[сборник] Сказки, рассказанные мамой ягодой

      Ласвэлл смеялась долго. Начала ещё на выходе Газа, продолжила, когда он поднимался в башню, и смогла сказать: «Это надо делать до того, как раскроются шторы», — и смеялась дальше: выход Гоуста, выход Соупа и совместный выход Гоуста с Прайсом.              Это было недолго, но реакция Кейт сказала больше, чем её слова.              — Что ж, — она не прятала улыбку, — эти три с половиной минуты обещают быть… Я назову это «насыщенными».              — Если нас уволят, — шёпотом начал Газ, — я уйду на сцену.              — Драг-дивой? — таким же шёпотом ответил Джон. — Тебе хорошо будет. Впишешься.              За это сразу прилетело: Газ с силой дёрнул за плащ, Джон завалился назад, с трудом устояв. Ласвэлл посмотрела на них, сделала осуждающее выражение лица, но губы у неё подрагивали, что портило весь воспитательный эффект. Джон в ответ состроил внимательное выражение, добавив в него долю подобострастия, на что Кейт закатила глаза и отвернулась.              — Я ж тебя поддерживаю! — Джон наступил Газу на ногу, но не от всей души — перенёс большую часть веса на носок, а не на пятку. — Комплименты раздаю! А ты мне?              — А я тебя благодарю, — Газ выпрямился и растянул губы в улыбке. Джон сперва повторил за ним, потом посмотрел, отчего такие перемены — лошадиная морда на Прайсе была направлена ровно на них. Морда отвернулась, и Газ снова потянул плащ, но уже медленно. — Я же знаю, что тебе нравится.              — Подглядывать нехорошо, — Джон вдавил локоть в бок Кайла, однако пострадал от этого сам: железная штука в корсете больно впилась в руку. — Сук…              — Не закрываться — грех, — Газ ещё подержал ткань, — но вы продолжайте.              — Иди ты в бурлеск, — пожелал Джон. — Ты будешь самым ценным сотрудником.              — Я подумаю, — Газ снова выпрямился, Джон снова повторил — Кейт обратила на них своё внимание.              — Господа и дамы, — она широко улыбалась, — считаю генеральную репетицию удачной. Завтра, в том же составе, в одиннадцать часов состоится ваша премьера. В связи с этим искренне желаю вам удачи. На сегодня все могут быть свободны. Доброго вечера.              Джон стёк по стене, когда дверь закрылась, и они остались в зале вчетвером. Плащ собрался неудобными складками под спиной и шеей, шляпа съехала на глаза, и он положил её на пол. Кайл пнул его в ногу, явно охваченный завистью, — так решил думать Джон, потому что сам Кайл на пол мог разве что лечь.              — Если честно, — первым заговорил Соуп, — я всё ещё надеюсь, что завтра Ласвэлл даст нам вылет. До одиннадцати.              — Я тоже, — Прайс почесал шею под маской, потом стянул её целиком, повертел в руках. Лицо у него было мокрое, волосы смялись и спутались, он попытался прочесать их пальцами и создал глубокие борозды. — Но надеяться на внезапный всплеск терроризма мне не хочется.              — Джонни, — Соуп повернул голову к элти, — поможешь, — это был не вопрос. Гоуст развернулся и ушёл за кулисы. Джон соскрёб себя с пола, показал международный жест «иди в долгое пешее эротическое путешествие» Газу на его смешок и ушёл вслед за элти.              Развязывать корсет! Ничего больше он делать не собирался, честное слово, он чертовски устал, хотел только есть и спать.              И даже смог это реализовать — урвал последний стейк с раздачи под разгневанный вопль Газа, запил его чаем, насыпав в него под разочарованным взглядом Гоуста несколько ложек сахара и развалился на диване в комнате отдыха, заняв его полностью. Прайс на это хмыкнул и упал в кресло, захватив пульт.              Это грозило дешёвыми боевиками, на которые даже плеваться не хотелось, настолько они были плохи, что уже хороши. Не худшая возможность расслабиться, решил Джон, и подтянул ноги, чтобы Газу было удобнее сесть. Гоуст особо не церемонился — сдвинул Соупа, почти сложив его пополам, и позволил потом уместить голову у себя на коленях.              Кайл хлопнул себя разок по бёдрам, и Джон решил воспринять это как приглашение, закинув туда ноги. Вышло удобно.              Настолько, что последнее, что Соуп запомнил, была убого разделённая на две почти равные части девушка Елена. Дзынькнули лифты, показали её ноги со срезом, настолько плохо нарисованным, что он напомнил палку соседской колбасы, которую когда-то давно резала мама.              Следующее, что понял Джон, — утренний будильник у Саймона был мерзким настолько, насколько вообще может быть будильник. Звук сирены, смешанный с завыванием волков и выхлопом из неаккуратно срезанной выхлопной трубы, поднимал из кровати быстрее, чем крик сержанта в учебке.              — Лежи, — элти вдавил его в себя, выключил телефон. — Время есть ещё.              — Ага, — Джон повернулся под рукой, примостился к груди, подперев подбородок. — Может, сбежим?              — На Бали? — Саймон набирал что-то, поглаживая могавк и прихватывая его пальцами.              — Да хоть и туда, — зажмурился, подставляя затылок, — с Газом, будем на пляже лежать, загорать…              — Ага.              — Коктейли пить, купаться, — Джон залез пальцами под воротник, зацепился за него, держась. — Будешь со мной плавать?              — Ага.              — И даже балаклаву снимешь? — погладил кончиками пальцев шею. — Надо будет тебе солнцезащитный крем взять, буду мазать, — Джон растянул «а» зевком, — тебя.              — Ага.              — Будешь на розовом фламинго лежать? В коротких шортах…              — Ага, — Саймон поцеловал снова зевнувшего Джона в макушку и остался лежать так, прижимаясь губами. — Спи.              — Ага, — притёрся плотнее, зацепился за воротник футболки и уснул с мыслью, что зальёт Гоуста слюнями.              Залил или нет, не понял — элти встал раньше, растормошил его.              — Джонни, вставай, времени десять, — погладил по волосам, чмокнул в губы.              — Уже? — Джон слетел с кровати, подхватывая штаны. — Завтрак!              — Я взял, — кивнул на стол у окна. — У тебя пятнадцать минут.              — Ага, — сжевал яичницу с колбасками сильно быстрее, чем обычно. Поднялся с кружкой кофе, обхватил её, засовывая ноги в ботинки.              — Не торопись. И обувайся нормально.              Джон закивал, привалился к стене, подцепил ботинки за пятки, натягивая их так.              — Мне ещё тебе с Газом помогать, погнали, — оставил кружку на столе.              Гримёрок как таковых не было — столы стояли прямо за небольшими кулисами, там же были навалены коробки и непонятные конструкции, которые торжественно назначили вешалками. Прайс стоял в костюме, смотрел на силиконовую морду коня и вздыхал. Газ тоже уже был там — натянул платье, сейчас пытался расправить ленты и не уронить парик, который зачем-то уже надел.              — Опаздываете, — кэп посмотрел на них, снова на морду.              — Мы быстро, — Джон улыбнулся, перехватил ленты из рук Газа и рванул их на себя — Кайл только и успел схватиться за балку, заведя руки назад. — Ласвэлл ничего не спустила?              — Как видишь, — просипел Газ. — Полегче, брат, удавишь же.              — Прости-прости, торопился сделать из тебя конфетку! — Джон ослабил натяжение, перераспределил петли.              — Ты бы в таком деле не спешил, а то сделаешь из меня украшение на Хэллоуин.              — Тебе бы пошло быть мёртвой невестой! — преувеличенно радостно ответил Джон, затягивая петли потуже, в качестве предупреждения о карательных мерах.              — Иди ты… — Газ оглянулся, — под юбку.              — С превеликим удовольствием, — заверил, — с тобой только закончу.              — Не надо со мной кончать! Мне жить ещё хочется.              — Я подумаю, — распределил витки, чтобы легли красиво, спрятал концы ленты. — Прикину перспективы. Следующий!              — Джонни, — элти качнул головой и повернулся к нему спиной. Соуп снова залип на перекатывающиеся под тканью водолазки лопатки, на движения мышц, на бицепсах, натянувших рукава. — Сержант!              — А, да, — схватился, начал проговаривать про себя слова Прекрасного Принца. — Сейчас-сейчас.              Элти в ленты не лез, ничего не перекрутил и не испортил, так что затянуть его получилось куда быстрее — ровно под звуки помирающей гитары и вялых аплодисментов. Это и напугало, и обрадовало: не они одни страдали, с одной стороны, а с другой — после таких оваций в ОТГ могут организоваться вакантные места.              — Расслабились, разжали булки, прикинулись, словно на миссии под прикрытием, чтобы отыграли так, словно родились с Оскаром в задницах. Поняли? — Прайс осмотрел всех тем самым своим взглядом.              — Есть, сэр, — Джон кивнул, поправил шляпу. Газ изобразил приветствие, приложил руку к парику. Накрыло желание дёрнуть его за косичку, и Джон не стал его сдерживать — потянул за искусственный волосы, сбив с лица Кайла серьёзное выражение.              — Парни, вы ещё через одного, — запыхавшийся рядовой скатился со сцены, давая пройти фигурам в перьях. Джон проследил их глазами, совершенно не понимая, что можно делать в таких костюмах. Зазвучавшая «I like to move it» не давала подсказок, но и подсмотреть было невозможно — с крайних кресел было хорошо видно всё, что происходило за кулисами. — А, ой! Простите, сэр, — увидел Прайса. Тот только махнул рукой. — Вот как раз за ними, — пробормотал и ускакал, спрятавшись за шторой.              Стоило только перьям продефилировать обратно в полной тишине — выскочил на сцену радостным попрыгунчиком.              — Господа и дамы! — замахал кому-то рукой, шагнул к краю сцены, когда зажужжали направляющие, скрывая большую часть сцены. — А сейчас вам будет представлена сцена из сказки «Рапунцель» с оригинальными исправлениями и уточнениями! Прошу минуту ожидания, господам артистам нужно подготовить сцену!              Господам артистам надо было выкатить башню, поставить её на стопоры и приставить к ней лестницу. Газ взобрался, показал верёвку и большой палец, потом лёг на подоконник, изобразив на лице тоску. Джон пристроился к краю сцены, готовый изображать подглядывания, накинул на Прайса верёвку, обозначавшую поводья, поправил съехавшую маску.              Они были готовы?              Хрен там плавал, какими угодно они там были, только не готовыми, но шторы уже поехали в разные стороны и надо было действовать.              — Если ты справишься, — шёпот раздался над ухом, мурашки разбежались по рукам, подняв волоски, — я тебе дам.              С такой мотивацией Джон был готов выкладываться на все доступные ему проценты, так что представил на месте Газа Гоуста и уставился наверх влюблёнными глазами.              — Я сижу в башне, где обо мне знает лишь ветер. Матушка строга и бывает жестока, но она прожила долгую жизнь, и я знаю, что она права и иначе нельзя: мир несправедлив. Иногда я гляжу вдаль и думаю: неужели не видать мне свободы? Неужели свобода — это шагнуть в окно, не зная, поймают ли меня? И всё же я верю, что однажды я распущу косы не вниз, а в небо, — Газ почти лёг на подоконник, продемонстрировав выдающееся декольте. Пялиться на такое было несложно, Джон бы ещё и потрогал, но у него было кое-что получше.              — Рапунцель-Рапунцель! — угрожающе начал Гоуст, шагнув на сцену едва ли не строевым шагом. — Спусти свои волосы! — зал затих. Джон уговаривал себя, что люди были поражены невероятной актёрской игрой.              — Конечно, Матушка! — Газ скинул верёвку, элти взобрался по ней и упёрся ногами в башню. Соуп же резко поменял приоритеты — платье сделало фокус, как на репетициях, и задралось, открыв вид на ноги. В этот раз Гоуст пошёл по лучшему пути и надел свои почти облегающие спортивные штаны.              — Я вернулась домой, моя золотая, — элти сложил руки под грудью, держась только за счёт мышц пресса. Джон мысленно облизал каждый кубик. — Скоро твой семнадцатый день рождения, скажи — чего ты хочешь?              — Дорогая Матушка! — воскликнул Газ и сложил руки в молящем жесте, расположив ладони между грудей. — Я мечтаю нарисовать фонарики! Но для этого нужна особая краска, которая будет красиво сиять в темноте!              — Хорошо, может ты хочешь чего-то ещё?              — О, нет, Матушка! Только это и больше ничего! — Газ раскинул руки, задел верёвку, отчего Гоуст мотнулся, но удержался на месте. — Отправишься ли ты за ними?              — Да, драгоценная моя, уже отправляюсь, — и съехал вниз, держась одной рукой и чуть ослабив хват бёдер. Джон проследил, как ноги скрылись под шелестящей тканью, снова поднял глаза на Газа. Как только элти зашёл за кулисы, он вышел на сцену, ведя за собой Прайса на верёвке. В зале начались непонятные шевеления, но Соуп заставил себя смотреть только на Кайла, мечтательно уставившегося куда-то вдаль над головами зрителей.              — Рапунцель-Рапунцель! — заголосил. — Спусти свои волосы!              — Конечно, Матушка! — Джон взобрался по верёвке, но остался держаться за неё. — О нет, ты не Матушка! Кто ты? — Газ немного подался назад, изображая испуг, прикрыл декольте.              — Прекрасный Принц! Твой дух и твой голос, твоё стремление к свободе поразили меня в самое сердце! — Джон прижал правую руку слева. — Кто ты, о прекрасная дева? Почему ты здесь?              Джон же уже думал, что Принц умом не отличается? Так вот, эти реплики только укрепляли его в этой мысли.              — Я Рапунцель, — Газ наклонился вперёд, свёл брови, — Матушка Готель заперла меня в этой башне, спасая от сурового мира.              — Я могу защитить тебя, Рапунцель! Пойдём со мной, я покажу тебе, как прекрасен этот мир, сколько чудес скрывала от тебя Матушка! — Джон протянул раскрытую ладонь вперёд, к Газу.              — Да, о Прекрасный Принц! — Газ схватился за протянутую руку, перепрыгнул через подоконник, зафиксировался на Джоне. — Я пойду с тобой! Покажи мне весь мир, каждый его уголок!              Они спустились вниз, взялись за руки. Джон обратился к Прайсу:              — О мой верный конь, Максимус! Как никогда в этой жизни мне нужна твоя помощь! Задержи Готель, дай мне с возлюбленной время скрыться! Она моя судьба, я не смогу без неё!              Прайс кивнул.              — Идём, моя прекраснейшая! Мир ждёт нас! — натянул на лицо самое дебильное выражение, какое только смог, посмотрел в сторону зала, стараясь не фиксировать чужие лица и убежал за кулисы.              — О, Рапунцель, — снова на сцену вышел Гоуст. — Чувствует сердце матери, что случилось что-то с тобой, неспокойно мне. Рапунцель-Рапунцель, спусти свои волосы! — никто, конечно же, не ответил, верёвку судорожно сматывали рядовые. — Рапунцель-Рапунцель, спусти свои волосы! — снова тишина. Элти обошёл башню, поднялся по лестнице, выглянул в окно. — Моя драгоценная, кто же забрал тебя в этот жестокий мир? — спустился, и к нему навстречу шагнул Прайс. — Твой ли хозяин забрал мою золотую? — Прайс, конечно же, не ответил. — Это был он! — и начал наступать, тесня к кулисам. Гоуст шагал вправо — кэп повторял, кэп шагал влево — Гоуст повторял. Так и скрылись за шторами, которые тут же опустили обратно.              — Если нас уволят, — под восторженные крики рядового начал Газ, — я буду стругать табуретки и продавать их, говоря, что их сделали умственно отсталые дети.              — Мы будем стругать, — Джон сорвал с себя шляпу и плащ, рванул петли на корсете сперва Гоусту, а потом Газу. — Ноги моей на сцене больше не будет.              — А если награждать будут? — Прайс, выглядевший самым приличным из них, если снять маску, пристраивал её на какой-то балке.              — На траве постою, — решил тут же. Одежду свалили в общую кучу, решив, что разберут всё перед возвращением в театр.              — Эй, а как же поклон? — неслось им в спины. — Публика в восторге! Просят на бис!              — Без нас! — ответил Прайс и, судя по тишине, улыбнулся рядовому. — Валим по комнатам, встретимся за ужином.              Гоуст потянул Джона за собой через пустые коридоры и хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.              — Я справился? — вжался в элти всем телом, потянул с него маску.              — Да, — ответил в губы и поцеловал. Джон проскулил коротко и кинулся вылизывать рот, наминая руками грудные мышцы. — О, Прекрасный Принц!..              — Помолчи, пожалуйста, — смех задавил в шее, укусил коротко. — Дай насладиться, а?              Элти кивнул, шагнул к кровати. Джона к нему словно магнитом притянуло, так хотелось прикоснуться, потрогать всё, такое знакомое и незнакомое сейчас.              Саймон снял штаны и водолазку, откинулся на спину, растянувшись и расслабившись на кровати.              Джон зажмурился, отсчитал про себя от десяти до одного и только после этого позволил себе прикоснуться к элти — погладил кончиками пальцев шею, очертил грудь и дрогнувший живот. Он уже видел всё это, каждый шрам и ожог, каждый след от ножей и пуль, от осколков, от варварских скальпелей и сигарет. Видел всё, но сейчас будто впервые.              Трогал осторожно, не скрывая бурлящего внутри восторженного благоговения, очерчивал каждый след, прижимался к шрамам губами и ласкал кончиком языка. Только член прижимался к животу, вздрагивая от каждого прикосновения.              Джон не торопился — целовал щёки и шею, облизывал слюняво и дул потом, разгоняя мурашки. Гладил и массировал плечи, чувствуя, как красивое тело покидает остаточное напряжение, прикусывал и мял соски, любуясь, как они розовеют и твердеют.              Прижался к груди ухом, слушая, как сердце колотится всё быстрее, разгоняя кровь. Саймон краснел почти незаметно, слабый румянец едва касался его щёк и носа, но его выдавали глаза — поплывшие и мокрые, словно слёзы вот-вот соберутся в уголках.              — Такой чувствительный, — прошептал в блядскую дорожку, погладил переход из живота в ноги, слабо оцарапал ногтями, поцеловал в головку, широко лизнул кубики. — Такой красивый, — бёдра под руками напряглись и расслабились, Джон повёл по ним ладонями, не давя, намекая, и Саймон сам раскрылся — развёл их в стороны, зашипел, когда на внутренней их части медленно сомкнулись зубы.              Джон хотел оставить следы, чтобы под одеждой всегда было напоминание о нём, но отодвинул это желание — кусал не слишком сильно, больше гладил, следил, как дёргается кадык, как элти запрокидывает голову. Слушал, как меняется дыхание, как срываются слабые стоны, как вдохи и выдохи становятся быстрыми и поверхностными.              Снова повёл по бёдрам руками с намёком, помог устроить ноги на своих плечах, носом нырнул под тяжёлую мошонку, облизал там всё и сразу — и сокращающуюся дырку, и чувствительное место, повёл языком до головки, втянул в себя член ненадолго.              Элти реагировал: хватался за волосы и дрожал.              Джон закрыл глаза, обхватил бёдра руками и облизал дырку по краям, смачивая, толкнулся внутрь языком, скручивая его трубочкой и расслабляя, раскрывая под себя. Пальцами гладил живот и ласкал член, почти не касаясь его, но чувствуя, как на каждое его действие, на каждое движение языком, становится всё влажнее.              Лизал долго, до затёкших к чертям коленей, до того, что всё уже было мокрым и текущим. До того, что Саймон начал тянуть его за волосы, то вжимая в себя, стискивая бёдра, то пытаясь оттолкнуть.              — Джонни, хватит, пожалуйста, — до вот этого. До сдавленных просьб, срывающихся всхлипов. — Я не смогу больше, иди ко мне, Джонни, пожалуйста!              Слизал с головки горький привкус, нашарил смазку, вылил себе на пальцы. Толкнулся сразу двумя — элти принял его легко, простонал, запрокинул голову, скомкал простыню.              — Дай мне, — схватил Джона за плечо, притянул к себе, поцеловал голодно и громко.              Джон дал: третий палец, поглаживание по взмокшим волосам, ласку и нежность. Дал прикосновение губами к губам, поцеловал, едва касаясь, ловя всхлипы и стоны.              — Пожалуйста, Джонни, — собрал слёзы, вжался лбом в грудь, подхватил за бёдра и медленно вошёл, чувствуя, как дрожит вокруг члена каждый дюйм плоти, как сжимается и разжимается, пропуская глубже.              Вошёл целиком, замер и окинул всего Саймона взглядом — мокрого и дрожащего, поплывшего. Жаждущего.              Медленно двинулся обратно, толкнулся внутрь — в неторопливом ритме, стискивая ноги и не давая податься навстречу.              Обладал Саймоном так, как хотел — лаская всё тело, выцеловывая шрамы, выглаживая их языком. Запоминая элти таким, плачущим от удовольствия, потерявшим себя.              Это было красиво. Это было лучшее, что Джон видел в жизни. Это было больше, чем Джон ждал от жизни.              Не позволял себе ускориться, обнял крепко, помог обхватить себя ногами, слушал, как срывается дыхание, как Саймон начинает хватать ртом воздух, почти не вдыхая. Джон упёрся руками в кровать, слизывал слёзы.              — Мой красивый, мой сладкий, — шептал, прикусывая чувствительное ухо, — мой желанный. Такой прекрасный сейчас, ты бы видел себя. Саймон, мой хороший, так принимаешь меня… Такой горячий внутри. Мне хорошо с тобой, ничего лучше не было. Ты вся моя жизнь, моё счастье… Вот так, любимый, тшш, дыши, дыши. Плачь, если хочешь… Ты так пахнешь, не могу тобой надышаться. Не мечтал о тебе, не смогу отпустить, Саймон…              Саймон срывался на рыдания, захлёбывался вдохами, царапал плечи, запрокидывал голову, открывая шею. Джон вылизывал её и кусал. Саймон содрогался всем телом на каждое прикосновение, метался бы по кровати, если бы его не держали крепко. Между животами становилось мокро.              Джон втиснул руку между их телами, обхватил член, погладил головку, собирая влагу и размазывая её. Толкнулся сильнее, постепенно набирая темп, накрыл рот Саймона своим, впитывая его крик.              Элти кончил красиво — прогнулся в спине, замерев, закаменел так, что внутри стало не двинуться. Джон закусил губу, выждал, когда Саймон расслабится, вышел из него.              Обхватил свой член, додрачивая почти остервенело, почти делая себе больно. Выплеснулся на бёдра и ноги элти, заворожённо наблюдая, как сперма растекается по нему. Вот это — это было великолепно, он хотел бы запомнить это навсегда, выжечь на сетчатке.              — Ты мне нужен, — вырвалось само, едва смог восстановить дыхание.              — Иди ко мне, — Саймон раскрыл объятия. Джон прижался к нему, решив, что отмоет элти потом сам. Каждый миллиметр великолепной кожи.