[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Чёртова пуговица под кадыком приковывала к себе взгляд. Каждый раз, когда Кайл сглатывал, говорил или смеялся, поворачивал голову — да что угодно делал, — ткань натягивалась и двигалась, пуговица поблёскивала, бросая золотистые блики. Шоколадный цвет кожи от этого становился ещё вкуснее, накрывало чувство, что аромат какао витал в воздухе. Ощущение такое, будто если прижаться носом к месту за ухом, то в запахе можно будет утонуть.              Как в глазах — сияющих, счастливых. Самых красивых. На собирающиеся в уголках морщинки можно было смотреть вечно: их становилось тем больше, чем искреннее была улыбка. За такую улыбку Кайла можно продать душу. Если бы это гарантировало его счастье, можно пойти и на большее, но Кайлу это не было нужно.              Кайлу вообще мало что было нужно: вернуться с операции в полном составе команды, вкусно поесть. И чтобы Кёниг был рядом. Не так много, но так сложно.              Кёниг мог его оберегать и делал это — прикрывал собой, если это были совместные миссии, после чего неоднократно выслушивал, что Кайл профессиональный военный и сам может справиться; мог оберегать его команду, дорогих ему людей, и за это неизменно получал горячую благодарность; мог позаботиться о составе пайка и не пожалеть ни об одном потраченном центе — и слушать потом, что Кайлу папик не нужен, но всё равно получать тихое «спасибо». Он не мог только одного — всегда быть рядом.              Он не мог оставить КорТак, Кайл — ОТГ-141.              После недель порознь только и получалось, что стоять в стороне и любоваться, ловить вспышки смеха и его взгляды, впитывая витающее вокруг Кайла счастье. Этого было так много — видеть его живым и довольным, знать, что с ним всё действительно хорошо, что эта безмятежность — не картинка и не искусная маска. Этого могло бы быть достаточно, не имей Кёниг большего. Этого долгое время было достаточно, и Кёниг не претендовал на большее, довольствуясь им издали, осторожно, боясь сломать.              Кайлу потребовались время и изрядная доля упорства, чтобы показать, что он всё выдержит, что он будет всем наслаждаться. Кайлу не надо было много от жизни, но от Кёнига ему надо было всё. Ему нужен был весь Кёниг целиком: с каждой его эмоцией и мыслью, сомнением и желанием — всё, что кипело в душе долгое время, не находя выхода.              Кайл запрокидывает голову, смеясь, говорит что-то какому-то безликому телу, ставит бокал и идёт прямо к углу Кёнига — к нему. Кёниг смотрит на широкие плечи и сильные руки, укрытые форменным кителем, длинные ноги, одетые в брюки и словно обёрнутые блестящей фольгой. Словно Кайл был самым желанным подарком, а Кёниг — ребёнком, заслужившим его.              — Ты надолго в этот раз? — он не оставил и миллиметра расстояния: сразу прижался, запрокинул голову, заглядывая в глаза.              — Я не знаю, — Кёниг кладёт руки ему на талию, но удерживает большую часть веса. — Пока ничего не предвидится.              — То есть, можешь уехать уже завтра, — Кайл разглаживает невидимые складки на груди, тянется под маску, кладёт руку на щёку.              — Могу, — хочется прижаться сильнее, и Кёниг не сдерживает этого желания — вжимается в тёплую ладонь, целует запястье.              — И мы всё ещё здесь?              — Ты выглядел счастливым.              — Ты же приехал.              Кёниг жмурится. Слышать это — невыносимо приятно, знать, что одно его присутствие делает Кайла таким — удовольствие. Знать, что в силах Кёнига сделать всё ещё лучше — блаженство.              — Ты не хочешь остаться? — но он проявляет осторожность. Кайл хотел сюда, это была минута его триумфа, его награда и отбирать её — нечестно.              — Я уже со всеми попрощался.              Что ж, желание Кайла — закон.              Кёниг на миг сжимает объятие сильнее, отпуская потом с ощутимым сожалением. Он бы вынес Кайла на руках, но Кайлу это не нравится — не при всех. Остаётся переплести с ним пальцы и следовать шаг в шаг.              Время в дороге кажется пыткой — очень быстрой, но мучительной. Почти невыносимо хочется прикоснуться к Кайлу, ощутить его кожу, его дрожь и его желание, но всё что есть — это взгляд в отражении, блики в глазах и ладонь, поглаживающая бедро.              Дома можно не сдерживаться — вытряхивать смеющегося Кайла из его парадного мундира, вертеть, аккуратно снимая ленты и рубашку, подхватить за бёдра, оплести хвостом, наплевав на свою рвущуюся одежду. Дома можно было всё — с рычанием вылизывать шею, и вправду пахнущую шоколадом, сметать с комода ненужные вещи, усаживая на него Кайла, стекать по телу, целуя каждый сантиметр кожи, слушая, как стихает смех, и дыхание становится хриплым и глубоким.              Можно чувствовать, как капюшон окончательно снимают, можно отпустить себя и подставить под чуткие руки основания рогов; можно стать послушным и двигаться в том темпе, в котором хочет Кайл; можно обхватывать губами пульсирующую плоть, неторопливо оплетать её языком, собирая вкус; закидывать ноги на плечи, играть с поджатыми яйцами, вылизывать дырку, шире разводя ягодицы; чувствовать, как дрожат и сжимаются бёдра, как нетерпеливо дёргают за рога и волосы, как дыхание сверху срывается на короткие стоны.              Можно так много.              Можно так долго.              Можно толкаться языком внутрь, слушая только интонации, но не слова — они сейчас так противоречат.              — Стой, стой, стой, пожалуйста, хватит, я не смогу больше! — но голос дрожит и звенит, а сладкие всхлипы и тянущие ближе руки кажутся честнее. Кёниг слушает их — толкается пальцами обеих рук внутрь, тянет в стороны, открывая для себя сильнее, лижет так, что с бёдер течёт и капает, делает всё настолько мокрым, что уже никакая смазка не нужна. Готовит под себя.              Кайл скребёт пальцами и скулит, начинает дрочить себе быстрыми движениями, но почти сразу прерывается — откидывается сильнее назад, сам обхватывает ягодицы руками, демонстрируя себя.              Это красиво.              Кёниг отрывается от мягкого и текущего, толкается внутрь пальцами, а другой рукой сдирает с себя штаны. С членов уже капает, но он всё равно тянется за смазкой, выливает её на себя, добавляет больше в Кайла, что-то вдавливает внутрь, остальное размазывает по промежности и члену, прижатому к животу. Снова втягивает его в рот, давит внутри пальцами на простату, удерживает руки Кайла, не давая коснуться себя, не сглатывает — широко открывает рот, вываливает язык, позволяя сперме капать с него. Ловит плывущий взгляд, видит, как сжимаются и расплываются зрачки.              Кайл сейчас распалённый и чувствительный. Раскрытый и красивый настолько, что что-то внутри рычит и требует посадить его в золотую клетку, обложить шелками и драгоценностями, кормить с рук, но всё, что делает Кёниг, — большими пальцами растягивает дырку, толкается внутрь под скулящий стон нижним членом, верхним скользит под яйца и вдоль обмякающего члена Кайла.              Кайла нельзя в клетку. Кайла нельзя ограничивать и запирать. Кайл не вещь, но Кайл — самое ценное сокровище.              Кайл почти плачет, откидывается назад сильнее, и Кёниг подставляет под его затылок руку, обнимает его, входит медленно и неторопливо, слизывает пот с шеи, находит губы и целует его. Наслаждается слабым ответом, разнеженным телом и потрясающим запахом возбуждения. Наслаждается тем, как Кайл дрожащими руками зарывается в волосы, гладит и тянет на себя сильнее, обхватывает ногами.              Кёниг поднимает его, входит ещё глубже, ловит стон. Оплетает хвостом, поддерживая, ерошит кончиком волосы, приваливается к стене лопатками. Вскидывает бёдра, гладит по спине, чувствуя, как Кайл жмётся губами к шее и цепляется руками за плечи.              Кёниг не торопится: толкается медленно и размеренно, каждой клеточкой вслушивается в дрожь Кайла, в его дыхание и слова.              — Я так скучал, — он шепчет и жмётся губами к уху, — ты мне нужен. Не могу без тебя, не получается. Ты же мой, да?              — Твой, — Кёниг выходит целиком, жмётся обеими головками, давит едва-едва. — Только твой.              И толкается внутрь обоими членами, обхватив их хвостом, прижимается губами к волосам. Кайл запрокидывает голову, громко дышит, хватает воздух ртом, заполошно царапается.              — Я не смогу, — сипит, — долго.              — Я знаю.              Он медленно расслабляется, принимает всё глубже и глубже, стискивая руки сильнее с каждым сантиметром. Могли бы остаться синяки, но на Кёниге всё заживает слишком быстро. Иногда он так жалеет об этом, что почти готов дать Кайлу нож и молить о следе, о видимой принадлежности, но сдерживает и это желание — Кайл говорил о том, что не сможет ему навредить, что это будет выше него.              Зато здесь и сейчас он может метить Кайла: своим запахом, укусами на горле и плечах, синяками от слишком крепкой хватки хвоста. Он мог бы сдержаться, но Кайлу нравится. Потом он может стоять перед зеркалом и ласкать себя по этим следам.              — Ну же, — нетерпеливо. — Дай мне.              Кёниг скользит внутри содрогающегося тела, не выбирая угла. Этого уже не надо — стимуляции более чем достаточно. Кайл плачет, пытается двигаться навстречу, неразборчиво шепчет что-то, царапается и воет в плечо, кончает сладко и долго, изливается между телами, выгибаясь всем телом.              Кёниг клацает зубами, чувствуя, как растут клыки и меняется челюсть, как волна трансформации бежит по спине, как лезут шипы, как хвост покрывается прочной чешуёй. Застывает на миг и быстро вытаскивает, пока не полезли наросты.              — Однажды ты не вынешь, — Кайл опускает ноги, стекает на колени, обхватывает члены руками, облизывает головки, дрочит быстро и сильно. Кёниг хлещет хвостом и царапает стену когтями.              — Я подумаю, — оргазм выкручивает внутренности, пламя почти вырывается, но Кёниг давит его, выпуская только дым.              — Ремонт нам точно понадобится, — Кайл слизывает сперму с рук широкими движениями и смотри в глаза.              — Всё, что захочешь, — с ним таким невозможно спорить.              — Отпуск?