Фимбулвинтер

Глава 1 Темница

Тьма была относительной, как, впрочем, и всё в этом мире, полном обманчивых форм и зыбких истин. Сама по себе она не значила ничего, пока на неё не упадет глаз. Ведь важно не то, что есть, а то, как мы это воспринимаем. И сумрак коридоров в подземельях Асгарда, густой, плотный, будто сотканный из каменного молчания и векового холода, был тому подтверждением. Здесь, в сердце мрачного лабиринта, где каждая стена дышала забвением, было одно странное исключение, светлое пятно среди непроглядного мрака, уголок, который казался чуждым всему, что его окружало. Там находилась его камера. Или, вернее, то, что когда-то было каменной темницей, лишённой всякого намёка на комфорт или утешение. Локи преобразил это пространство до неузнаваемости, наслоив поверх реальности тончайшую паутину изысканных, обманчиво настоящих иллюзий. Теперь перед взором вставала яркая, изящная комната, в которой мягкие отблески света струились вдоль стен, отражаясь от белизны, несуществующей в действительности. В центре стоял столик из кованого металла, утончённый, с изогнутыми ножками, украшенный завитками и узором, который мог бы принадлежать королевской библиотеке. На его поверхности покоились флаконы с неведомыми зельями, аккуратно сложенные свитки, книги в кожаных переплётах, доставленные из личной коллекции мудрецов Асгарда. В дальнем углу комнаты была софа с высокими подлокотниками, обтянутая бархатом, и пара резных деревянных стульев, будто приглашавших к неспешной беседе. Всё это было ложью, искусной и прекрасной. Иллюзией, сплетённой из тончайшей магии, из остатков той силы, что всё ещё бурлила в венах Бога Обмана. Потому что Локи был тем, кем всегда был — мастером коварства, повелителем иллюзий, существом, для которого грань между правдой и вымыслом была лишь прихотью воли. Он сидел на полу у "окна" – на деле же прямоугольного проёма, затянутого энергетическим полем, служившим решёткой. Через него проникал воздух, доносился шум внешнего мира, оно позволяло видеть пусть и только холодные, безмолвные стены тюремного коридора, но не позволяло выйти. Подле него лежала стопка книг, настоящих, ощутимых, с запахом пыли, чернил и времени. Одну из них он держал в руках, перелистывая страницы рассеянным жестом, не столько читая, сколько прячась от собственных мыслей. Эти книги были единственными настоящими предметами в его тщательно сфабрикованной реальности. Их приносила ему Фригга – та, что звала себя его матерью. Она приходила иногда, тихо, словно не желая тревожить его молчаливое страдание, и в её глазах читалась тоска – печаль тех, кто всё ещё верит, даже когда надеяться уже не на что. Её голос всегда звучал мягко и сдержанно, но Локи отвечал холодом, натянутыми словами, произнесёнными с нарочитым равнодушием. Он напоминал ей снова и снова, что она ему не мать, что он ей никто, произносил это медленно, с намеренной жестокостью, будто надеясь, что её боль затмит его собственную. И всё же где-то в глубине, там, где он прятал остатки себя настоящего, жила запретная правда: он любил её. Не так, как любят родную мать, а с той болезненной, изломанной нежностью, которую испытывают те, кому любовь никогда не давалась без боли. Так он и сидел, окружённый прекрасной ложью, внутри собственного маленького мира, где всё подчинялось его воле. Всё, кроме правды. А истина была проста и горька: он проиграл. Мидгард, который он собирался покорить, не склонился. Люди не упали ниц, как он предполагал. Вместо этого они дали отпор. Его свергли, и не боги, не титаны, а простые люди, смертные с упорством и отвагой глупцов, наделенные каплей силы, в которых он не видел угрозы. Кто бы мог подумать, что сборная солянка из недогения в доспехах, выжившего из ума ветерана-патриота, злого зелёного монстра, парочки смертных с их смешным оружием, и его брата Бога Молний, сможет не только испортить праздник, но и вдребезги разбить его планы. Унижение было безграничным. Но всё это, как ни странно, было лишь вершиной айсберга. Истинное падение заключалось не в поражении на поле боя, не в том, что он не стал правителем. Оно было глубже, болезненней – в осознании, что он, мастер интриг, Бог Обмана, сам стал обманутым. Всю свою игру он выстраивал, считая себя игроком, когда на самом деле был лишь фигурой. Марионеткой. Орудием в чужих руках. Танос. Этот титан не просто воспользовался его болью, гордыней и жаждой признания, он их усилил, направил, превратил в инструмент. Пообещал власть, дал армию, вложил в руку Скипетр, позволил почувствовать себя избранным. А затем просто отпустил поводья, зная, что Локи сам себя уничтожит, при этом предоставив ему Тессеракт и захваченную Землю на блюдичке. Его вернули в Асгард под конвоем, как опасного преступника. Тор, с этим своим всепрощающим взглядом, в котором, как всегда, смешивались надежда и боль. Он смотрел на Локи так, будто до сих пор верил, что может вернуть брата. Будто достаточно протянуть руку, и вся их история, всё предательство, всё разрушенное вдруг исчезнет. Как мило. Как наивно. И как же это раздражало. А потом был суд. Величественный Один сидел на троне, смотрел на него, будто не знал, что делать: наказать? Пожалеть? Простить? Он всегда колебался, когда дело касалось его приёмного сына. Видимо, даже боги теряются, когда речь идёт о тех, кого они не породили, но пытались приручить. И вот теперь он здесь. В личной камере, заточённый не только в стенах Асгарда, но и в осознании, что он был всего лишь звеном в чужой игре. Бог Хитрости, которого самого обхитрили. И ничего уже нельзя изменить. Эти разрушительные мысли, словно ядовитые змеи, извивавшиеся в его разуме, душили, опутывали, шептали на разных голосах – голосах страха, стыда, ненависти и разочарования. Они не давали покоя ни днём, ни ночью, поглощали его изнутри, как тьма поедает свет. Он уже не различал, где заканчивается здравый смысл и начинается безумие. Именно в этот момент, когда реальность, будто зыбкое зеркало, снова начала трещать по швам, тишину камеры нарушил звук шагов. Он замер, не подняв головы, не изменив позы, даже не вдохнув глубже. Локи узнал эту поступь сразу, твёрдую, мерную, веками выверенную по такту боевого марша. Его голос, когда он заговорил, звучал лениво, но в каждой интонации сквозило то язвительное зло, что он не стремился спрятать: — Неужели ты соизволил меня навестить, отец… — последнее слово он произнёс с особым акцентом, будто обволакивая его ядом, вкладывая в него иронию, отвращение и давнюю боль. Царь девяти миров остановился, бросив на сына тяжёлый взгляд, тот самый, которым он мог укрощать армии, но который, казалось, давно не действовал на Локи. Лицо Всеотца, некогда грозное и величественное, теперь казалось усталым, как будто сама вечность отпечаталась на его чертах морщинами и тусклым светом в единственном глазе. — Не будем тратить время на эту бравадную лесть, Локи, — сказал он негромко, но с твердостью. — У меня нет желания вести пустые игры словами. — Отчего же? — Локи, не поднимая взгляда от страниц, протянул руку к стопке книг, и лениво взял себе еще одну. — Как ты мог заметить, мне некуда торопиться. Я едва ли перегружен событиями, находясь по твоей милости в этой милой камере на, полагаю, пару тысячелетий? Он открыл книгу наугад, уделяя особое внимание случайной странице, словно тем самым демонстрируя: беседа с Одином занимает его гораздо меньше, чем пыльный том из старой библиотеки Асгарда. — Ты знаешь, что заслужил это, — отозвался Один. Голос его был сух, но под ним пробивалась глухая печаль. — После того, что ты натворил в Мидгарде, это самое милосердное наказание, на которое я был способен. Ты не оставил мне выбора. Локи отложил книгу, поднял голову, в глазах его полыхнула ледяная, выверенная ярость. — Ах да… Милосердный Всеотец. Ты всё ещё думаешь, что я должен быть тебе благодарен? Что каждый пыльный вдох, которым я дышу в этой камере, это подарок? Ты действительно так ослеплён своим величием, что даже мое заточение считаешь жестом любви? Он встал, неторопливо, с грацией хищника, готового к прыжку. Теперь их взгляды встретились. — Ты запер меня здесь, не потому что хотел проявить милосердие. А потому что испугался. Ты увидел, кем я стал, и понял, что больше не можешь меня контролировать. Один молчал. Ни гнева, ни возражений. Только усталость. И в этой тишине Локи впервые понял: возможно, отец действительно стар. И возможно, ему тоже больно. Но сочувствия в принце не было. Он лишь слегка прищурился, изучая лицо правителя девяти миров. — Но ты ведь пришел не за этим, не так ли? — произнес он медленно с ленивой язвительностью, — Ты бы не спустился ко мне, чтобы просто поболтать. Неужели тебе что-то нужно от меня? Один, не меняя выражения лица, тихо ответил: — Я пришел предложить тебе сделку. Локи рассмеялся, коротко и резко, будто поперхнулся куском льда. — Сделку? О, это уже интересно. Что такого должно было случиться, чтобы ты снизошел до своего непутевого сына? Мир рушиться? Биврёст рассыпался? Твой трон трещит под весом твоих собственных решений? Один не стал реагировать на колкости. Он лишь медленно шагнул ближе, и в его голосе зазвучала тяжесть векового бремени: — Речь идет о Ванахейме. У нас с ним возникли проблемы. Он говорил ровно, как встарь, когда выступал перед советом девяти миров. — Ты знаешь, что ваны, как и асы, веками сражались с ледяными великанами, — Один сделал паузу, — и ты знаешь, что мы всегда были союзниками. Но времена меняются. Их король, мой старый друг, мертв. А его наследники и советники настроены иначе. Они не принимают больше верховенство Асгарда как нечто само собой разумеющееся. Они хотят независимости. Отдельного правления. Свободы. Локи, прислонившись к стене, скрестил руки на груди, выражение скуки на его лице становилось все более наигранным. — Неужели эти дикари наконец открыли глаза и поняли кем является великий Один на самом деле? История, конечно, очень увлекательна, но при чем тут я? Или ты пришел чтобы просто поделиться последними политическими сплетнями? Один выдержал паузу, прежде чем заговорить вновь. — Чтобы вернуть власть в Ванахейме мы нуждаемся в союзе, крепком и нерушимом. И нет уз прочнее, чем брачные. Слова эти звеня повисли в воздухе. Локи понял их смысл не сразу. Он моргнул, нахмурился, и только спросил: — Прости... Что? Один не повторил и не объяснил, он просто смотрел. А Локи чувствовал, как в висках медленно поднимается холодная волна осознания. Впервые за долгое время он потерял дар речи. — Ты хочешь... чтобы я женился? — со смешком произнес он, будто это было самым нелепым, что он слышал за последние несколько веков. — Ты окончательно сошёл с ума на старости лет? Один медленно выдохнул. — Ванахейм охвачен огнём гражданской смуты. Старый союз трещит по швам. Сейчас их трон унаследовал мальчишка, которого можно было бы легко направлять… если бы он и вправду правил. Но истинная власть принадлежит не ему, а его старшей сестре. И, как ты, вероятно, догадался, она считает, что виноват во всех их бедах именно я. Локи усмехнулся, наклонив голову вбок, с видом человека, получающего истинное удовольствие от чужих проблем. — И в чём же она не права? Один проигнорировал этот колкий выпад, будто не услышал. — Она держит Ванахейм в кулаке. Брата, совет, армию, народ. Все они смотрят на неё как на спасительницу. Они последуют за ней и в огонь, и в воду, и на верную гибель. Локи, прищурившись, провёл пальцем по корешку книги на столе, словно обдумывая услышанное. — И ты решил… отстранить её. Держать поближе к себе, под контролем. Приручить. Неужели ты ожидаешь, что она согласится на это по доброй воле? — Она уже согласилась, — спокойно ответил Один. — Я подорвал её авторитет изнутри. Подкупленные члены совета влили яд в уши юного короля. Тот отдал ей приказ, неподчинение которому приравнивается к измене. Она может лишь подчиниться, если не хочет быть признанной мятежницей в глазах собственного народа. На лице Локи расплылась медленная, очень злая улыбка. — Узнаю твои методы, отец. Безупречный политик, стратег, тонкий кукловод. И всё же почему-то именно меня называют коварным манипулятором. Он прошёлся по камере, не торопясь. В каждом его движении была грация. — Интересно, — произнёс он наконец. — Что же я получу в обмен за столь… безмерную жертву со своей стороны – потерю статуса самого завидного холостяка? Один смотрел прямо, без колебаний. — Возьмёшь её в жёны – получишь свободу. Она прибудет в Асгард через два дня. Советую тебе не тянуть с решением. Локи резко обернулся. — Почему я? Почему не Тор? Неужели ты не можешь сосватать эту дикарскую принцессу своему любимчику? Один выдержал паузу, и голос его стал твёрже: — Потому что я считаю, что именно ты лучше всех сумеешь держать такую своенравную девушку в узде. — Прости, — Локи усмехнулся, — но укрощение строптивых девиц никогда не входило в мою специализацию. Я не собираюсь играть в твои политические игры, и снова быть чьей-то пешкой. Я устал быть инструментом в чужих руках. Особенно в твоих. Я не стану помогать тебе удерживать власть в Ванахейме. В ответ Один заговорил тише, но твёрже. — Это не ради власти, Локи. Ванахейм уязвим, как никогда прежде. И Йотуны уже готовы воспользоваться этим. Если он падёт, равновесие девяти миров будет нарушено. А значит, Асгард тоже окажется под угрозой. Я прошу тебя не как царь, а как отец. Если ты согласишься, я дарую тебе полную амнистию. Восстановлю твой статус. Ты снова станешь принцем Асгарда. Локи смотрел на него долго. Слишком долго. И впервые за всю беседу он не стал отвечать колкостью. Он лишь стоял в ярком свете своей иллюзорной камеры. Мысли метались, сталкивались, спорили друг с другом. Он мог отказаться. Мог рассмеяться ему в лицо, сбросить это всё с плеч, как очередной фарс. И остаться здесь, в холодной тишине темниц, с собственным презрением и никому не нужной гордостью. Но… свобода маячила перед ним. Не призрачная, не поддельная. Настоящая. Он закрыл глаза, будто примеряя на себя цепи другого рода – брачные узы, политический союз, необходимость держать маску ради мира, который ему никогда не принадлежал. А затем, почти с досадой, сквозь стиснутые зубы произнёс: — Хорошо. Один чуть приподнял бровь, но не стал переспрашивать. Он лишь кивнул сдержанно, спокойно, как человек, который знал, что так всё и будет. — Решение достойное принца Асгарда, — сказал он. — Не приписывай мне благородства, — бросил Локи. — Мне просто наскучило сидеть в клетке. Один повернулся, уже направляясь к выходу, его шаги вновь эхом отозвались в каменных стенах. Он почти дошёл до двери, когда Локи вдруг окликнул его: — Подожди. Один остановился, не оборачиваясь. — Хоть скажи мне ее имя? — голос Локи звучал не так, как прежде, в нем не было ни насмешки, ни яда, только любопытство. Один на миг помедлил, прежде чем произнести: — Принцесса Селин. И ушёл, оставив за собой только затихающий звук шагов и имя, которое повисло в пространстве как нечто осязаемое. Локи медленно опустился обратно на своё привычное место, край софы, покрытой изумрудным бархатным покрывалом. Задумчиво провёл пальцами по ткани. Женитьба. На принцессе. Ради мира. По приказу отца. Локи хмыкнул себе под нос. Абсурд? Безусловно. Но вместе с тем прекрасная возможность. Он вовсе не собирался становиться политическим ключом в цепких пальцах Одина. Не собирался помогать ему удерживать шаткий трон или сдерживать бунт в Ванахейме. Это было не в его интересах. Он согласился не ради Одина. Не ради Асгарда. Даже не ради политического мира. Он согласился ради одного: свободы. Как только он окажется вне этих стен, как только стража больше не будет за ним следить, он исчезнет. Сорвёт маску, разорвет брачные клятвы, оставит позади всю эту прекрасно выстроенную ложь. Он уже не раз сбегал. И сбежит снова. Локи опустился на софу, сцепив пальцы. Мысли текли быстро, но на удивление чётко. Он уже накидывал план. Перво наперво надо было понять, с кем ему предстоит иметь дело. Селин, по словам отца, умна, сильна и опасна. Это делает её не только препятствием, но и возможным союзником. Или врагом. Зависит от того, как повернуть доску. Выиграть её доверие? Или настроить против? Спровоцировать на мятеж, чтобы развалить план отца изнутри? Или, наоборот, инсценировать покорность, пока не появится возможность смыться? Он мог бы сбежать в первую же неделю. Подстроить побег. Притвориться идеальным мужем, присягнувшим Асгарду, а затем исчезнуть. Он столько раз делал невозможное, и сделает это снова.