[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Джон расслаблялся, ясно? Позволил себе пару бокалов пенного, особенно хорошо зашедшего после результатов, которые он выпросил у Ника. Решил, что никто не мог реально поставить его задницу, так что пустил всё на самотёк и в баре просто наслаждался вечером — обстановкой, компанией и шутками. Чужими историями, словно под копирку списанными с собственных.              — Да ладно! — Газ был эмоционален. — Гонишь.              — Нет, — Хоранги тянул пиво и улыбку. — Думали, что уже всё, вызывать спас отряд, труповозку, а Деклан сам вылез — хорошо накрыло, с краю был, у несущей стены. Хотя я тебя понимаю, если бы сам это не увидел, не поверил бы.              — И без единой царапины? — Джон развалился на стуле, гоняя по тарелке последние нераскрытые фисташки, негромко брякая ими. Было хорошо и вкусно, заслуженный бургер осел в животе приятным комом, пиво пилось водой.              — Представляешь? Шлем посеял где-то…              — Да говорю же, взрывом сорвало! — Деклан возмущался. — Больной я, что ли, в такое без шлема лезть?              — Ага, а на прошлой миссии что было? — Хоранги прищурился, подался вперёд. — Сильно не «такое»?              — Дай, — Гоуст подвинул к себе тарелку с фисташками, начал раскрывать их ножом, складывая скорлупки отдельно. — Ещё один любитель похвастаться дебильной причёской?              — Эй! Нормальный могавк, — Джон взял первый очищенный орех.              — Согласен, хорошая цель, — Газ, вот гад.              — Ты даже не снайпер, откуда такая уверенность?              — Единственная голова без шлема на всём поле? — вскинул брови в притворном удивлении.              — Теперь не единственная, будет выбор, — Прайсу Джон отвечать не стал, взял следующую фисташку, сделал вид, что невероятно увлечён очищением тонкой кожуры.              — Пару раз всего было! — зато Деклан не стал молчать.              — Зато каких, — Хоранги приложил палец к губам, будто задумался. — Выстрел в голову и завалил зданием. Уверен, что хочешь проверять удачу дальше?              — Знакомо, да, Джонни? — в миске скопилось достаточно фисташек, неочищенных почти не осталось.              — Иисус, не было больше такого! — Гоуст-то куда?              — Как со штанами, да? — Газ припоминал это всю неделю.              — Вот такое надо повторять почаще, — а Хоранги подхватывал.              Не давали забыть. Нет, Джон был уверен, что и без них это припоминалось бы чаще, чем ошибка с лабиринтом, но не каждые, мать их, несколько часов на протяжении всей, мать её, недели!              — Отличный был вид, — продолжил Газ.              — Стимулирующий, — впервые за вечер открыл рот Кёниг.              — Видишь? — Хоранги указал на здоровяка и посмотрел на Джона. — Человек, между прочим, побил собственный рекорд!              — Очень за него рад, — не совсем искренне ответил Джон. — Уверен, он бы справился и так, без дополнительной стимуляции.              — Много можно, — Газ поиграл бровями, снизил голос, — без дополнительной стимуляции.              — Например, — Джон наклонился вперёд, мурлыкнул, — послать тебя нахрен.              — К сожалению, родной, — Газ изобразил огорчение, — мне это не грозит. Не я тут приз, — добавил громким шёпотом.              — Вы, если собираетесь продолжить, — Хоранги присоединился к ним, — то хотя бы не здесь. Но, Газ, я бы не рисковал, — выразительно скосил взгляд на сидящих рядом Гоуста и Кёнига.              — Действительно, что это я, — Газ отодвинулся вместе со стулом на почтительное расстояние.              — Куда пошёл! — Джон попытался притащить его обратно, но только наклонил в свою сторону.              — В безопасную зону, — Газ оттолкнулся обратно, — подальше от зоны поражения. Заденет ещё.              — Предатель! — Джон переставил стул к нему. — Теперь сам от тебя не отцеплюсь.              Газ отодвинулся снова, Джон — к нему.              — Шоколадка, ты ко мне? — Деклан обнял Газа, прижал к себе.              — Я подумаю над этим, — но двигаться было больше особо некуда, от стола или обратно к Джону. — Пожалуй, да, тут останусь. Уютно.              — Прости, друг, — Деклан улыбнулся Джону, — я пока жить хочу. Чужое не трогаю.              — Иисусе… — Соуп стёк по стулу, — я свой собственный.              — Поговорим об этом позже, — Гоуст подвинул фисташки, проверил нож и убрал его. — Узким кругом.              — Узким он останется недолго, — Газ поймал орешек, которым Джон хотел его покарать. — Вкусно, спасибо.              — Да идите вы, — Джон задумался, куда их послать.              — В жопу не можем, там занято, — Хоранги стащил фисташку и подмигнул.              — В лес тогда, дальними болотами да торфяниками, — решил.              — Что тебе добыть? — второй раз открыл рот Кёниг. Зачем Джон это считал?              — Что? — моргнул.              — Из леса, — пояснил. — Добыча. Что?              Три.              Полезное дело, чёрт возьми, считать, когда кто-то открывает рот, да, Джон?              — Джонни, ты когда цели ставишь, то делай это конкретнее. Всем проще будет: тебе, мне и Кёнигу. Хорошо?              — Кх, — Джон чуть не подавился пивом, которое не вовремя решил хлебнуть. Такой подставы он не ожидал. — Элти, и ты туда же?              — Конечно, — он наклонил голову, — ты и мой приз.              — Ой, давайте заканчивать! — что ещё на это можно было сказать? Что-то шутливое и ироничное, но ничего подходящее не шло в голову. А то, что шло, воспроизводить в слух не хотелось, ещё воспримут как руководство к действию.              — Согласен, — Прайс посмотрел на часы. — Вы сидите, если хотите, а я пойду. Здоровый сон в моём возрасте уже ценен.              — В каком возрасте? — не понял Джон.              — В моём, — сурово ответил кэп и поднялся. — Всем хорошего вечера, Соупа не порвите.              — Кэп! — но Прайс только махнул рукой. Джон застонал, растёр лицо руками.              — Я тоже всё, сил моих терпеть вас нет, — не можешь отшутиться — беги.              — Предлагаю сворачиваться, — Хоранги тоже встал, потянулся. — Вместе до базы доберёмся.              — Ага, — Газ зевнул, — вызывайте такси, я телефон оставил.              — Готово, — Гоуст показал телефон. — Две машины, должны влезть.              — Разве что в БМП, — хмыкнул Джон, почесал живот под футболкой.              Как в воду глядел — приехали китайцы. Газ, Деклан и Зеро сели в первую, и машина сразу тронулась.              — Что ж, — Хоранги подмигнул, — желаю удачи, — и сел на переднее сиденье.              — Я в середине не поеду! — Джон отступил на шаг, достал свой телефон. — Вызову другое такси.              — Не напрягайся, — Гоуст отобрал телефон и приглашающе распахнул дверцу. Кёниг уже садился с другой стороны.              — Давай ты? — отступил ещё на шаг. — Я в дверцу вожмусь…              — Джонни, не сопротивляйся.              Пришлось пригнуться и нырнуть в салон. Джон примостился рядом с Кёнигом, но на некотором расстоянии, надеясь, что ширины машины хватит. Следом сел Гоуст и план пришлось признать нереализуемым — в австрийца вжали всем телом.              — Поехали, это все, — Хоранги оглянулся и подмигнул. Соуп в ответ скорчил злобное лицо, на что получил воздушный поцелуй.              Это были действительно неловкие и странные двадцать минут — весь путь до базы Джон потел и краснел, пялился в лобовое стекло, опасаясь смотреть куда-то ещё и стараясь прижаться к спинке как можно сильнее. Гоусту это не помешало: его рука обхватила Соупа за талию, и ладонь поглаживала бок. Кёниг поступил не лучше — пальцы обхватили всё бедро и массировали внутреннюю часть. Джон как-то резко осознал, что серьёзно недооценивал разницу в размерах между их телами.              Один раз он посмотрел в стекло и больше не делал этого — водитель ухмыльнулся и толкнул в щёку языком.              — Расслабься, — горячий шёпот коснулся уха. Рука на боку пришла в движение: поднялась выше и спустилась ниже, пальцы забрались под ремень. Рука на бедре тоже — Кёниг чувствовал все шевеления — огладила широко и властно, сжалась уже не у колена, а почти у члена. — Тебе понравится.              — Идите вы к чёрту, — прошипел сквозь зубы, хотел зло, но едва ли вышло — тело откликалось на прикосновения. Ответом стал тихий смех, пустивший волну мурашек до копчика.              — Тебе нравится, — Кёниг задел вставший член. — Будет ещё лучше.              Ему, Джону, тоже было что сказать, но получилось только закусить губу, чтобы сдержать стон. Гоуст поднял руку и сжал грудь, но до соска не дотянулся.              — Будет больше, — обещание.              Джон закрыл глаза и спрятал лицо в куртке Гоуста — давил в ней стоны. Оказывается, его талия и бедро были очень чувствительными.              — Приехали, — весёлый голос Хоранги прорвался сквозь марево. — Всего хорошего, — совсем другим тоном, низким, агрессивным, — чаевые не оставим, сами понимаете.              Джона за руку из машины вытянул Гоуст — сам он уже мало что понимал, не до конца осознавая, чего хочет больше: чтобы всё продолжилось, или запереться в своей комнате одному. Всё решили за него, протащили через базу, толкнули куда-то.              Вспыхнул свет.              — Что?.. — договорить не получилось, Гоуст притянул к себе, обхватил лицо руками и поцеловал. Раздвинул губы языком, облизал всё, укусил, когда Джон попытался оттолкнуть и отстраниться. Не вышло.              — Делись, — Кёниг прижался со спины, положил руки на талию, не дав отодвинуться. Саймон фыркнул, одна его рука скользнула на затылок, сжала могавк, заставив запрокинуть голову, другой провёл по груди и потянул вверх футболку. Ему помогли — стянули до конца, перехватили руки Джона, когда он рванулся в сторону.              — Тшш, тише, — Гоуст облизал ухо, — ты же не хочешь перебудить всю казарму?              — Он громкий? — Кёниг легко держал обе руки Джона одной, связывая их его же футболкой.              — Да, — огладил губы пальцами, — но можно заткнуть.              — Идите к чёрту, — клацнул зубами в попытке сделать больно, остановить происходящее, но Саймон не дал укусить, обхватил лицо рукой, надавив на щёки.              — Тебе понравится, — повторил это и затолкал что-то в рот. — Обязательно.              Джон возмущённо замычал и задёргался, но это ничего не дало — Кёниг обхватил за талию, приподнял, давая Гоусту снять ботинки, джинсы и бельё.              Возможно, он мог бы сделать многое, если бы сопротивлялся по-настоящему, в полную силу; если бы на краю сознания не пульсировала мысль о том, что происходящее — это то, что он хотел, о чём не позволял себе думать всю неделю. Возможно, если бы он не хотел чувствовать себя призом, обещанием, то он не был бы здесь.              Но он был. Между сильными мужчинами, желавшими его с такой же силой, с какой их хотел Джон: голодно и жадно, так, что тряслись руки и поджилки.              Но признаться в этом отчего-то было страшнее, чем изображать сопротивление.              Так что…              Джон рванулся в бессмысленной попытке освободиться, упёрся ногой в живот Гоуста, хотел вывернуться, но его подхватили за бедро, рванули на себя, заставив изобразить неловкое объятие.              Это было горячо и долго — то, как Кёниг и Гоуст готовили его под себя.              Это было почти мучительно, но так хорошо.              Переложили на кровать. Легко, словно игрушечного. Почти распяли, заставив выгнуться на сведённых за спиной руках, давиться воем и стонами на каждое прикосновение, грубое или нежное.              Кёниг ласкал осторожно и медленно — массировал грудь и плечи, вылизывал торчащие соски, кусал за шею — Джон был уверен, что завтра вся база будет знать об этом — аккуратно. Смыкал зубы, касался кожи языком, отпускал и повторял, немного изменив место. Шея от этого горела, как горело всё лицо и часть груди.              Как горело всё тело.              Гоуст не церемонился — царапал и сжимал до синяков, раздвинул ноги и оставлял следы на бёдрах, словно метил и присваивал. Словно только так и мог: грубо и резко, до поджимающихся пальцев правильно, хорошо до сдавленного воя, вырывавшегося невнятными хрипам.              Джон не разобрал, кто и когда, но кляп изо рта вынули, заменили пальцами, толкнувшимися до горла, игравшими с языком. Это тоже было хорошо — собственнически, словно вытащили из самого мозга блядскую мысль о том, как Джону не хватает этого.              Как мало ему приказов и контроля в поле и на тренировках, как он хотел больше и ещё. Словно лучше него знали, что с ним надо именно так. Что если надавить посильнее, связать и использовать, Джон попросит ещё. Если сможет.              Джон не мог, Джон хватал воздух и изгибался, раскрываясь сильнее; Джон подставлялся и боролся с собственным телом. Сжимал ногами голову Гоуста, когда он накрыл член ртом, когда в задницу толкнулись смазанные пальцы, и пытался с них сорваться.              — Расслабься, — если бы Саймон всегда отдавал приказы таким голосом, Соуп уплыл бы ещё на первой миссии. Нагнулся бы или откинулся — смотря, что успело бы первое: мысль или чужая пуля. — Ну же.              Он пытается, правда пытается, он сам этого жаждет, но тело дрожит, и задница пульсирует, сжимаясь на пальце. Ощущений много, может быть, слишком: слишком разные, слишком острые, слишком нужные.              Может быть, Гоуст и Кёниг о чём-то договариваются над ним, но всё меняется. Исчезают прикосновения, исчезает ласка, остаётся только постель под спиной и голодная жадная пустота. Остаётся только Джон, мечтающий получить всё и исчезнуть отсюда, мечущийся между своими желаниями.              — Расслабься, — палец вновь толкается внутрь. Джон жмурится и жуёт губы, на миг напрягаясь всем телом, но опадает на кровать. — Молодец, хороший мальчик.              От этих слов всё внутри ворочается, скулит и воет от радости, словно только это и нужно было Джону — похвала. Вот такая — вместе с пальцами в заднице, вместе с укусом в бедро, вместе с рукой в волосах, не дающей спрятать поплывшее лицо и блаженство на нём.              — Открой глаза, — Кёниг массирует шею, трёт за ушами. Джон слушается, щурится сквозь слипшиеся ресницы — он не заметил, что плакал — смотрит в ответ. Гоуст будто этого ждал, толкается в простату, давит на неё. Соупа переламывает: сипит что-то, скребёт пальцами, дрожит всем телом. Не может закрыть глаза, словно пойманный в ловушку. Смотрит и смотрит, сквозь слёзы и удовольствие.              — Такой красивый, — гладит кончиками пальцев лицо, очерчивает губы и тянет язык наружу. Джон лижется и скулит, давит звуки в себе, но они рвутся — громкие и голодные. — Такой послушный.              Гоуст смеётся.              — Если знать, куда надавить, — и толкается внутрь. Там много и тесно, так хорошо и горячо, и так мало — только головка, едва растянувшая мышцы. — Не дёргайся, — давит на бёдра, не давая двинуться на встречу, исправить, наполнить.              Джон ловит воздух, но едва может вдохнуть. Хочет всё и сразу, хочет быстро и глубоко, мокро и громко. Но получает медленное давление, такое, что едва понимает, что член входит в него. Получает самоконтроль и выдержку, ладонь на шее и приказ.              — Лежи, — оказывается, Кёниг тоже может быть таким — жёстким, властным, контролирующим дыхание. Оказывается, он может накрыть Джону рот, не давая кричать, когда Саймон движется внутри; может вмять в постель одной рукой, не давая ускользнуть от слишком острого и яркого.              Они словно поменялись местами — Гоуст теперь нежный и ласковый, гладит дрожащий живот и разминает бёдра, целует в уголок губ и лижет шею; Кёниг перекладывает на себя, следит, чтобы не соскользнул с члена, держит и душит.              Всё становится быстро и громко, ярко и мокро — так, как и хотел Джон. Саймон входит внутрь, распирает собой, выходит, давая прочувствовать пустоту, заскулить от этого, и снова внутрь, вырывая вой. Джон запрокидывает голову, жмётся губами к подбородку Кёнига, выпрашивает ласку. Хочет чего-то ещё, но не понимает, чего именно.              Зато понимают они.              Гоуст выходит, выдыхает тяжело и протяжно. Переворачивают Джона, ставят на колени, дают ему напиться.              Он благодарен за это — целует руки, сам подаётся, когда Гоуст толкается внутрь, подставляется под ладонь Кёнига, оглаживающую шею, тянущую вниз. Сам стремится туда, к горячему и пульсирующему, влажному. Едва не падает, но Гоуст ловит за связанные руки, помогает, направляет — надевает ртом на член, давит на затылок.              Вот это — много, понимает Джон. Вот это то, чего он хотел, но запрещал себе.              Вот этого — направляющих уверенных рук, знающих, что и как нужно делать. Движения в заднице, толкающего на член во рту; почти невыносимой заполненности, такой нужной; руки в волосах, не дающей отстраниться; нехватки воздуха, от которой кружилась голова и подрагивали колени.              Контроля.              Джон едва ли понимает, что сам задаёт ритм, что руки лишь держат и помогают, что его собственные давно развязали. Дали ему свободу. Он пользуется ей по своему разумению — упирается в кровать, переступает удобнее, сам выбирает, как двигаться и как вбирать член в рот. Как получать удовольствие.              Это очень хорошо — так, как никогда и ни с кем не было, до задавленного в горле скулежа, до неконтролируемо сокращающихся мышц, до слёз, осознаваемых лишь потому, что их вытирают.              До выломавшего все кости и выкрутившего связки оргазма, разлетевшегося по телу взрывной волной. Джон содрогнулся, выгнул спину и застонал в полный голос, рыдая от ощущений. Сипя на каждый толчок внутри, разгоняющий жар, трясся, чувствуя, как изливается.              Кёниг не стал ждать или жалеть, чёрт его знает, зато сделал всё правильно, так, как надо — за холку притянул его обратно, толкнулся в распахнутый рот, зафиксировал голову и начал входить сам, в одном ритме с Гоустом.              Это подстегнуло что-то внутри, что-то, о чём Джон даже не подозревал. Его накрыло волной такой силы, что в глазах на миг всё стало чёрным, а потом расцвело космосом, тело стало лёгким-лёгким, будто в невесомости, выбросило в небо и кинуло обратно в тело, в рыдающий и дрожащий ком, чувствующий каждую складку на простыне и шевеление воздуха от движений рядом.              Было хорошо и плохо, было восхитительно и больно.              Было так, что Джон возжелал ещё.