Склей мою душу

      Шесть лет спустя. Наши дни. Гостиная Тэхёна тонула в полумраке, нарушаемом лишь холодным сиянием уличных фонарей из-за окна. Воздух был плотным, пропитанным запахом перегара и немытой посуды. — Ты так и собираешься терпеть его закидоны до конца жизни? — голос Чимина сорвался на хриплый крик. Он залпом осушил полбутылки светлого пива. Капли жидкости скатились по его подбородку на мятую футболку. — Может хватит, Тэхён? Может стоит крепкой мужской рукой надавать пиздюлей этому неблагодарному куску дерьма? — Но он же ребенок! И…он остался совсем один в этом мире… — слабо парировал Ким, бессильно опустившись на потертую обивку дивана. Его лицо было испещрено морщинами усталости, хотя ему было всего и тридцать пять лет от роду, а под глазами залегли фиолетовые тени — безмолвные свидетели бессонных ночей у операционного стола в главной больнице Сеула. Вся его поза кричала об истощении. — Ты что, сдурел?! — Пак с силой швырнул пустую бутылку на пол, и та, к счастью, не разбившись, покатилась под стол, — Чонгуку уже добрых семнадцать! Он выше меня! В зал ходит, протеином срёт, эти…шайтанские пирсинги везде понацеплял и татухи понаделал! Он исступленно размахивал руками, возмущенно краснея с каждой секундой разговора. — Здоровенный детина! Какой он ребенок? Ты для него столько сделал, что он по гроб жизни тебе должен быть благодарен! — Не могу я так… — прошептал Тэхён, закрыв лицо ладонями и предаваясь воспоминаниям.       Шесть лет тому назад старший фельдшер Тэхён ценой неимоверных усилий вырвал жизнь маленького Чонгука из цепких лап смерти. Пройдя все круги медицинского ада — мучительные промывания, бесконечные капельницы, изнурительную детоксикацию — мальчик совершил чудо, буквально восстав из мертвых. Но был ли он благодарен за этот подарок? «Гугу», как ласково называл его Ким в редкие светлые моменты, сутками напролет лежал на больничной койке, уставившись в потолок. Его некогда живые глаза превратились в два бездонных омута скорби. Он буравил взглядом, лишенным всяких эмоций, едва заметную трещину в побелке, словно пытался разглядеть в ней ушедших родных. Мальчика не радовали ни солнечные дни, ни подарки. Он почти не ел, стремительно теряя вес, и на протяжении трех мучительных месяцев хранил гробовое молчание. Лишь после долгих сеансов у психолога ребенок наконец изрек свое первое слово — ледяное и отчужденное: «Вода».       Сердце Тэхёна разрывалось от жалости при виде такой тотальной потери. Это чувство постепенно переросло в нечто большее — в болезненную, всепоглощающую любовь. Нет, не в отцовскую (Ким и сам не знал, как выглядит настоящая отцовская любовь), а в какую-то одержимость, в желание во что бы то ни стало спасти, залатать эту израненную душу. Руководствуясь этим порывом, он, не раздумывая, подал документы на усыновление. Проблема только заключалась в том, что на тот момент старший фельдшер скорой не был семейным человеком. Он проживал с девушкой, которая видела их общее будущее иначе, и появление в доме травмированного ребенка стало для нее последней каплей. Она ушла, хлопнув дверью и оставив после себя ровным счетом ничего. Однако Ким, пользуясь своим безупречным реноме в глазах руководства больницы и заручившись поддержкой влиятельных связей, сумел добиться права стать для «Гугу» хоть и не полноценным отцом, но законным опекуном. Ему дали шанс, который он счел своим долгом использовать. Но ценил ли сам Чонгук этот шанс на новую жизнь? Ответ, казалось, витал в самом воздухе квартиры Кима, пропитанном молчаливой враждой. — Тебе стоит прекратить пить, Чимин. А то бухариком станешь, и после этого на такую мелюзгу, как ты, точно никто не посмотрит, — раздался из дверного проема холодный, безразличный голос. В нем, окутанный синевой экрана телефона, который тот лениво листал пальцем с черным напульсником, застыл тот самый семнадцатилетний Чонгук. Серебряный пирсинг в его губе на мгновение блеснул, отразив тусклый свет лампы. Не удостоив мужчин и намеком на радушие, он апатично проследовал в сторону кухни, его силуэт в черном, бесформенном балахоне растворился в темноте коридора. Слышно было лишь, как он наливает в стакан воду. — Ах ты, щенок! — негодующе воскликнул Чимин, с силой поставив вторую бутылку на стол так, что пена брызнула на столешницу. Он вскочил, комично выпятив грудь колесом. — Я, между прочим, самбо занимался в детстве! Ну-ка, выйдем на улицу, я тебе покажу, кто тут мелюзга! Молодой парень медленно вернулся из кухни, держа в руке стакан. Он сделал небольшой глоток, потом поднял на Пака взгляд, который так и кричал: «Как же мне похуй». — Я пас. Не дерусь с детьми, — уголок его губы с пирсингом дернулся в едва заметной, язвительной усмешке, которая исчезла так же быстро, как и появилась, не согрев его лица. — Чонгук-а, пожалуйста, будь добрее к Чимину, — тихо, но настойчиво вмешался Тэхён. Он привстал с дивана, пытаясь найти в своем измотанном голосе ноты строгости, но получилось лишь устало-умоляюще. — Он все-таки старше и мой друг. Подросток остановился как вкопанный. Он повернул голову, устремляя взор на Кима. Но в нем не было ни злости, ни даже раздражения — лишь леденящая душу гримаса крайнего, неподдельного отвращения. — А тебя не должно ебать, как я с ним разговариваю, Тэхён, — выдохнул он, растягивая слова, насыщая их ненавистью. На этом он резко развернулся и покинул гостиную, кедами громко шлепнув по полу напоследок. — Ну, ты слышал?! — Чимин развел руками, пылая лицом от хмеля и бешенства, — Как ты можешь позволять, чтобы с тобой так разговаривали? Ты себя совсем не уважаешь, что ли?       А Тэхён… Тэхён не ответил. Он просто сидел, понурив голову. Он смотрел на пятно от пролитого пива на паркете, но видел лишь одно и то же: вопрос, который в который раз разрывал его изнутри. Почему? Почему этот мальчик, ради которого он прожил эти шесть лет, от которого остались лишь шрамы и апатия, ненавидит его так сильно? И был ли тот день спасения на самом деле спасением? Или это с самого начала была медленная, мучительная ошибка?       Где-то через час, исчерпав запас возмущения и непрошеных советов, Пак покинул квартиру, оставив после себя густое облако разочарования и запах пива. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Ким устало вздохнул, заканчивая мыть последнюю тарелку. Вода остыла, заставляя его пальцы заморщиниться. Мысли о сне, необходимом перед тяжелой неделей, виделись издевкой. Как можно спать, когда в соседней комнате тлеет его самая тупая боль, его незаживающая рана? Подгоняемый все той же неистребимой, болезненной заботой, Тэхён взял с тарелки две еще теплые булочки с коричневой, хрустящей корочкой — он пек их утром, наивно надеясь, что они хоть как-то растопят лед. Собравшись с духом, словно шел не по своему же коридору, а на поле боя, он подошел к двери комнаты Чона. Чона. Даже мысленно он иногда называл его так, уважая решение оставить фамилию погибших родителей — тот самый акт такта, который теперь казался бессмысленным. — Чонгук-а… можно, я войду? — его голос прозвучал приглушенно, почти заискивающе. Он мягко постучал костяшками пальцев ровно три раза. В ответ — гробовая тишина, нарушаемая лишь звуками не установленного генеза из наушников за дверью. — …Надеюсь, мне можно войти… — прошептал он себе под нос через десять секунд томительного ожидания и толкнул дверь. Комната встретила его хаосом и полумраком. Единственным источником света был экран смартфона, отбрасывающий синеватые блики на лицо подростка. Тот полулежал на диване-кровати, раскинувшись, как будто хотел занять собой все пространство, вытеснив даже воздух. Он медленно, с преувеличенной неохотой, перевел взгляд с телефона на Тэхёна. В его глазах не было ни удивления, ни интереса — лишь плоская, скучающая пустота. — Зачем пришел? — …я тут булочки приготовил… Хочешь попробовать? — Ким нервно улыбнулся. Улыбка вышла кривой и жалкой. Он протянул тарелку, словно мирное подношение враждующей стороне. — Можешь их забирать обратно. Мне они нахуй не сдались, — отрезал Чонгук, уплывая глазами обратно в сияющий прямоугольник телефона. — …Хорошо… — Тэхён опустил руку. Он чувствовал себя идиотом с тарелкой булочек в собственной квартире. Он поставил ее на комод так неуверенно, что фарфор звякнул о дерево, и, путаясь в собственных ногах, сделал шаг назад. Секунды тишины, наполненные шумом невысказанного. — Чонгук-а… может, поговорим? Ким сделал еще одну робкую попытку, буквально на цыпочках подойдя и присев на самый край кровати, будто боясь нарушить личное пространство юнца. — Расскажи мне, как у тебя дела в школе? Мне правда интересно… Может, тебе кто-то нравится? Я могу дать совет, если что… — он попытался вдохнуть в голос воодушевление, но получился лишь жалкий подвывающий звук. Чонгук медленно повернул к нему голову. На этот раз в его глазах было не просто безразличие, а острое, режущее непонимание, как будто его существо оскорбили этим вопросом. — Я ясно дал понять, что не хочу с тобой базарить, Тэхён. Выше голову, старик. Надоело уже твое вечное похрюкивание. — Что… — выдохнул Ким. Это был не вопрос, а буквально внутренний стон, вырвавшийся из самой глубины подавленной души. Обида подкатила к горлу едким, обжигающим комом. К колким оскорблениям вроде бы можно было привыкнуть, как к хронической боли, но каждый новый удар заставлял сердце сжиматься с прежней силой. Глаза предательски застилала влажная пелена. «Сейчас заплачешь, — пронеслось в голове, — и он окончательно перестанет тебя уважать. Увидит слабого, жалкого мужика, над которым можно поиздеваться». Тэхён тяжело выдохнул, до боли закусив губу, чтобы усилием воли остановить дрожь в горле. — Чонгук, я правда очень сильно хочу наладить с тобой контакт… — голос его осип, выдавая всю отчаянную надежду. — Началось… — с театральным вздохом откатил глаза к потолку Чонгук и швырнул телефон на подушку, — Пластинка заела? Ты как попугай, одно и то же талдычишь. — Скажи просто, что мне сделать, чтобы завоевать хоть каплю твоего уважения? — слова хлынули из Кима водопадом, сметая остатки гордости. Плотину терпения прорвало, — Я на все готов! Лишь бы ты хоть разок улыбнулся! За шесть лет я ни разу не видел твоей улыбки! Думаю, в этом есть моя вина… — Аааа, несносный! — внезапно взорвался Чон, краснея от злости, — Заткнись, наконец! — Я не понимаю… И прежде чем Тэхён успел договорить, все перевернулось. Сильная рука Чонгука, грубо впилась в воротник его футболки. Резким движением он с силой притянул мужчину к себе, не оставив ни сантиметра для отступления. До того как в мозге Кима успела вспыхнуть хоть какая-то мысль, губы парня — горячие, влажные и безжалостные — обрушились на его губы. Это был не поцелуй. Это был ураган. Акт агрессии, отчаяния и ненависти. В нем было яростное отрицание всех тех слов, всех попыток «наладить контакт», всех этих булочек и глупых вопросов про школу. Мир Тэхёна уперся в одну точку — в жгучее прикосновение, в запах кожи Чона, в оглушительный звон в ушах и полный, абсолютный паралич воли. Будучи в каком-то трансе, между оцепенением и шоком, Ким безвольно позволил всему происходить. Его собственные губы были разомкнуты не ответным порывом, а просто…отсутствием сопротивления. Он впустил в свой рот грубый и жадный язык Чонгука, который с влажным, непристойным чавканьем скользил по его нёбу, зубам, его собственному, ошеломленно замершему языку. Это точно не поцелуй...это нападение, попытка поглощения. Язык молодого парня был настойчивым и требовательным, он словно выискивал, выпивал что-то сокровенное из самого нутра Тэхёна, одурманено пробуя его вкус — вкус потрясения, соли слёз и горькой покорности. Ким замер, его веки сами собой схлопнулись, не от наслаждения, конечно же, а как у человека, ожидающего очередного удара. Он чувствовал, как по щеке скатывается одна слезинка, теплая и быстрая, теряясь где-то в пространстве между его кожей и кожей Чонгука. Вся его воля, все его «взросление» и «ответственность» растворились в этом грубом, животном жесте. Он не был опекуном. Он не был спасителем. В этот миг он был просто сосудом, пустой оболочкой, которую с дикой, отчаянной силой заполняли гневом, болью и чем-то еще, чем Тэхён боялся назвать.       Ясное дело, после такого Ким вышел из комнаты Чона в глубокой прострации. Хотя, нет, он не вышел — он буквально выплыл, как призрак, движимый не волей, а остаточными инстинктами. Ноги сами понесли его по коридору, а в ушах стоял оглушительный звон, заглушающий любой звук. Он ничего не понимал. Мысли разбегались, как тараканы от света, оставляя после себя лишь выжженную, абсолютную пустошь. И в центре этого вакуума висел один-единственный, раскаленный докрасна вопрос: А что это было? Этот вопрос жужжал в черепе назойливой мухой, не находя ответа. Была ли это новая, изощренная форма издевательства? Вспышка ненависти? Или что-то другое, нечто такое, от чего кровь стыла в жилах и бежала холодным потом по спине?       Всю ночь он не сомкнул и глаза. Пролежал до утра, уставившись в один и тот же угол потолка, где призрачно плясали тени от фонарей. Он ворочался, но не мог найти удобного положения — его собственное тело казалось ему чужим, одеяло душило, а малейший звук за окном заставлял вздрагивать, как от выстрела. К утру его глаза были похожи на два выгоревших угля, ввалившиеся в темные, будто синяками подбитые, круги. Явившись на смену, Ким был похож на человека, которого не просто переехали, а трижды раздавили катком, собрали по кусочкам и кое-как склеили засохшей слюной. Движения мужчины были медленными и разболтанными, взгляд — отсутствующим. Коллеги, бросая на него встревоженные взгляды, спрашивали, не заболел ли он. Тэхён лишь беззвучно качал головой, не в силах вымолвить и слова. Он боялся, что если откроет рот, из него вырвется лишь тот самый, неотступный вопрос, который сводил его с ума: «Что это было?»