солнце в моих руках

шэнь вэньлан давно начинает замечать некие странности, повторяющиеся из раза в раз, связанные с гао ту, и это не даёт ему покоя дни и ночи. его верный секретарь кипятит чай, закатав рукава белоснежной рубашки и приобретя более расслабленный, домашний вид — самый любимый у вэньлана, — он отмеряет точное количество чайных почек, покрытых серебристым ворсом, с точностью и привычно, уже не считая время. всё выверено и доведено до такого автоматизма, что можно было утонуть в собственных мыслях, пока руки совершают привычные, обыденный вещи, ставшие маленьким ритуалом. когда-то господин шэнь сам делал себе чай по утрам на офисной кухне, вдали от всех, чтобы привнести телу бодрость и успокоение. не всегда помогало, как и сейчас. с самого утра шаою появляется в компании — снова заставляя его играть с хуа юном в пару, изображать интерес и будто бы привязанность. от этой роли внутри всё ноет — слишком фальшиво, слишком знакомо. главная цель хуа юна — накрепко связать их души друг с другом, эти двое играют в кошки мышки, только вот к чему это приведёт неизвестно. энигма чувствует приближение возлюбленного и дёргает вэньлана за галстук к себе, поигрывая кистью с шёлковой тканью рубашки. шэнь вэньлан поворачивается от звука двух вздохов — один рассерженный, другой удивлённый, — и видит, как гао ту прячет взгляд, отступая чуть в сторону, ближе к двери. он выглядит растерянным, но через пару секунд быстро берёт в себя в руки и кланяется: — господин шэн настойчиво хочет с вами поговорить, господин шэнь. вэньлан встает с края стола, отцепляя руку хуа юна от себя, и подходит ближе, откровенно ухмыляясь: — так пускай говорит. всё проходит как в тумане, вэньлан даже не помнит этой разыгранной сцены, забавно было позлить напыщенного альфу крупной компании, не более того. что он запоминает слишком чётко — растерянный взгляд опущенных глаз, полностью утонувших в ночной синеве. и это почему-то не даёт покоя, вэньлан хочет приподнять кончиками пальцев лицо гао ту и поближе рассмотреть что же таится в этих глазах, что же они скрывают за тонким блеском очков. гао ту выходит тогда слишком незаметно и торопливо, и альфа запоминает этот жест, попутно съязвив что-то шэн шаою.

***

шэнь вэньлану быстро надоедает возня двоих влюблённых идиотов, разыгрывать спектакли со случайными касаниями к хуа юну, говорить как он хочет с ним провести ночь — его это достало. если бы не долг и не их искажённая дружба с хуа юном, он бы ни за что не стал это делать. только как назло рядом всегда оказывается гао ту, к которому он совсем не равнодушен. то игривый разговор застанет, разыгранный специально, то заметит как он дарит цветы, то увидит мимолётные прикосновения. всё это — лишь игра, и он был втянут в неё, раскручивая колесо событий до скрежета — слишком быстро, напористо и не правильно. вся эта игра изначально невероятный риск или всё же детально спланированный расчёт энигмы. вэньлан лишь кукла, чьи нити контролирует кто-то более сильный — друг, приятель, хуа юн; непостижимый и редкий экземпляр — в его голове целая галактика из возможностей, мыслей, планов, мечт, двигающихся в унисон, задевающих млечные далекие пути из сомнений и тревог. хуа юн — ледяная комета, несущаяся к своему любимому солнцу на полной скорости — и эта привязанность восхищает масштабностью и искренностью чувств. сможет ли так же вэньлан? удастся ли ему признаться бете, хотя бы самому себе разрешить думать об этом; в семье с любовью было сложно, она — искажённая, своеобразная — не внушала маленькому мальчику доверия. его папа-омега не заслуживал столько боли, повзрослевшему вэньлану сложно отделить две родительские фигуры, но одно он знает точно — он не хочет так, как у родителей. ему хочется нежно, сладко, опьяняюще долго и спокойно. и гао ту подходит под все параметры. единственное — он совершенно не имел понятия, нужно ли это гао ту. нужен ли он? за этими мыслями таится детский страх потерять нечто дорогое: сокровенное, любимое, очень-очень родное, оберегаемое с первой секунды жизни. вэньлан невольно вспоминает папу-омегу, улыбающегося ему так ярко и солнечно, он протягивал к нему руки и кружил, а вокруг простиралась целая жизнь: знойное лето с солнцем, своими лучами ласкающим нежную кожу ребенка, они путались в волосах папы так же, как и летний ивовый пух, кружащийся в танце вместе с ними — двумя искренними сердцами. сердцами, способными вобрать в себя весь этот удивительный мир, каждое чувство впитать в себя как губка и не отдавать никому: лелеять, защищать, но никогда не отдавать. папа — утончённый омега ин и — отдал его жестокой судьбе, покинул своего маленького мальчика, свою душу и счастье. вэньлан до сих пор помнит как нёс скорбные цветы — хрупкие лилии, опустившие свои белоснежные лепестки до самой земли, и не плакал, потому что предательство. потому что предал самый важный человек. покинул. бросил. в маленькую голову настойчиво повторял отец-альфа только это и больше ничего. сам виноват. омеги ужасны. омеги умеют только обманывать. они предают. сейчас вэньлан понимает, что смерть это не предательство, но физически тошнит от каждого сладкого запаха омеги, словно его возвращают в тот злополучный день, когда он возложил цветы и вокруг благоухал нежный аромат серебряных цветов и густой насыщенный запах единственной лилии, которую вэньлан никогда не хотел терять. его папа-омега. его единственный настоящий родитель. поэтому единственное рациональное и объяснимое чувство — ненависть, понятная и простая для всех, не пытающихся разобраться в сути. ненависть к запахам. к лилиям. к омегам. вэньлан открывает прикрытые влажные глаза, смахивая единственную слезу, сиротливо скатившуюся вниз и оглядывается. яркий свет монитора в полумраке кабинета слепит глаза, и он спешит выключить его, полностью погружаясь в тишину пятничного вечера. позади слышится щелчок двери и шуршание ткани. — господин шэнь, уже так поздно, вам не стоит перерабатывать, — мягко говорит гао ту своим глубоким, монотонным голосом. шэнь вэньлан поворачивается к своему секретарю и его уголок губ приподнимается вверх в подобии крошечной улыбки — одному лишь гао ту, только ему и никому больше. — тогда почему ты ещё здесь? не стоит губить своё здоровье ради лишних часов работы, ты что-то не успел сделать? — шэнь вэньлан делает шаг вперед, ближе к теплу беты. только что он думал о совершенно невыносимо разбивающих сердце вещах: о теплоте дома и рук папы-омеги, бережно вплетающих в его волосы ярко-жёлтые одуванчики, о тех временах, когда ему было хорошо и ужасно плохо. обо всём том, чего его сварливая душа касалась точечно редко. но сейчас, рядом с гао ту, шэнь вэньлан позволяет себе отпустить муки прошлого и впустить крошечную любовь в своё прогнившее насквозь сердце, осторожно пригласить гао ту в свою жизнь навеки. но он не может, слова застревают на губах тихим выдохом — это не его, он не смеет ничего делать. только сдаться и плыть по течению, подыгрывая плану хуа юна. хрупкий момент близости рушится от мыслей шэнь вэньлана, и он надевает маску строгого, уставшего начальника. получается очень плохо, но он старается: — секретарь гао ту, слышал ли ты что-нибудь о том, что те, кто остаются сверхурочно, не выполняют свою работу должным образом? гао ту растерянно выставляет руки вперед, как испуганный кролик округляет свои и до этого большие глаза: — нет-нет, что вы, господин шэнь, я лишь помогаю закончить отчёт коллеге, не более того. — то есть делаешь всё за него? — усмехается шэнь вэньлан, переводя взгляд на панорамное окно, за которым шумит и пестрит яркими красками ночной город. — возможно… может быть… — гао ту смущённо опускает голову, пока его щеки, шея и уши покрываются красными пятнами. шэнь вэньлан наблюдает за этим и тихо смеётся. — я подвезу тебя до дома, — вздыхает он, подхватывая пальто в руки. — нет, что вы, господин шэнь! не стоит, я сам доберусь до дома, — гао ту откровенно паникует, не контролирует свои резкие отрицательные движения и хватает за руку вэньлана. — вы и так много для меня делаете, я не смею позволять себе больше. как же это было в духе скромного, тихого гао ту, выполняющего свою работу старательно и слишком ответственно, без мыслей о выгоде. это грело шэнь вэньлана лучше его любимого белого чая. — это мелочи, моя машина не развалится если я подвезу тебя, гао ту, пойдем, — шэнь вэньлан аккуратно берёт бету за ладонь и выходит, закрывая за собой дверь. — бумажки потом соберешь, а тот кому ты делал отчёт я сделаю выговор. каждый должен делать свою работу. — нет, господин шэнь, всё не так! — гао ту почти отчаянно просит его не делать этого, альфа думает, что сейчас он точно топнет ногой и снова попросит не делать этого. гао ту ничего из этого не совершает, лишь тяжело, почти страдальчески, вздыхает, выключает настольную лампу и поворачивается к нему. вэньлан всё ещё держит его за ладонь, отчего в груди от близости к гао ту у него скачет пульс, как у пугливого школьника. — пойдем, — шэнь вэньлан не отпускает руку до самой парковки, только подойдя к своей машине он отпускает ладонь и открывает для гао ту дверь. их поездка проходит в тишине, от гао ту пахнет смущением и спокойствием, только почему от беты в принципе веет неуловимый запах — это вопрос. шэнь вэньлан не любит сложные вопросы, от которых голова становится тяжёлой и по ощущениям слишком не подъёмной. когда они подъезжают к узкой тропе, ведущей к старому трёхэтажному домику, шэнь вэньлан не бросает его одного, а выходит с машины и идёт рядом. машине дальше не проехать, но он запросто может довести до дома гао ту. — господин шэнь, что вы делаете? — гао ту удивлённо округляет глаза в который раз за вечер, его плечи слегка дрожат и шэнь вэньлан понимает, что это от зябкого ночного ветра. и почему раньше не додумался? он стягивает с плеч шерстяное пальто, насквозь пропитанное феромонами пряного ириса, и набрасывает на гао ту, всё ещё растерянного — его взгляд мечется из стороны в сторону, не находя точки чтобы остановиться. — пойдём, гао ту, сейчас слишком поздно, — вэньлан непринуждённо ведёт притихшего бету за собой до самой двери. гао ту долго ищет ключи от квартиры, копошась в своем офисном портфеле, и когда находит, ему хочется захлопнуть дверь прямо перед носом альфы — тот слишком странный сегодня вечером, слишком не тот, слишком непривычный и спокойный. гао ту бы сказал — уютный. но захлопывать дверь прям перед начальником дурной тон, и он терпеливо ждёт, пока шэнь вэньлан насмотрится на его скромное убранство комнаты. — не густо, гао ту, я же ведь… — слова обрываются, вэньлан понимает, что у каждого есть причины. и он вместо того, чтобы привычно съязвить, пытается выстроить в голове другую цепочку мыслей — и что он, чёрт побери, делает? — спокойной ночи, гао ту, — тяжело вздыхая всё же находит слова. — спокойной ночи, господин шэнь! — гао ту быстро произносит и захлопывает дверь, скатываясь по ней вниз и хватаясь за сердце, отплясывающее мириады беспокойных танцев внутри. и всё же, вэньлан слишком странный. уютный…

***

уже дома, в сотой попытке заснуть на мягкой постели вэньлан понимает, что же он сегодня делает: пытается понравиться гао ту, пытается быть настоящим, не скрывающимся. с остротой, но и заботой о близких. гао ту для него близкий. гао ту для него — сама жизнь и рассвет, которым хочется наслаждаться, напиться досыта его нежными лучами и сохранить подле себя навсегда.