Склей мою душу

      — Что ты тут делаешь, а? — выдохнул Тэхён, наконец-то поймав достаточную дозу воздуха в горевшие легкие. Он медленно, осторожно, как к пугливому зверю, делал маленькие шаги по скрипящему полу, сокращая расстояние между ними. — Уйди оттуда, пожалуйста. Это здание очень старое, и в любую минуту какая-то часть бетона может не выдержать, и ты... — Эх, Тэхён… — Чонгук устало вздохнул, умирая со скукоты, — По-прежнему изображаешь из себя святого? — он провел кончиками пальцев по своей щеке, словно ощущая призрачное жжение от того самого удара, — А ведь один раз у меня получилось пробить брешь в твоей святости. Я видел твои настоящие чувства в тот момент. На этом парень легко, как акробат, встал ногами на узкий подоконник. Бетон под его кедами крошился, и мелкие камешки с тихим шорохом посыпались вниз, в пятиэтажную пропасть. Он начал медленно вертеться на нем, балансируя над пустотой и безразлично выглядывая из разбитого окна, как будто любуясь видом. — Чонгук, хватит! — Ким, обезумев от паники, рванулся к нему, забыв о всякой осторожности. Но Чон резко выставил руку вперед в отстраняющем, резком жесте, заставляя того замереть на месте. — У меня есть к тебе предложение… Точнее, не предложение, — он задумчиво свел глаза к переносице, будто взвешивая каждое слово на весах, — Либо ты дашь мне сделать с собой то, что я хочу, либо… — парень сделал паузу, и в тишине ветер завыл в пустых окнах громче, — …я сигану с этого окошка вниз…прямо на ржавую арматуру. Согласен? Он уставился на Тэхёна своим бездонным взглядом, в котором не было ни капли блефа. Только холодная, отчаянная решимость. Это был ультиматум. Игра ва-банк, где на кону была его жизнь.       — Согласен, — выпалил Ким, не раздумывая ни секунды. В его голове не было места для анализа, только белый ужас при виде парня над пропастью. — Только слезь оттуда, ради всего святого. Услышав это, Чонгук лишь скептически закатил глаза к потолку, будто наблюдая за предсказуемым спектаклем. — Сам напросился, — бросил он с досадой и легко, как кошка, спрыгнул с подоконника на пыльный пол, после чего ссор облаком поднялся у его ног, — Но учти… сачковать не получится. Условия договора остаются в силе. Ты понял? — Конечно… конечно, — Тэхён выдохнул с таким облегчением, что его колени чуть не подкосились. На его лице, влажном от холодного пота, расцвела слабая, дрожащая улыбка. Он сделал шаг вперед, руками инстинктивно дотягиваясь до Чонгука, чтобы обнять его, прижать к груди, убедиться, что тот цел и невредим. Это был порыв, рожденный заботой и любовью. — Теперь идем домой? — Стоять… — подросток резко вытянул вперед руку, как полицейский, останавливающий движение. Его ладонь уперлась в грудь Тэхёна, — Я хочу исполнения своих условий. Прямо сейчас. — Но… я думал, мы… дома… — улыбка на лице Кима медленно сползла, уступая место растерянности. — Дома? — юнец фальшиво задумался, насмешливо постучав пальцем по своему виску, — Хм… дома, наверное, было бы удобнее заниматься таким на кровати, — его голос стал тише, но приобрел металлическую, опасную твердость, — …но мне нравится здешняя атмосфера. Он обвел взглядом мрачный, покрытый граффити коридор, облупившуюся штукатурку и осколки стекла под ногами. — Так что, старик, тебе придется поднапрячься именно сейчас. Здесь и сейчас. Он сделал шаг навстречу, требовательным взглядом пригвоздив Тэхёна к месту. Воздух снова сгустился, но теперь не от страха падения отнюдь. — Поцелуй меня. — На что ты намекаешь? Ким отскочил на шаг назад, но его пятка наткнулась на груду битого кирпича. Отступать было некуда. Чонгук рассмеялся — коротко, сухо, без тени веселья. — Говорю же, ты невинный до тошноты, — он стремительно сократил расстояние между ними, входя в личное пространство мужчины так близко, что тот ощутил запах репейника и алкоголя, — Хорошо, буду прямолинейнее, раз ты так тупишь. Он уперся ладонями в стену по обе стороны от головы Кима, заперев его в импровизированную клетку. — Поцелуй меня, — второй раз это прозвучало не как просьба, а как приказ, высказанный сквозь сжатые зубы, — Прямо сейчас. Грубо. С языком. Чтобы аж до хруста, — он приблизил свое лицо так, что их лбы почти соприкоснулись. Дыхание Чонгука было горячим и учащенным, — Или ты хочешь, чтобы я вернулся на тот подоконник? Тэхён перестал дышать. Сердце бешено колотилось где-то в чреве. Он смотрел в эти глаза, полные вызова и боли, и видел в них не желание, а отчаянную попытку разрушить, осквернить, доказать что-то самому себе. Это был поцелуй-самоуничтожение. И он понимал, что это единственный мост, перекинутый через пропасть. Шаткий, опасный, но единственный. Он медленно, будто противясь каждой клеткой тела, поднял руку и коснулся пальцами щеки Чонгука. Кожа под ними была обжигающе горячей. Он видел, как дрогнул взгляд парня от этого прикосновения. И тогда Ким, закрыв глаза, сделал то, что от него требовали. Он предал все свои принципы, переступил через себя, чтобы спасти того, кто сам себя уже не спасал. Их губы встретились без предварительной нежности. Поцелуй был прямым ответом на приказ — грубым, влажным, с немедленным вторжением языка. Но в этой грубости не было страсти. Это было действие, лишенное эмоций, словно Тэхён выполнял сложную медицинскую процедуру.       Сознание отделилось от тела, наблюдая за происходящим со стороны: вот скрежет зубов, вот солоноватый привкус пота на коже Чонгука, вот резкий запах пыли и плесени, въевшийся в стены. Парень ответил с удвоенной силой, впиваясь пальцами в его плечи, пытаясь выбить из Кима хоть какую-то реакцию — отпор, стон, что угодно. Но получил лишь молчаливое, непроницаемое принятие. Тэхён стоял недвижимо, как скала, о которую разбиваются волны. Он позволил парню кусать его губы, дышать в его рот своим гневом, но сам оставался глухой, непробиваемой стеной. Когда Чон оторвался на его юном лице читалось опустошенное недоумение. Он пытался спровоцировать, вывести мужчину на эмоции, но столкнулся с бездной, которая оказалась глубже, чем он предполагал. Ким медленно опустил руки. Его губы были воспаленными, а взгляд — чистым и пустым, как выжженное поле. — Все? — спросил он ровным, лишенным интонации голосом, — Условия выполнены? — Нет, — негодующе взвизгнул Чон, практически срываясь на истеричную ноту. Он схватил своими пальцами пряжку ремня мужчины, яростно расстегивая змейку. Металл звякнул о каменный пол, когда штаны слетели вниз. — Думаешь, отделаешься одним лишь поцелуем? — Что ты делаешь? — голос Тэхёна был смиренным, в нем не было сопротивления, лишь полная отстраненность и абстрагированность. Он не двигался, позволив Чонгуку вонзиться следом в боксеры. — Не пизди много, мать твою, — зло прошипел подросток, прерывисто дыша. Он прижал лоб ко лбу Тэхёна, лихорадочно бегая зрачками по его лицу. — Ты ведь не забыл, что я хочу познакомиться своим лбом с арматурой внизу?       Не теряя времени, Чон грубо стянул с него нижнее белье. Холодный воздух заброшенного здания обжег кожу Кима, который сразу же зажмурился. Во тьме закрытых век проступило лицо одиннадцатилетнего мальчика на больничной койке — хрупкое, беззащитное, с длинными ресницами, прилипшими к щекам от слез. Он ощущал каждое прикосновение юнца как болезненный порез не столько на своем теле, как на своей душе. Это была цена, которую он был готов заплатить, чтобы не увидеть его разбитый труп на ржавой арматуре внизу. Он мысленно ушел в себя, в то место, куда не мог дотянуться ни чей гнев, ни чья боль. Он стал наблюдателем, а его тело превратилось в просто объект, в инструмент утоления извращенной жажды. Физиологическая реакция правда малость подводила мозговую рациональную часть. Каждое торопливое, рваное прикосновение Чона обдавало плоть разрядом тока, и Тэхён с отвращением чувствовал, как собственное тело отвечает приятной негой на насилие против воли. — Гиаххх… — выдохнул он, закрывая глаза, в которых стояли непролитые слезы бессилия, — Когда это уже закончится? Чон ответил ему тихо, но так безжалостно. — Ответ прост: тогда, когда ты это закончишь. Подросток убрал теплую ладонь с органа Кима, оставив того наедине с нежеланным возбуждением. — Но я не хочу, чтобы ты умирал… — это была последняя, отчаянная попытка достучаться. — Значит терпи… В следующее мгновение раздался резкий звук расстегивающейся молнии и шуршание ткани. Тэхён услышал, как с пола поднимается пыль. Он не хотел открывать глаза, но обстоятельства не позволяли ему спрятаться от происходивших событий за тьмой закрытых глаз. Поэтому медленно и нехотя он их открыл. Чонгук стоял к нему спиной, неестественно прогнувшись в пояснице, пальцами врезавшись в треснувшую штукатурку. Его поза была одновременно вызовом и мольбой, актом агрессии и крайней уязвимости. Вся его напряженная спина, тонкая шея, сгорбленные плечи — всё кричало о боли, которую невозможно было вынести. — Трахни меня. Всего два слова, а какой страшный смысл в них таился. Тэхён неподвижно стоял перед этим жутким предложением, разрываясь между физическим предательством собственного тела, животным страхом потерять его и оглушающей жалостью к этому сломанному, жестокому мальчику. Каждый вариант выбора вел в никуда. — Но… я не могу, — напряженно выдохнул он. Ким отводил взгляд от обнаженной спины Чона, ища спасения в трещинах на стенах, в пыльных лужах на полу — в чем угодно, только не в этой жуткой реальности. — Тебе… тебе будет очень больно. Это не просто слова. Ты не понимаешь… Он пытался достучаться до разума, до остатков того ребенка, что прятался за маской жестокости. Это была последняя, отчаянная попытка остановить падение в бездну. Парень медленно повернул голову через плечо. Его профиль в полумраке был донельзя бледным, как будто из него выкачали всю кровь. — Мне нужна эта боль от тебя, Тэхён. Со всей решительностью выдал он. Складывалось такое ощущение, что через физическое страдание Чон пытался изгнать другую, гораздо более старую и неутихающую боль. Он не просто позволял этому случиться — он требовал этого. В этом требовании была вся его ярость на мир, на судьбу, и на того единственного человека, который остался рядом. Тэхён притих всем телом, парализованный этим осознанием. Он понял, что любое его действие — будь то подчинение или отказ — станет еще одним катализатором агонии. Он был зажат в тиски, из которых не было выхода. — Хорошо… — максимально приглушенно, как из колодца, изрек Ким. Но это слово отнюдь не значило согласие: нет, он просто смиренно принял неизбежное. — Я буду предельно аккуратен. Настолько, насколько это возможно. Я обещаю. Он сделал последний шаг, стирая ту грань, за которой уже не будет пути назад. Запах пота, пыли и чего-то металлического ударил ему в ноздри. — Быстрее, старик, — просипел Чонгук, упираясь лбом в холодную штукатурку стены. — Да… — ответил мужчина звуком, похожим на стон.       Ким видел, как под его ладонью побежали мурашки. Медленно, почти с благоговейной осторожностью, он раздвинул ягодицы парня. В полумраке его молодая кожа казалась фарфоровой, как у старой статуэтки. Когда головка члена коснулась напряжённого, почти бархатистого мышечного кольца, оба одновременно вздрогнули. Тэхён от неожиданности чуть не отстранился. Чонгук же резко вдохнул, спиной выгнувшись ещё сильнее на встречу органу. — Прости… — прошептал мужчина, хотя не был уверен, за что именно просит прощения. За боль, которую причинит? За то, что поддался? За всё? Он почувствовал невероятное, почти невыносимое сопротивление мышц, их горячий, живой спазм. Продвижение было мучительно медленным, на грани возможного. Каждый миллиметр давался с трудом, сопровождаясь жгучим трением. Чонгук закусил губу до крови, чтобы не закричать, до мяса царапаясь пальцами о штукатурку перед собой. Ким же не мог оторвать взгляда от его спины — от каждой вены, от каждого выступающего позвонка. Он чувствовал каждой клеткой своего тела хрупкость этого существа, доверившего ему — или заставившего его почувствовать — свою боль. Это была не страсть, а какая-то древняя, трагическая церемония, где боль была единственным языком, на котором они могли понять друг друга. Когда он вошёл полностью, они оба замерли, объединённые этим жгучим, невыносимым соединением. Дыхание их сплелось в один прерывистый, влажный ритм. В тишине больницы было слышно только его и учащённый стук двух сердец — одного разбитого отчаянием, другого — разрывающегося от сожаления и жалости.       Тэхён не видел ничего, кроме затылка Чонгука, не слышал ничего, кроме собственного сердца, колотившегося в висках, и сдавленного, почти животного звука, который вырвался из горла мальчика — звука, в котором смешались боль, торжество и опустошение. Он сделал это. Он переступил через себя, чтобы удержать его в этом мире. И в тишине заброшенной больницы, под аккомпанемент их запыхавшегося дыхания, рухнула последняя стена между ними. Не стена ненависти, а стена всяких условностей. Теперь они были связаны чем-то гораздо более тёмным, неизгладимым и вечным.       Спустя час Тэхён и Чонгук сидели в машине, припаркованной у темного подъезда их дома. Мотор был заглушен, и в салоне царила густая, давящая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием парня. Ким сидел, сжав руль по посинения кожицы. Он смотрел в темное лобовое стекло, но видел не ночной город, а события, произошедшие в больнице. Первым нарушил тишину Чон. На смену привычной язвительности и ехидства, теперь пришла умиротворенная хрипотца. — Ты знаешь… а я ведь тебя ненавидел поначалу, — он говорил не глядя на Тэхёна, уставившись в свое отражение в стекле, — Сильно. До трясучки. За то, что ты спас меня. Я так хотел умереть тогда… а ты взял и поперек моей воли продлил эту… эту жизнь. Ким молча кивнул, давая парню высказаться. Сейчас это главное. — С годами правда это чувство… стало меняться, — Чонгук провел рукой по лицу, смазывая по стеклу контуры своего отражения, — На какую-то дурацкую симпатию. Маленькую такую, легкую, — он горько усмехнулся, — Но вместе с симпатией я задался вопросом: почему? Почему ты так со мной сюсюкаешься? Я ведь не твой родной сын. Я тебе никто. Проще было бы сдать меня в приют и забыть. Я пытался изо всех сил вывести тебя, заставить себя ненавидеть, но ты ни в какую, зараза такая. Он повернулся к Тэхёну с глазами, подернутыми влажной дымкой, в которых читалась не детская обида, а взрослая, выстраданная боль непонимания. — Почему ты терпел столько лет? Почему не выгнал? Почему сегодня… — его голос дрогнул, — почему ты согласился на все это? Мне нужно понять. Ким медленно перевел на него взгляд, но без всякого осуждения, а только с бесконечной разбитостью. — Потому что однажды я уже увидел в больнице мальчика, который потерял всё, — тихо сказал он, — И я понял, что не могу позволить ему потерять еще и себя. Даже если этот мальчик будет ненавидеть меня до конца своих дней. Он замолчал, а потом добавил уже почти шепотом: — А сегодня… сегодня я боялся, что если скажу «нет», то потеряю тебя навсегда. И это оказалось страшнее всего. Я люблю тебя, Чонгук, несмотря ни на что, и в этом вся причина. В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — тяжелой, но не враждебной. В ней витали невысказанные слова и горечь, которая наконец-то начала находить путь наружу. Чонгуково горло сжалось от нахлынувших чувств. Губы задрожали, и он потупил очи, сжимая и разжимая пальцы на коленях. — Я… — его голос сорвался на еле слышимый шепот, который терялся в звуках ночного города. Он сглотнул ком в горле и попробовал снова, заставив себя поднять глаза и встретиться взглядом с Кимом. — Я тебя тоже люблю, Тэхён… В этих словах не было пафоса или восторга. Была лишь выстраданная, ныне принятая правда, которую он так долго прятал под маской ненависти. Слёзы, наконец, выступили на глаза и потекли по его щекам, оставляя влажные следы. Он даже не пытался их смахнуть. — Прости… — выдохнул он. Он жаждал прощения за мучения, за гнев, за жестокость, за все шесть лет горестного танца друг вокруг друга. — Прости меня… за всё. Парень опустил голову, и его плечи содрогнулись от беззвучных рыданий. Это были не истеричные всхлипы, а тихие, глубокие рыдания человека, с которого сняли неподъёмный груз, и он заново учился дышать. Тэхён молча смотрел на него. И тогда его собственная, выстроенная годами защитная стена, окончательно рухнула. Медленно, почти нерешительно, он протянул руку и коснулся пальцами волос Чонгука — так же осторожно, как когда-то касался его лба в больнице, проверяя температуру. — Всё уже позади, — тихо сказал он, — Всё уже позади, Гугу. Ким впервые за долгие годы назвал его этим старым, почти забытым прозвищем. — «Гугу»…меня это прозвище тоже раньше бесило… — губы Чона озарила мягкая, дрожащая, но такая искренняя улыбка сквозь слезы. И в тот миг что-то щёлкнуло, какая-то последняя шестерёнка встала на место у Тэхёна в голове. — Ты…ты улыбнулся…Наконец.       Они так и сидели некоторое время в темноте салона — два израненных осколка одной трагедии, — и между ними наконец-то воцарился хрупкий, но настоящий мир.