осенний (ну, вроде того) дождь

      хотя бы не проливной дождь с грозой, думает Ло, накидывая одеяло на плечи и легонько ежась от холода; да уж, предположить, что его эмоциональное состояние так сказываться на сонном измерении может, он не мог точно.       легкие капли стучат по совсем недавно вставленным стеклам, хорошо, что крышу он тоже не поленился положить — хотя мог бы.       а ведь, черт возьми, стоило предположить, что так будет — на душе так же холодно и мерзко, как от этого мелкого дождика на коже; Лололошка встряхивает мокрыми волосами (и ведь даже в таком состоянии умудрился всех обойти…) и тяжело хмурится.       ярость — от потери Эшхолда, Марка, Шангрина, от страданий людей (и не только) вокруг, от того, что сквозь обычное поведение Джона пробивается усталость — сменяется легкой меланхолией; наверное, от того и дождь.       он помогает всем, но, блять, Джон прав, как бы ни было неприятно признавать — кто бы ему самому помог.       Ло знает — он сильный, в конце концов со всем справится; но это не значит, что у него иногда не возникает желания опустить руки, сесть, обнять коленки да предаться паршивым мыслям.       а если не получится? а если им не суждено добраться до чертового Отца или они с Джоном так и застрянут в Архее, не найдут способа вырваться из-за завесы?       черт, и ведь он сейчас наверняка слишком громко думает; а еще и учитывая то, что с такой яркой ноткой отчаяния…       они с Джоном, блять, связаны. Джон услышит — и вряд ли будет тратить свое — их — бесценное время на его успокоение; отчитает скорее, скажет что-то вроде «ну, красотка, нет, нечего тут раскисать, с моими мозгами мы тут точно не застрянем» и снова свалит без объяснения причин — или, в крайнем случае, позовет куда-то с собой (и то вряд ли).       а вот мысли о Джоне, на удивление, отвлекают от ада в голове; яркий росчерк оранжевого шарфа, хитрый взгляд карих глаз с янтарным отливом из-под приспущенных на кончик носа очков, голос с легкой насмешкой так легко воспроизводятся в памяти, что аж страшновато.       Лололошка даже грешным делом думает, что когда их с Джоном пути разойдутся, забыть его даже с не самой надежной памятью Ло будет трудно — и от этой мысли что-то неприятно сдавливает в груди.       это тот редкий случай, когда ему не нравится слово «когда» — и вместо него так и хочется сказать «если».       с Джоном сложно. Джон убийственно честный, никогда не врет (по крайней мере, другим), может легко обидеть словом и так же легко этому удивиться; совершенно не командный игрок, считает себя лучшим по сравнению с кем угодно (и в особенности со своим двойником). да такие типы Лололошку исключительно раздражают обычно.       тогда почему, чертова Вселенная, что должна была вообще не допустить этой встречи, Джон так притягателен, а от мысли о расставании с ним возникает тупая, практически до слез доводящая, боль в груди?       они ведь, по сути, друг другу… кто? не подберешь конкретного слова. просто знакомые столько не делятся личным, друзья не занимаются периодически сексом и не приходят спать в постели друг друга, партнеры столько и так ярко не ссорятся (хотя смотря какие); и уж точно никто из вышеперечисленных не в состоянии к буквальному, блять, слиянию воедино.       их встреча — сильная настойчивость Джона в достижении своих целей вкупе с оставленной кем-то лазейкой в форме Отправления; их столь продолжительный контакт — результат того, что Ло хотя бы отчасти обрел себя и доказал чертовому Джону то, что он не бесполезный болван с ограниченным мышлением.       и вот куда это все их привело.       чертова Вселенная, которая теперь хрен пойми, стремится ли к порядку на самом деле — или всему виной они сами.       но, как бы то ни было — а в голове у Ло все чаще возникает мысль, что их с Джоном связь объясняется не только этим странным, но приятным притяжением, но и…       теплыми чувствами? к этому самовлюбленному придурку? упаси бог (черт его знает какой), и, однако…       чем больше времени они проводят вместе, карас за карасом, тем менее ебанутой такая вероятность кажется.       слишком много мыслей о Джоне, на самом деле — хорошо бы не услышал.       а то было уже (и нет, это было хорошо, но потом — до жути неловко от такого копания в головах друг друга).       Ло сильно зажмуривается, слегка приобнимает себя руками — и все-таки, черт, было бы неплохо, будь Джон сейчас здесь, а не где-то в Архее (может, снова занимается какими-то своими научными изысканиями, о которых упорно не говорит Лололошке, или вовсе пошел зачем-то в лагерь выживших из Эшхолда, черт его знает); даже типичная его колкая ремарка немного привела бы в чувство.       но вместо спасительного (в основном от тяжелых мыслей в голове Лололошки) отзвука шагов Ло слышит лишь мерзкое и уже осточертевшее уху стучание капель дождя по стеклу и деревянной крыше.       в последний раз он видел дождь в настоящем Хэнфорте: перед самым наступлением зимы, перед тем самым первым снегом, что ознаменовал его третью в жизни (и вторую заочно) встречу с Джоном.       тогда у Дилана еще не было его нового тела, и они с Ричардом жили вдвоем в какой-то халупе в бедном районе и спали в одной кровати; и однажды ночью Ло проснулся, разбуженный внезапно заворочавшимся от чего-то во сне Ричардом — а потом долго не мог уснуть снова, слушая шум дождя за окном.       тогда дождь казался глотком свежего воздуха — проблем много, неясно, есть ли выход, и над ними уже нависала тень его раздражающего альтер-эго, принося с собой еще больше пиздеца.       но именно в тот момент Ло вдохнул воздух полной грудью, прижался, кажется, даже боком к спящему Ричарду — и решил, что ему все под силу; в конце концов, ситуация неприятная, но не безвыходная.       а теперь в Архее (вернее, в своем сонном измерении, но оно лишь место, где можно ненадолго прилечь, перевести дух, привести мысли с переменным успехом в порядок, так что…) Лололошка во всем чувствует вот это «не получится»; некий налет безысходности появляется, что ли, особенно после этой ебаной череды неудач.       и мысль о том, что в конце всех этих «приключений» они с Джоном снова разойдутся как в море корабли, только добивает и угнетает.       звуки капель дождя, разбивающихся об окна и крышу, становятся только громче; да и эти самые капли, что до этого стекали по стеклу, превращаются в целые ручейки.       отлично. только хуже стало.       и тут — резкий звук, разрезающий монотонный шум дождя, медленно обращающегося в ливень, скрип дверных петель; Ло накидывает одеяло еще и на голову, как будто пытается сделать вид, что его нет, но это явно не работает.       и это становится понятно окончательно, когда на полу дома оказывается раскрытый белый зонт, с которого мигом начинает стекать вода, а вслед за ним появляется и Джон — практически сухой, поправляющий манжеты и с совершенно нечитаемым выражением лица.       — красотка, черт возьми, ты тут все затопить решил?       Ло не отвечает — лишь все же выпутывается из одеяла и садится на край кровати, глядя на Джона уставшим взглядом голубых глаз и чуть ли не впервые жалея, что очки наедине с собой обычно снимает (сейчас, например, они подняты на голову, и Ло спешно опускает оправу вниз).       в ответ Джон хмурится, сам приспуская свои очки на кончик носа; он окидывает Лололошку критическим взглядом и было открывает рот, чтобы что-то сказать — но Ло успевает покачать головой и заговорить первым.       — нет, Джон. что бы ты ни хотел сказать, а просто нет. я знаю, что паршиво выгляжу и что там льет как из ведра, потому что чувствую себя я так же паршиво. так что…       — …воу. я даже ничего еще сказать не успел, — Джон приподнимает ладони в защитном жесте и пытается улыбнуться, но выходит как-то натянуто. — я не выговаривать тебе за твое помятое личико пришел. ситуация не та.       — а какая, Джон? — Лололошка устало поджимает губы. — не успокаивать же ты меня надумал, не слушать, какое у меня огромное ощущение подступающего пиздеца? зачем, а?       Джон наконец перестает пытаться выдавить улыбку; у него становится слишком уж серьезное лицо, что Ло не так часто видит у двойника, и оно не исчезает даже тогда, когда Джон отворачивается, чтобы закрыть за собой дверь, и поворачивается снова.       — знаешь что, симпапусик? — о да, типичный Джон. — я тебе вроде как танец должен. мы в прошлый раз… ну, прервались слегка.       — ты серьезно? — Ло еле сдерживает смешок, вспоминая, о чем именно говорит Джон (о том танце в Мисре у Отправления). — во-первых, ты сам тогда нас и прервал…       — мелочи, красотка. ты же в порядке.       — …а, во-вторых, какого черта ты вспомнил об этом сейчас? какого черта ты вспомнил об этом вообще?       — не забивай голову, а, — Джон делает два длинных шага, оказываясь прямо перед Ло, аккуратно и изящно наклоняясь к нему и придерживая чужой подбородок пальцами; Лололошка подается навстречу, стараясь поближе прижаться к чужой руке.       в тоне Джона нет даже легкого пренебрежения, скорее просьба; будто бы просит Ло не думать обо всем, что его тревожит, а не только о своих словах.       — так что? — вторую руку Джон протягивает Ло в приглашающем жесте. — на бис, м? ну, без публики, конечно, как в прошлый раз, но…       а вот теперь Джон в открытую подначивает его — и даже при всем отвратительном состоянии Ло как будто проще поддаться и сделать то, чего от него хотят.       лучше не станет, конечно — но и хуже вряд ли.       так что Лололошка берется своими грубоватыми пальцами за мягкую ладонь Джона и поднимается с места — а затем хмурится снова, ловя в ответ приподнятую бровь.       — и все-таки не получится, Джон, — хочется добавить «прости», но за что ему извиняться?       — это с чего бы? — Джон встряхивает головой, очки снова съезжают на кончик носа; Ло ловит взгляд чужих янтарных глаз и вздыхает.       — танцевать не умею. ну, может, умел, но…       понятно, что должно следовать за этим «но» — очередное не самое приятное напоминание самому себе и Джону о том, что вспомнил он не так много; но двойник теперь сам качает головой, а в его глазах сверкает хитрая искорка.       — ну и что? или ты настолько паршиво учишься, м? вроде как ты у нас быстро все схватываешь, Ло.       внезапное обращение по имени на секунду выбивает из колеи — так что Джон умудряется взять ситуацию в свои руки и обхватить его за талию.       естественно, он поведет. как же еще.       у Джона привычно прохладная ладонь, которой он сжимает его теплую; контраст поразительный, один человек, а такие разные.       а воспоминания в голове всплывают от того, как Джон медленно, но верно завлекает его в череду движений, и это тоже контраст: в прошлый раз все было быстро, резко, Ло тогда толком ничего не понял (и не должен был), а тут…       момент будто бы сквозит неожиданной… нежностью?       странно даже это слово и имя Джона в один ряд ставить; и однако Лололошка, путаясь в ногах и пытаясь подстроиться под заданный Джоном темп, именно это и делает.       такое ощущение, что тело что-то да вспоминает; может, когда-то давно его уже кто-то учил, а, может, и вовсе выучился сам — черт знает; количество навыков, которые Ло помнит, как приобретал, уже достаточно большое, а при долгой жизни мироходца (а уж тем более междумирца) оно может и вовсе быть несчетным.       — врунишка, — тихо фыркает Джон, — все ты умеешь. вспомнить надо только.       Ло тихо усмехается — и все еще позволяет Джону вести; перехватить инициативу он, может, и мог бы, но желание расслабиться и поддаться именно сейчас в сто раз больше.       снова тихо, кроме дождя за окном, Джон, на удивление, молчит; зато это не дискомфортная тишина, и Лололошка готов раствориться в ней.       раствориться, если так можно сказать, в Джоне.       а ведь, что самое смешное — им такая «роскошь» доступна: слияние, все еще запретная, кажется, для разговоров тема.       в которой, Ло уверен (или просто хочет в это почему-то верить?), вреда не так много, как казалось на первый взгляд.       это даже полезно: сил больше, буквально их совместная мощь, что вместе с кровью струится по венам.       и… ну да, есть в этом и капля — да какая капля, целое море — чистейшей, ебанутой эйфории.       как… ну, наверное, как эффект от наркотиков: знаешь, что оно тебя, скорее всего, убьет, а остановиться не можешь, да и мыслить рационально — тоже.       только, в отличие от чего-то подобного, слияние приносит не неконтролируемый кайф, а…       ощущение целостности. истинного единения (смешно) с собой (еще смешнее).       а вот теперь Ло и вправду думает громко — ибо Джон, закручивая его и прижимая к себе (забавно, наверное, выглядит со стороны: Ло шире в плечах и явно больше про силу, чем про присущую Джону пластичность), тихо спрашивает прямо на ухо, пуская мурашки по коже:       — и о чем это мы таком думаем, а?       — «мы», Джон? — Ло знает, что это фигура речи, и все равно не упускает возможности двойника подколоть; а тот замолкает и мысли, видимо, унять пытается, судя по полной тишине.       что же. кажется, в точку.       Лололошка был уверен, что Джон тоже размышляет периодически об этой их… способности, так сказать; но никогда не был уверен, в каком именно ключе (да и разве с Джоном Дейви Харрисом можно быть хоть в чем-то уверенным до конца?).       — даже не знаю, что тебе сказать, красотка, — Джон все еще полушепотом говорит на ухо, и у Ло возникает резкое желание повернуться к нему да заткнуть этот наглый рот — и не потому, что Джон его сейчас раздражает, отнюдь.       Джона сейчас почему-то очень сильно хочется поцеловать.       какова, интересно, вероятность при этом слиться?       естественно, Лололошка даже пытаться считать не будет.       скорее попробует — потому что, черт, вечно сначала делает, а потом думает.       Ло изворачивается в руках Джона, и они оказываются лицом к лицу, непозволительно для их ситуации близко; Джон даже легонько вздрагивает, а Лололошка не дает себе подумать дважды.       он резко прижимается к губам Джона своими; чувствует, как тот приоткрывает губы в ответ, но кладет руку на чужую грудь, видимо, желая оттолкнуть; Ло же, напротив, протягивает руку, дабы обхватить Джона за шею и не отпустить, но…       не происходит ничего из этого — потому что по телу прокатывается теплая, практически горячая волна — и буквально через мгновение спадает, оставляя после себя приятное послевкусие.       идиот, думает Джон, чуть раздраженно дергая себя за лацкан той половины одежды, что принадлежит Ло; ты снова не подумал.       а теперь скажи мне, парирует Лололошка, что тебе не нравится — и Джон смолкает.       они — он — снова единое целое; и на сей раз Джон почему-то не пытается инициировать конфликт и сбежать от этого.       он — кто именно из них, Ло, Джон, оба? — тянется к своему лицу; оглаживает щеку, большим пальцем скользит по губам, что слегка от этого приоткрываются.       ощущение странное — будто бы одновременно трогаешь ты и тебя, и не разберешь, какое из ощущений верное (наверное, потому, что оба).       надо бы разъединяться, правда надо, эта мысль коллективная — и пусть после такого «взаимного согласия» именно это и должно было случиться — но «надо», а не «хочется», потому что нет, не хочется совершенно.       ничего же страшного, думает, кажется, Ло (да, точно он, пока между ними уже совсем эфемерную, но границу, провести можно); Джон долго не думает ни о чем вообще, пока их — нет, его, это определенно звучит лучше — вторая рука не скользит внезапно под край одежды, касаясь (внезапно мягкими) пальцами теплого живота.       исследовательский интерес? или, говоря проще, внезапно возникшее желание в такой вот спокойной для слияния обстановке оценить, что же там под одеждой?       Джон пытается возмутиться — а Лололошка резво напоминает ему, что решения у них сейчас коллективные, иначе не получилось бы.       пока связь между ними кажется хрупкой, слишком, боишься чего лишнего подумать, чтобы она не разрушилась ненароком; и ведь, нет, такой и должна быть конечная цель, вот только теплые ладони, скользящие дальше под одежду, относят такую нежеланную мысль о разделении на второй план, а то и на десятый какой-нибудь.       одна из рук поднимается совсем уж высоко, пальцы сжимают сосок, слегка его скручивая; он, вот этот вот некий коллективный он, сдавленно стонет.       ты что творишь, черт возьми?       а это разве не ты?       а какая, в общем-то, разница?       от прикосновения своих собственных рук так приятно не должно быть — но как будто в такой ситуации будет вечной загадкой, кто все это начал, а кто… ну, продолжил.       правда, пока неясно, куда весь этот интерес зайдет. не то что бы у кого-то из них было желание…       только вот неожиданно сильная волна эйфории, в которую переросло теплое ощущение от целостности, бьет в голову; хочется сделать себе еще лучше, непонятно, когда при всей осторожности Джона, что зачастую при любой попытке руку к нему протянуть на корню это пресекает, и моменты близкого контакта редки, такое еще повторится.       боже, нет.       черт возьми, а почему нет?       действительно.       руки продолжают шариться по телу, царапают и сжимают ребра, он стонет — и мигом губу закусывает; и даже не потому, что кто-то может услышать и прийти, черта с два, дверь закрыта, да и дождь все еще идет, хотя, кажется, в ливень переходить передумал.       скорее потому, что где-то в груди бьется парадоксальное сейчас желание поцелуя; их двое, но одновременно один, желания идут вразрез с банальной математикой.       один плюс один не должно быть равно один.       да плевать. слишком много всего в голове, чтобы думать о таких глупостях, как поломка совершенно аксиоматических начал математики.       действительно. какие мелочи.       рука мельком — по низу живота, по едва прощупываемой, но все же имеющейся дорожке волос; возмущение в голове по этому поводу стихает за доли секунды, и пусть как бы и понятно, кому оно принадлежало, но мысли в голове в такой тугой клубок стягиваются, так плотно занимают всю черепную коробку, что что-то отдельное, четко очерченное выцепить оттуда крайне сложно.       с губ срывается глухой, рваный выдох; и, казалось бы, найди кто возможность сливаться с другим человеком воедино — начал бы, хрен знает, возможности тела проверять; а тут — легко объяснимое, физический контакт-то они ограничили, а хотелось парадоксально сильно, желание доставить себе таким образом как можно больше удовольствия.       да? дальше?       да, черт, блять, да.       ругаться будем? нет, не будем, конечно нет. и вообще в таких ситуациях обычно молчат.       рука, что не кружит по низу живота, то и дело стараясь залезть под пояс штанов, вновь царапает ребра; хорошо, что никто не услышит, ибо молчать получается поистине отвратительно.       он делает пару шагов к кровати, опускается на нее, затылок не очень приятно упирается в стену — плевать; пытаться сейчас достать подушку и кинуть под спину — слишком затратный по времени процесс.       куда торопимся, а?       а есть желание не торопиться?       заткнись.       мог бы я, черт возьми, сделать это сам. заткнуть тебя.       он снова губу прикусывает — нижнюю, чуть втягивая ее в рот; пуговица брюк наконец расстегивается под чуть подрагивающими пальцами, а пальцы второй руки все же вылезают из-под одежды, дабы выправить все лишнее из штанов до конца.       интерес — огромен; возбуждение, а появилось оно достаточно внезапно, но явно, догоняет по экспоненте.       интересно, какими будут ощущения? как прикосновения к самому себе, когда, конечно, ощущения двусторонние, но ты не думаешь об этом — слишком приятно? как-то иначе?       впрочем, на сей раз узнать можно только путем эксперимента.       интересно, а когда ты перестанешь свое желание оправдывать научным интересом?       серьезно. помолчи. иначе прекращу.       да черта с два мы прекратим.       да ведь?       брюки приспускаются, оттягивается резинка трусов — и член наконец ложится в руку; сначала ощущения похожи на все предыдущие, ничего особенного, даже накатывает легкое разочарование, но…       стоит коснуться пальцами головки, потереть ее, двинуть рукой по длине — так сразу он бедрами толкается навстречу кольцу пальцев и наконец стонет нормально, в голос.       с чем бы сравнить ощущения?..       слишком четки ощущения одновременно и того, что сжимаешь в руке чужой член и неторопливо надрачиваешь его, вырывая из чужого рта все более шумные стоны, и того, что кто-то делает это с тобой. только эти два состояния — квантово запутанные, если угодно; не было бы одного, не ощущалось бы и другого.       рука движется вдоль ствола медленно, неспешно; будто он смакует момент, привыкает к ощущениям, которых примерно вдвое больше, чем должно, а в голове в труху рассыпаются остатки мыслей.       ускоряется он едва ли заметно для себя — ну да, горячо, приятно, а чего медлить, — снова толкается навстречу руке, а другой ладонью скользит вверх, кладет на шею, чуть дернув шарф в сторону, и несильно сжимает, переводя стоны в хрипы.       асфиксия? да ну. не знал, что тебе такое…       заткнись. это охренеть сейчас как приятно.       меньше кислорода к мозгу, меньше возможности подумать связно — и не надо; теперь уже совсем непонятно, где чья мысль, кто чему удивляется.       к черту.       очки (стоило их снять) съехали на кончик носа; будь здесь хоть один наблюдатель, увидел бы, как у него от удовольствия закатываются разноцветные глаза, какой в них яркий, слегка нездоровый, наверное, но блеск от удовольствия; как он дрожит от перевозбуждения, от желания поскорее дойти до пика и одновременно растянуть момент — потому что будет как-то даже обидно кончить быстро, не насладиться в полной мере таким сильным, что аж опьяняющим, бьющим в голову чистым кайфом.       он вновь закусывает губу, рвано дышит, давит себе на горло сильнее — так, чтобы в глазах потемнело, чтобы до звездочек под веками — и в хватке собственных крепких пальцев наконец кончает, бурно и сильно, отпуская резким движением свою шею и в блаженном спокойствии прикрывая глаза.       на этот раз и разъединяются они плавно, разделение, не разрыв напополам; наконец уже Ло (правда, с приспущенными штанами, все же на одежду их слияние повлияло) приоткрывает глаза, опуская взгляд.       Джон рядом с ним слегка растрепан, далеко не слегка растерян и тоже смотрит вниз, аккуратно застегивая и поправляя одежду; клетка шарфа на его шее с буйной оранжевой неожиданно после разделения сменилась на более спокойную голубую.       ага. значит, как тогда с очками.       — отдай сюда, красотка. тебе оранжевый не идет, — Джон пытается тут же вернуться к своему наглому, привычному тону, но голос чуть охрипший, и получается не столь эффектно, сколько…       привлекательно, блять.       они явно уже как-то перешагнули этап с сексом исключительно ради эксперимента — как-никак, а это третий такой раз, и это уже закономерность; их притягивает друг к другу сама Вселенная, или они тянутся сами вопреки всем законам логики и Вселенной же самой, и Ло внезапно накрывает мысль, что место здесь прямо-таки обязаны иметь какие-то чувства.       возможно, именно эта мысль и подталкивает Лололошку к тому, чтобы в собственный шарф, что Джон потихоньку начал разматывать на своей шее, вцепиться покрепче — и снова притянуть к себе, целуя губы, с которых вечно срывались столь раздражающие, но не менее от того правдивые и уже привычные колкости.       на сей раз они уже, конечно, не сливаются — Искрам, кажется, пока хватило, как и им самим; а Джон не вырывается, а лишь отвечает, как-то непривычно плавясь от прикосновений.       но и целует его Ло непривычно нежно; обычно у них это в чистом виде попытка показать главенство в той или иной ситуации, а сейчас…       черт знает, что на него нашло. и хорошо, что у Джона занят рот — а то обязательно бы как-нибудь это прокомментировал.       а он, когда отстраняется — лишь внимательно и с легким недоумением смотрит на Ло, приспуская очки на кончик носа и пристально разглядывая его.       — ну, симпапусь, и что это было? — Джон все же разматывает чужой шарф и небрежно бросает его Ло на колени; тот неспешно наконец избавляется от шарфа двойника, заменяя его своим, и на контрасте аккуратно накидывает его Джону на плечи.       — что именно из этого? — Лололошка, конечно, задает дурацкий вопрос и сам знает об этом; только вот…       — да я смотрю, тебя внезапно на нежности какие-то понесло, — Джон фыркает, будто хочет усмехнуться, сделать еще что-то в своей манере, но вдруг замолкает.       — я… могу перестать? — аккуратно то ли спрашивает, то ли предлагает Ло, и слишком уж сильно для человека, который несколько месяцев назад Джона готов был придушить, надеется, что тот на это предложение не согласится.       — идиот, — наконец тихо отзывается Джон, и в этом слове будто бы сквозит вместе с недовольством капелька нежности, — я, по-твоему, зачем сюда пришел?       у Ло резко перехватывает дыхание.       — ты?..       — ой, нет, красотка. я даже ничего еще сказать не успел, а ты уже какие-то выводы в своей головушке сделал, — отмахивается Джон; однако отставать от него Ло уже не собирается.       — ну раз ты не хочешь, чтобы я пытался угадать — или понять — цель твоего прихода, то скажи мне сам, — предлагает Ло.       он ожидает от Джона чего угодно — колкой ремарки про его интеллект, молчания, перевода темы — а получает вдруг резкие объятия, что ощущаются как несильный удар под дых; будто Джон долго на это действие решался, будто совершил его вот таким «прыжком веры».       — затем, Ло, — и снова вдруг по имени, пусть и еле слышно, пусть и приглушенно, потому что Джон уткнулся ему в плечо, но у Лололошки все же перехватывает дыхание, — что я не хочу, чтобы нас всех тут затопило. а топит нас ровно потому, что ты каким-то пиздецом голову забил. вот и пришел…       — …успокоить меня, да? рядом побыть? — все же заканчивает фразу за Джона Лололошка, — да ты за меня беспокоишься все-таки.       и, конечно же, Джон молчит.       соврать даже если и может теперь (учитывая, как их нахождение рядом влияет друг на друга), то не хочет — потому что Джон Дейви Харрис никогда не врет.       значит, и правда волнуется, значит, и правда пришел не просто так — и, может, не просто так дал с собой слиться?       — правильная мысль, — как бы невзначай бормочет Джон в плечо Ло — а затем чуть наваливается на него, заставляя буквально упасть на постель.       что же. полежать в обнимку с кем-то (и тем более с Джоном) звучит как то, что точно приведет Ло хоть в какое-то душевное равновесие (хотя ему, кажется, уже чуть лучше).       дождь за окном понемногу сходит на нет, Джон все еще молчит и прижимается к нему покрепче.       в голове понемногу наступает долгожданное спокойствие — и, наверное, в этом отчасти заслуга и их мысленной связи, потому что у Джона в голове каким-то чудом тоже наступила тишина.       и все же одна мысль пробивается — когда Ло уже прикрывает глаза, чтобы молча насладиться моментом, может, даже вздремнуть, — и та тоже со стороны Джона.       Ло?       да, Джон?       тишина — вернее, снова радиомолчание в голове Лололошки; только Джон колеблется не так долго, как можно было бы от него ожидать, да и отвечает несколько неожиданно.       я все-таки рад, что ты здесь. что я взял тебя с собой.       это неожиданно — пожалуй, самое неожиданное из всего, что сейчас мог вообще «сказать» Джон; от него редки подобные теплые слова, и, однако, сейчас он обращает их к Лололошке.       это настолько в тему, настолько приятно задевает что-то чувствительное внутри, что даже сильно удивиться не выходит — только мягко улыбнуться и прижать Джона к себе, сорвав с чужих губ тихий пораженный звук.       — ты чего, а? — спрашивает было Джон, но быстро стихает от поцелуя в макушку — и тихого, но уверенного ответа от Ло:       — я тоже очень рад, что я здесь, Джон. с тобой.       и, наверное, следующая за этим тишина, что постепенно приводит к тому, что они проваливаются в легкую дремоту в объятиях друг друга (и потом приведет к ворчанию Джона по поводу сна в одежде) — самая долгая и одновременно комфортная тишина, что они разделяли между собой.       а еще дождь наконец стихает — оставив после себя влажную траву, запах свежести и надежду — пусть и слабую, но искреннюю — вместо гнетущего отчаяния.