки.              Вырваться не получилось, но получилось плюхнуться на кровать в незнакомой комнате, когда хватка решила разжаться сама.              Джон ошарашенно рассматривал нависшего над ним Гоуста, сверкавшего жёлтыми глазами, вертикальными зрачками, короной из рогов, прорвавших балаклаву, и яростно хлеставшего хвостом, разнёсшего к чертям тумбу, стол и стул, и оставлявшего на стене борозды.              — Ты дракон, — это всё, что смог выдавить из себя Джон.              Этот факт объяснял многое, но вместе с тем давал ещё пачку вопросов.              — Да, — голос Гоуста тоже изменился — даже в таком коротком слове прорывалось рычание.              — Что случилось?              На это Гоуст не ответил, только мотнул головой, втягивая в себя все проявления, становясь обыкновенным большим и очень злым человеком. Очень-очень злым, такие глаза Джон смог припомнить только один раз — когда из-за разведки они провалили миссию.              — Сиди здесь, — слова давались ему с трудом, — я вернусь и объясню.              — Когда? — ушло уже в хлопнувшую дверь, в которой провернулся ключ. Джон раздосадованно взвыл — его заперли, как… как… как какое-то сокровище! Чем он и являлся, судя по всему. Запечатление всё-таки сработало в обе стороны.              Мама будет счастлива — семья пополнится драконом.              Мама будет счастлива, если Джон сможет успокоить свой буйный нрав и последовать правилу «слушайся злого дракона». А уж если это твой собственный дракон — а не будь это так, Джон не оказался бы под замком в незнакомой комнате — то правилу надо следовать в десять раз внимательнее и точнее. Пока не найдёшь способы унять его буйный нрав.              Легко сказать, да трудно сделать. Особенно, если это связано с Саймоном — это Джон понимает уже довольно давно, поэтому остатки мебели разносит ещё сильнее, вымещая на них злость. Только когда осознаёт, что пинает доски, которые раньше были столом исключительно из принципа, — выдыхает и принимается разбирать, вылавливая то, что то было однозначно не деревом, и складывая это на подоконник: перчатки, балаклавы, блокноты и ручки, набор ножей, пистолет, коробку с патронами, бутылёк смазки — его Джон покрутил в руках и переложил под подушку, закрытый кейс, носовые платки, связку ключей, книгу и полупустой блистер с нечитаемым названием. Обломки и щепки он ногой сгрёб к стене, пошевелил их, но больше ничего не походило на полезное и ранее используемое не в качестве мебели.              Вспышка злости и последующая уборка вымотали, Джон чувствовал, как пот стекает по спине, как мерзкие капельки скатывались под съехавшую полоску боксеров, забираясь между ягодиц. От него ещё и вонять начало.              Боже, благослови того, кто засунул в офицерские комнаты свои душевые, пусть и маленькие настолько, что мыться приходилось едва ли не над унитазом. Зато можно было понюхать две чужие баночки, грустно стоящие на полке, пошёркаться чужой мочалкой и обтереться чужим полотенцем. И влезть в чужую одежду, рассудил Джон, рассматривая свою — грязную и, каким-то образом, местами порванную. На форму решил не замахиваться, всё равно из неё выпадет, боксеры грозили превратиться в болтающиеся семейники, а вот шорты Гоуста почти подошли — только пришлось затянуть резинку потуже и расположить хвост над ней — в одежде Гоуста не было предусмотрено стратегических отверстий. Смотрелись они как низко сидящая юбка, но Джон махнул на это рукой.              Делать было решительно нечего — он остался без телефона и связи, без средств развлечь себя на весьма неопределённый срок. Джон даже время не мог посмотреть, только угадывать примерный период по положению солнца.              Утащили его днём, где-то после обеда, а тени подсказывали, что уже близился вечер.              Долго же он повторял за Саймоном, разнося комнату, прибираясь и моясь потом.              Был соблазн подойти к двери и попытаться расколупать замок щепкой или перебрать всю связку ключей в надежде найти подходящий, но весь набор действий вёл к определённому финалу — покинуть это помещение. Делать этого было нельзя.              Джон ещё раз осмотрел вещи на подоконнике, решил оставить блокноты тайной, но вот на книгу позарился. Весьма пыльную, всю в мелкой щепке и ещё чёрт пойми какой грязи. Пришлось тратить на её оттирание свою футболку — тряпок у Гоуста не нашлось.              На неувлекательном чтении «Дориана Грея» Джон уснул — оказывается, он мог пересказывать текст по памяти. В школьные годы он бредил этой историей, доказывая всем, что у Джареда Лето и Энн Хэтэуэй такие портреты точно где-то висят. Глупости какие, они точно пьют кровь девственников.              Джон проснулся от того, что книгу у него из рук мягко потянули, вцепился, но отпустил, когда увидел, что это был Гоуст.              — Сколько времени? — голос охрип после сна.              — Почти девять вечера, — Саймон переложил книгу на подоконник, постоял рядом, разглядывая, потом оглянулся. — Прости, что так надолго оставил.              — Да я прекрасно понимаю, — Джон сел, — ты же дракон.              — Да, — он опустил голову, и Джон не мог разглядеть выражение его глаз.              — Мой, — это было утверждение.              — Да, — согласие прозвучало совсем тихо.              — Идём спать, — Джон повозился, вытягивая одеяло, — день был долгий, завтра поговорим.              Гоуст замялся. Соуп подавил тяжёлый вдох и отвернулся к стенке.              — Всё, не смотрю.              Почти сразу со спины прижалось большое тело, накрывая и согревая. Джон и не замечал до этого, что замёрз.              — Прости.              — Завтра, — Джон повозился, — всё-всё завтра.              Завтра наступило так, будто Соуп моргнул — вот он закрыл глаза, а вот солнце светит прямо в лицо, а в задницу упирается большое и возбуждённое. На такие «завтры» Джон был согласен в неограниченных количествах. Да и высыпаться так — тоже. Нет, спал-то он всегда нормально, но впервые захотелось применить характеристику «сладко».              Сладкое хотелось продолжить.              Джон вывернулся так, чтобы притереться к члену плотнее, обхватил Саймона хвостом, подтащив себя ещё ближе, едва слышно проскулив, когда рука на животе пришла в движение.              Гоуст не спал.              — Ты будешь тихим?              Джон был согласен быть каким угодно и закивал.              Гоуст его понял — рука двинулась выше, сжала грудь, растёрла в пальцах оба соска по очереди. Шею опалило горячее дыхание, подрагивающего уха коснулся язык и обласкал его. Джон вжался лицом в свои руки, сдерживая мяуканье. Это было очень-очень приятно, почти слишком, но хотелось ещё больше. И чтобы везде.              Самый чуткий Гоуст перевернул их, вжав Джона в кровать, огладил двумя руками, потянул за бёдра вверх, оплёл талию хвостом, давая больше поддержки. Это было весьма к месту — ноги разъезжались.              Саймон на миг сжал его сильнее, притёрся всем собой, давая прочувствовать каждый сантиметр кожи и желания, потом подтолкнул к подушке. Джон обхватил её, радуясь возможности стонать хотя бы так.              Это ему очень скоро понадобилось — Саймон прошёлся быстрой чередой поцелуев по спине, стащил шорты и задрал хвост, выгладив всё у основания до сдавленного вопля.              Подушка пригождалась Джону ещё очень много раз, но оценивать это получалось слабо. Под хвостом всё очень быстро поменялось: руки сжали бёдра, а горячее и влажное толкнулось так глубоко и сильно, что Джону оставалось только скулить в ткань и перья.              Гоуст вылизывал его со вкусом, долго и обстоятельно, громко хлюпая, дразня края и выглаживая простату кончиком языка — великолепного драконьего ребристого языка. Под лицом уже всё было мокро, Джон был уверен, что их слышит весь этаж, но всё, что получилось — прогнуться в спине, податься назад, схватиться за рог и умолять не останавливаться, потому что вот ещё чуть-чуть, ещё немножечко, Сай-Сай-Сай…              Язык из дырки и рог под рукой пропали в один миг, и Джон завалился бы вперёд, если бы драконий хвост не перехватил поперёк груди, удерживая на месте.              — Такой… Готовый, — Саймон гладил его тело кончиками пальцев, касаясь едва-едва.              — Я очень сильно тебя ждал, — слова вырывались сдавленными всхлипами, — так ждал.              — Умница, — сильные руки развели ягодицы в стороны, к дырке прижалась головка, надавливая медленно, мучительно, неторопливо. Джон дрожал и всхлипывал, удерживая себя на месте последними остатками воли. — Хороший мальчик, Джонни.              Он не знал, что это может быть так. Словно взрыв, словно ударная волна, снёсшая что-то внутри, снёсшая рассудок и сдержанность. Саймон держал его, не давая двинуться и податься на встречу, не давая ускориться. Всё внутри дрожало, хвост метался между ними, то скручиваясь, то пытаясь заставить Гоуста ускориться, сдвинуть этого чёртова дракона, заставить его входить как надо, чёрт возьми.              Так Саймон тоже дал — уткнул лицом обратно в подушку, схватился за хвост, намотав его на запястье, прижав своим хвостом к кровати. Дал так, что Джон порвал подушку, выл в пух и перья и располосовал на лоскутки простыню и матрас.              Дал так, что от оргазма Джон потерялся в своём теле, не способный понять, где верх и низ, движется ли в нём Саймон, чувствует ли он хоть что-то, кроме жара, растекающегося по всему телу.              Кажется, Саймон говорил что-то. Или просто урчал на ухо? Гладил всё тело, лаская, царапая кончиками когтей, заставляя покрываться мурашками, сжиматься и дрожать от этого ещё сильнее. Его хвост скользил по телу, переплетался с хвостом Джона, цеплял соски и обвивался вокруг шеи, сладко сдавливая.              — Я теперь от тебя не отцеплюсь, — первое, что получилось сказать целиком. — Под кожу залезу.              — Я тебя не отпущу никуда, — Саймон ворошил волосы носом, глубоко и медленно вдыхая и выдыхая.              — А чего ждал? — Джон обернул себя руками Саймона, устраиваясь удобнее. Хвосты наконец успокоились, улеглись, переплетённые.              — Искал дом, я не мог забрать тебя в никуда.              — Драконы, — Джон обтёрся носом об руку Саймона, прижался губами к запястью. — Нашёл?              — Нашёл.