Склей мою душу

      Шесть лет тому назад.       Салон автомобиля скорой помощи гудел, как улей, наполненный вибрацией мотора и прерывистыми помехами радиоэфира. В этой звуковой какофонии голос младшего фельдшера Чимина прозвучал слишком резко и неожиданно, заставляя присутствующих вокруг него людей слегка вздрогнуть. – Тэхён-сонбэним, дело горит! – он почти не дышал, пальцами с белесыми от напряжения костяшками вцепившись в край рабочего планшета, – Вызов в Среднюю Сеульскую школу! Мальчик, лет одиннадцати, без сознания уже десять минут! Звонок от учительницы в панике! Возьмемся? Мы буквально в двух кварталах! Тэхён, старший фельдшер, оторвал взгляд от бланка, который заполнял размашистым, но аккуратным, не свойственным работникам медицины, почерком. Шариковая ручка в его длинных пальцах замерла, оставив кляксу на поле графы «Предварительный диагноз».       Он не ответил сразу, задумчиво заскользив сконцентрированным взглядом по лицу Чимина, оценивая степень тревоги, а затем устремившись очами в запотевшее от дневной влаги окно. Быстрым, до автоматизма отточенным движением, он приподнял массивную оправу очков, съехавших на переносицу от тряски. Глубокая красная вдавленность от дужек на коже красноречиво свидетельствовала о долгих часах смены. – Да, – кимов голос прозвучал сдержанно и педантично, но в этой сдержанности чувствовалась стальная нотка, не терпящая возражений. В слове был весь вес мгновенно принятого решения, – Другого ответа и быть не может, – он повернулся вперед к фигуре за рулем, – Сокджин-сси, вы слышали? Направляемся в Среднюю Сеульскую школу. И тут же, обрамляя приказ в неизменную вежливость, добавил, повысив голос, чтобы перекрыть нарастающий гул: – И включи, пожалуйста, мигалки. Каждая секунда на счету. Десять минут – это уже слишком.       За рулем, в своем кожано-протертом коконе, сидел старый водила Ким Сокджин. Человек-скала, человек-легенда, который вот уже тридцать лет носился на своей бело-синей карете, словно игла, зашивающая разрывы на теле большого города. Он не произнес ни слова, лишь его седая щетина колыхнулась в едва заметной усмешке – ответ профессионала, который уже поворачивал руль, еще не дожидаясь команды. Широкая, покрытая сеточкой прожилок и вен рука привычно легла на панель неспешно, но точно. Раздался сухой щелчок. Салон наполнился призрачным, пульсирующим синим светом. Он заплясал на бледном от волнения лице Чимина, на сосредоточенном лице Тэхёна, на хромированных деталях оборудования. И тут же к свету присоединился звук – пронзительный, разрывающий городской шум вой сирены, который заставлял сжиматься сердца у пешеходов, а попутных автомобилистов примкнуть к обочине.       Машина, до этого двигавшаяся в общем потоке, будто сбросила оковы. Сокджин вжал педаль газа, и «скорая» рванула вперед, резко и мощно, разрезая поток машин, словно стрела. Фельдшер Ким инстинктивно ухватился за поручень, чувствуя, как резина с визгом цепляется за асфальт. Вызов был принят. Гонка со временем началась.

***

      – Где… где мальчик? – выдохнул Тэхён грузно вздымающейся грудью, которая поднималась и опадала под темно-синей тканью униформы. За его спиной, опираясь рукой о косяк, стоял Чимин с лицом, покрытым испариной, а в широко раскрытых глазах читался животный страх новичка, еще не научившегося прятать эмоции за маской профессионализма. В их руках, оттягивая плечи, мерно покачивались массивные алюминиевые кейсы с потускневшими красными крестами.       В холе бригаду помощи уже ждала она. Худая, как тростинка, учительница в строгом костюме-двойке. Она беспрестанно теребила коротко остриженными ногтями жемчужное ожерелье на шее, то затягивая, то ослабляя его.       – Идемте, скорее, за мной! – резанула она голосом, срывающимся на фальцет, когда завидела вошедших работников скорой. Учительница развернулась и почти что побежала, отчаянно чокая лодочками по глянцевому, отражающему свет люстр полу, создавая двойной звук – реальный и эхо. – Мы перенесли его в медицинский кабинет, на кушетку. Пытались привести в чувство… – она бросила взгляд через плечо, и Ким увидел в ее глазах панический старх, – …щипали, трясли… он не реагирует совершенно! Тэхён с Чимином бросились за ней по бесконечному коридору, грубо шлепая ботинками по идеальному полу, нарушая идеалистический покой. – С чем вы связываете такое состояние? Были ли у ребенка диагностированные заболевания? Эпилепсия, диабет? Ким сыпал вопросами, как из автомата, мозгом холодным и аналитическим уже перебирая варианты: инсульт, кома, метаболические нарушения. И тут, на полуслове, его настигла догадка. Она врезалась в сознание не просто мыслью, а словно физическим ударом, заставив на мгновение замедлить шаг. Он резко поддался вперед к учительнице со взглядом, тяжелым и пронзительным из-под стекол очков. – Либо…были ли у него причины свести счеты с жизнью? Вы понимаете, о чем я? Такое состояние – классическая картина приема высоких доз психотропов. Антидепрессантов, нейролептиков…       Женщина остановилась на повороте, у лестничного пролета, сгорбившись так, будто на ее узкие плечи свалился невидимый груз. Она обернулась, и ее лицо, прежде искаженное суетливой тревогой, стало вдруг усталым и постаревшим. – …Неделю назад, – прошептала она как-то вымученно. А затем отвела взгляд в сторону, в окно, за которым копошилась беззаботная жизнь. – Родители Чонгука… его отец, мать и младшая сестренка… погибли. Лобовое столкновение с бензовозом. Говорят… от их машины…и от них самих… ничего не осталось. Одно месиво. Даже в гроб положить было нечего… Она подняла на Тэхёна глаза, тщательно подведенные искусной рукой, и теперь он увидел в них не просто испуг, а глубокую, выстраданную скорбь. Тень от этой скорби легла на все ее существо, делая жемчуг на ее шее похожим на слезы. – Господи… – вырвалось у Чимина сдавленным, детским стоном. Он инстинктивно прикрыл рот ладонью, как будто пытаясь загнать обратно ужас, прозвучавший в словах учительницы. Он метнулся влажным от подступающих слез взором от Кима к стене, не находя точки опоры. Казалось, воздух вокруг него сгустился и стал удушливым от осознания чужой трагедии. – Чимин, быстрее! – голос Тэхёна прозвучал резко, как щелчок бича, но без злости. В нем была стальная пружина собранности, вытаскивающая напарника из оцепенения. – Плакать все потом будем, надеюсь, от радости, что спасли ребенка. Старший фельдшер буквально натянул на свое лицо непроницаемую маску профессионализма, сведя брови в строгую складку и сжав губы. Он чувствовал, как ледяная волна чужого горя докатилась и до его сердца, сжимая его цепкими лапами. Он еще не знал этого мальчика, но где-то в глубине души, в том самом месте, которое он редко кому показывал, уже зародилась острая, ноющая боль — словно за судьбу родного человека.

***

      – Он там лежит… – тихо прошептала учительница, приоткрыв дверь в медицинский кабинет. Комната была маленькой, залитой неестественно ярким светом люминесцентных ламп. И в центре этого бездушного света, на белоснежной, стерильной кушетке, лежал мальчик ангельской красоты. Его черные волосы мягкими прядями рассыпались по подушке, а лицо было настолько спокойным и безмятежным, что создавалась впечатление, что он просто крепко спит. Длинные, густые ресницы, словно бархатные бабочки, еле-еле подрагивали на щеках. Тонкие ноздри аккуратного носа раздувались едва заметно, почти призрачно, выдавая тихую, упорную борьбу жизни внутри него. Рядом, на табуретке, в ступоре сидела молоденькая школьная медсестра. Она смотрела на фельдшеров широкими, испуганными глазами, как у олененка, пальцами бесцельно перебирая край белого халата. – Рассказывайте, какие симптомы у него наблюдались? – отрывисто спросил Ким, даже не глядя на девушку. Рука, действуя на автопилоте, уже раскрыла алюминиевый кейс. Он извлек оттуда стетоскоп, быстрым движением вставил наконечники в уши и, присев на корточки рядом с кушеткой, приложил холодную диафрагму к груди мальчика. В тишине кабинета его собственное дыхание замедлилось, сливаясь с ритмом прослушивания. Каждая секунда тишины в наушниках отзывалась в нем новым витком тревоги. Где-то далеко, под тонкой грудной клеткой, еще билось маленькое сердечко – сбивчиво, неровно, словно испуганная птица, бьющаяся о стекло. Звук в стетоскопе был слабым и аритмичным, на грани того, чтобы вообще перестать быть различимым. – Я наблюдала повышенное потоотделение, сбивчивость дыхания и тремор верхних конечностей, – тихо, почти виновато, проговорила школьная медсестра. Своей рукою она осторожно приподняли кисть мальчика. Худенькие, белые пальчики Чонгука безвольно лежали на ее ладони, мелко и часто подрагивая, будто по ним пробегал невидимый ток. – Посмотрите… Ким резко выпрямился, срывая с ушей наконечники стетоскопа. Звук оборвался, оставив в ушах звенящую тишину. – Мы срочно везем его в больницу! – железобетонно констатировал он. Тэхён грубо наспех запихнул инструмент обратно в кейс, вынуждая алюминий звякнуть о пластик. – Скорее всего, у нас отравление антидепрессантами. Картина сходится. – Что? Но как? – девушка ахнула. Ее глаза, полные ужаса и непонимания, были прикованы к лицу старшего фельдшера. Но тот уже не видел и не слышал ничего, кроме тикающих в голове секунд. Он проигнорировал ее восклик, как игнорируют особо прилипчивых индивидуумов. – Чимин! – бросил он, и младший фельдшер вздрогнул, оторвавшись от созерцания бледного лица мальчика, – Бери наши сумки. А я понесу мальчика… Чонгука к машине. С этими словами Тэхён склонился над кушеткой. Его движения были резкими, но невероятно точными. Одной рукой он подвел ладонь под спину ребенка, другой – под сгибы коленей. Ким почувствовал, как легкое, почти невесомое тело бессильно и доверчиво примкнуло к его груди. Голова Чонгука запрокинулась на плечо, а шелковистые волосы коснулись щеки. В этот момент он ощутил не просто вес – он осознал хрупкость целой вселенной, доверенной ему в руки. И тихую, яростную решимость эту вселенную спасти.