Mori

Микаса часто думает о смерти.        «А как не думать?», хмыкнул бы кто угодно из Разведки, отпивая из фляги добротной водки не жмурясь или бросая взгляд на замотанный в пыльный плащ свежий труп, из безголовой шеи которого стекают остатки горячей крови на покрытые зелёной травой весенние земли. «Нашла кого спросить», едва поднял бы бровь капитан Леви, осмелься она узнать у того, как часто его посещают подобные мысли. И отпил бы из жестяной кружки, портящей вкус чего угодно, своего изысканного чая. Вероятно, о жизни капитан думал гораздо реже. Вот прям го-о-ораздо. Да и так, наверное, проще. «Микаса...», вздохнул бы Армин, качнув головой, будто она приходила к его постели каждый вечер, подпирала подбородок кулачком и, наивно заглядывая в глаза, как умному старшему брату, спрашивала о том, почему небо голубое или почему ближе к осени птицы отправляются стаями на юг. А ведь до определенной поры никто о корне такого желания пернатых не догадывался. Но Армин — вещь не особенно удивительная — оказался с птицами на одной волне, одной из тех, что плескались не так далеко на юге, ударяясь о хрупкие скалы, размывая мягкий песок. Он не думал о смерти часто. Разве что только когда терялся в длинных коридорах одного из архитектурных шедевров Стохеса, спускаясь глубоко в подвал, где в обманчиво ярком свете факелов его смиренно «ждала» Энни, держа скучающие глаза закрытыми, а чуть ли не прозрачные волосы собранными. Она выглядела мертвой и, хоть повставляй спички в глаза, невозможно было бы рассмотреть, как плечи поднимаются от мерного дыхания, а кончики пальцев подёргиваются, будто с целью расколоть кристалл. Думал ли Армин о смерти, пока рассказывал ей чепуху о море, у которого та выросла? Думал ли, пока прислушивался, затаив дыхание, чтобы уловить треск льда, что вскоре рассыплется и опрокинет Энни в нервно дрожащие, временами несмелые руки? Думал, можно было сделать такой вывод, если перехватить его взгляд сразу после таких — ладно, пусть будет так — встреч. Взгляд, которым Армин провожал солнце, скатывающееся на западе в спячку, облизывающее навязчивыми лучами напоследок флагштоки на Стене. Микаса, правда, не замечала: ни выцветающих радужек, ни пустоту отраженного в них неба без единого взмаха каких-нибудь сизых крыльев. Не понимала и не пыталась понять она совершенно — зачем Армину это нужно? Бросила раз невзначай: — Чего хочешь добиться? А в ответ получила пустяковое: — А я и не хочу биться. Пришлось лишь поджать губы, пожать плечами и, взяв под уздцы лошадь, дабы завести ту в конюшню перед ужином, так же невзначай вспомнить, как Жан, себя не помня, колотил по затвердевшему кокону, к чертовой матери разламывая лезвия клинков, от искр которых едва ли не зажигался костёр... Хотя вокруг тогда и без того всё было похоже на пепелище. Зачем ему это было нужно? Казалось, нужно даже сильнее чем командованию с Ханджи на первом плане, разочарованной, что исследование провести не выйдет. Его жажда добиться от Энни вразумительного ответа хоть на что-то была в разы сильнее жажды Эрена выгрызть ту живой из Женской особи... Еле живого, в общем-то, Эрена, исходящего паром, с клочками оголенного мяса на теле, за которое вцепилась ошалело Микаса, сцепив зубы, чтоб не думать о подступающей тошноте из-за запаха запекшейся крови и том, что она снова почти умерла, на мгновение допустив, что Эрен... «Зачем мне думать о том, что и так всё время дышит нам в спины? Ну в самом деле, Микаса...» Что-то такое выдал бы он, когда шестой по счёту, а может, и девятый корабль-разведчик из Марли был потоплен по милости Йегера. Он без нужды грелся у костра рядом с одной из палаток их базы, сбросив капюшон с головы с растрёпанными волосами, и отросшие пряди придавали какой-то дикости в комплект к мерцающим чем-то фосфорическим глазам. Микаса порывалась поправить капюшон, сказать, чтобы он переодел брюки, разорванные на одной из штанин... да всё стояла, не зная куда девать руки, лишенные бесполезного клинка, слыша бубнёж капитана, проводившего незамысловатые переговоры с членами экипажа, сколько бы их там в живых не осталось... Может, трое. А может и вовсе один. Думал ли Эрен о смерти, когда его внутренние органы возвращались на место, а конечности отрастали с противным звуком, словно кусок фарша шмякался из мясорубки прямиком в кастрюлю с подсоленным кипятком? Думал ли, когда Микаса, не видя и не слыша ничего, что её окружало, обхватывала порывисто его горячий торс и прикладывала ухо к груди, дабы услышать такое громоздкое и до брызжущих из глаз непрошенных слез важное сердцебиение? Скорее нет, не думал — так можно было бы решить, ведь размышляющие о самом страшном на ее пороге не отталкивают дорогих сердцу людей от себя подальше. Не кутаются в ледяной, мятый плащ, когда рядом имеются бесхозные теплые руки. Микаса вышла тогда из палатки, не выдержав гнетущей тишины и вида неподвижной тени, отбрасываемой на серо-бежевую ткань, когда Эрен думал что-то сам себе, не считая нужным мыслями делиться. Недалеко маячили Конни с Жаном, разглядывали содержимое коробок, которые удалось вытащить из жестяного утопленника, кормой кверху отходящего в волнах в мир иной, пихали друг друга локтями в порыве поделиться находкой. «Смотри-ка, чё это?» сквозь улыбку будто бы пробормотал Спрингер, и они комично переглянулись, как в постановке двух шутов на ярмарке, одновременно поднимая на уровень глаз что-то похожее на цитрус, отдаленно напоминающий лимон, которых на острове не водилось. Прибавившие в росте, возмужавшие парни радовались как дети гостинцам, совсем не обращая внимания на оружие, крепящееся к их поясам, и залегшие уже в уголках глаз, совершенно ещё незаметные морщины. Им нет даже двадцати, а они ветераны, впервые знакомящиеся с лакомствами, что прячутся на неизведанных землях. Впору было заплакать, но Микаса лишь невольно вскинула руку и сделала шаг вперёд, когда заметила, как Жан, потерев плод о рукав рубашки, под настороженно-насмешливое «срать будешь три дня» от Конни, вгрызся в плод и тут же скривился: то ли от кислоты вкуса, то ли из-за разлетевшихся в стороны брызг оранжевого сока. Под смех друга отплюнул кусок плотной кожуры и вытер рот, стараясь вернуть лицу нейтральное выражение, выхватывая случайно издали направленный на него взгляд Микасы. Она резко опустила без толку поднятую ладонь, убрав ту за спину, и ошеломленно подумала: «Как я отреагирую, если умрёт Жан Кирштайн?» И каждый следующий шаг по направлению к товарищам напускал в её сознание всё больше тумана, ведь... Ну в самом деле, Микаса. — Чего там Эрен? Незаинтересованно выдал Конни, взвешивая в ладонях цитрусы, словно вымеряя, какой тяжелее будет тащить в кармане. — Живой. Выдохнула до ненужного сердобольно, окинув взглядом коробки с ещё не взломанными крышками. А живости с лихвой было в Жане, что всё никак не мог решить, стоит ли идти к воде, чтобы ополоснуть руки, или обтереть ладонь об чью-нибудь спину, дабы не мучиться лишний раз. Хотя... нет уж, не был он так паршиво воспитан. И потому стоял он, выдыхая привкус цитруса, весь заряженный, как то оружие, к которому они только начинали привыкать, и бросал на Микасу любопытный взгляд — откажет или нет? Ай-й... — Хочешь? Отковырял он надкушенную часть, задевая заодно весь слой кожуры, оголивший мягкие дольки. Протянул Аккерман. Она нахмурилась, краем уха улавливая, как Конни пытался свести гвоздодёр и крышку иной коробки в союз, совсем не замечающий того, что за дела рядом творятся. В переговорной палатке, конечно же. — Давай. Напряжённо глядя на едва уловимую улыбку на его губах, ответила. Во рту собиралась слюна, в голове растекались мысли, а кусок продолговатого металла взрыхлил песок, откинутый в сторону от лишних стараний.        Микаса, откровенно, никогда не считала себя сложным человеком. Родилась в этом мире, то что же, надо как-то в нём и жить. Слушать маму с папой, ухаживать за домом, уважать природу, интересоваться мальчи... мальчиком. Почему-то только одним. Какое-то время получалось неплохо, хоть Микаса и смутно представляла, что будет с нею взрослой, но там, в той взрослости обязательно был дом, какой-то сад, и мужчина, похожий на её отца, такой же добрый, внимательный и... бесконечно родной. Микасу учили, что жить нужно в согласии друг с другом: не повышать голос, уметь приносить извинения первым, прощать самой, быть терпимее. Она так смогла, но вечная горечь мира вокруг заключалась в том, что добро частенько вылезает боком. Затеряться среди одинаковой формы выглядело лёгкой задачей, и на фоне многих парней она выглядела во много раз мужественнее, оттого, видимо, её стали считать сложной женщиной. Которой надо много, и непонятно чего этого много. Проще говорить «прикрой справа, Микаса» или «на тебе вон те мешки», чем пытаться выдать робкий комплимент, ведь обычно девушкам от них приятно, и даже каменные выражения лиц вытесываются в обаятельные изгибы, улыбок, кажется. А тут такое... Проявляла Микаса своё женское, поправляя Эрену буйную его шевелюру, даже когда мотать мальчишескую голову бинтами смысл кончился, регенерация то аки чудо современной медицины на них всех свалилось, упрощая тяготы со всякими калечащимися бунтовщиками. Говорила — шептала будто бы сурово ему над самым ухом, чтобы был осторожнее, чтобы был аккуратнее, не то погубит себя раньше положенного, а им ещё вместе... жить и сад разводить. Король Фриц бы позавидовал, у него-то среди стражы таких невероятной красоты особей выделить не получилось бы. А где-то рядом болтался Кирштайн, блаженно рассчитывающий, что когда смерть доберется до его пяток, будет она так же прекрасна, как отвесная скала, о которую плещутся волны. Микаса была сложной женщиной, если смотреть на неё сквозь завесу тяжёлых трудовых будней, когда просить о помощи казалось делом конщунственным, ведь на службе все были равны, потому — что стирать потные кальсоны, что таскать ящики с оружием и провизией для мужчин и женщин было делом равным. Сложная, а может, хорошо сложенная, как бы выразился Шадис с въевшейся, мать её, на подкорку таблицей параметров достойного солдата. И выковыривающему из пальца занозу Жану воображалось простым и будничным выхватить у нее из рук очередную тяжесть, гремящую запчастями громового копья, чтобы... ну, не иначе, упростить ей каторгу. Сказал без вызова: — Помогу. Завис на месте, кольнув костяшками её прохладную, напрягшуюся на древесине ладонь. Древесина тоже вынуждала думать о смерти, ведь гробы штамповали не без её участия. И Микаса, неконтролируемо представив, как длинноногого Жана пакуют в продолговатый ящик, ответила: — Сама могу. Он прикрыл глаза, чтоб не видно было, как далеко те закатились, то ли от ожидаемой реакции, то ли от блаженства, что она взглянула на него без доли раздражения. Было ли раздражение её привычной эмоцией, что включалась как по щелчку, когда Жан появлялся на горизонте? Проникал в её зону отчуждения. Ступил ближе, оборвав предупреждающую об опасности табличку: — Конечно, ты можешь... В каменном коридоре было прохладно, факелы горели через один, и полумрак, ясно же, должен был навевать неуют. Аккерман дёрнула коробку на себя, Жан ступил ближе, не отпуская. Выдохнул якобы раздражённо, отчасти разочарованно, с каким-то хрипом в горле, и захотел по-дурацки улыбнуться. Такие вот танцы на забытом минном поле. Подхватил незаконченную мысль: — Можешь немного посидеть и отдохнуть. Вон там... Жан указал взглядом за её спину, где в тупике виднелась дверь, за которой хранились новые матрасы. Новичкам с условиями в рядах Разведки стало везти. И бровью не повёл, хотя явно же шутил. Микаса глядела в его живое лицо, на плечи, приподнятые в неведомом намёке, руки, что не сдвигались ни на миллиметр, чтоб её телесно не тревожить; почти чувствовала, как кислород питает его тактический ум, не страшащийся последствий такой стычки. Плёвой, если говорить от чистого сердца. А у неё щекотало что-то необъяснимое под рёбрами: от добравшейся в лёгкие пыли или присутствия беспечности в словах и действиях... Жан совершенно точно не думал о смерти, ведь смерть это просто. Но мужчины, что выбирали непростых женщин, определенно хотели жить долго. С ответом она не нашлась, приобняла только себя руками, когда Жан оторвал у неё прижатую к сердцу ценность, и отправился куда-то в зал, где те гарпуны собирать будут по очереди, чтоб диву на поле боя потом не даваться. Узел от шарфа давил на шею, губы пересохли, неспособные слова в рамку объять. Смотрела всё прямо, слушая отдаляющиеся шаги, напряглась вот, когда Кирштайн внезапно обернулся, пугливо как-то, будто надумал себе, что на спину ему Микаса запрыгнет, и повалит с ног, чтоб показать, как она хорошо со всем справляется. Даже, кажется, умышленно споткнулся на ровном месте, подбросив в руках коробку, громыхнув железками. Хорошо, что не минами. А Микаса вовсе голову отвернула, сжала пальцами плечи, думая: стояла бы так же, по-дурацки, если бы ей сказали, что Жана вот... больше на свете нет? «Проспорил, лошара...», выдавил бы севшим голосом Конни, сдерживая слезы, что так или иначе потекли бы нагло из его больших, бесхитростных глаз. Он сидел бы у могильного камня на корточках и пил какое-то дрянное пиво из горла, подливая то на свежевтоптанную землю, угощая добротно; вырывал бы с корнем мелкие сорняки и кидал те на дорожку от бессилия. Терять больно, терять обидно. И хуже некуда, если говоришь «ничего не поделаешь», и врешь при этом самому себе, надеясь, что беда тебя обойдет стороной. Спрингер не размазня и, можно предположить, что не ранимый страшно, но...кто ещё прописал бы щелбан в его лысую голову, подобный тому, которым из искренне дружеских побуждений награждал Кирштайн? Он не думал о смерти, нет, но наблюдал её сполна, и не стоило давать ей настолько огромную свободу действий в расшатывающемся потихоньку рассудке. «О Боже», воскликнула бы Саша, нервно кусая губы, обратившись к высшей силе, которую могла вообразить лишь из рассказов Оньянкопона. Она хваталась бы за руки Конни, дёргала бы за плечо Микасу, лишь бы увидеть в чьих-нибудь глазах утешение. Смеялась бы сквозь слезы, осознавая, как крепко привязывается к людям, которых всё ещё зачастую боится. Даже выбравшись из леса, по пути пересчитав ружьём по воздуху куропаток с багряно-серыми перьями, и отметив касанием любимые деревья с повисшей меж их ветвями узорчатой паутиной. Создатель забирает к себе лучших? Что-то такое запомнила она пуще остальной ереси о возникновении океанов, неба и обрывков нескончаемо воюющих земель. И сказала бы, потеряв всякий аппетит, отпивая из бутылки, предложенной Спрингером, что: кто как не Жан, хотел для себя самого лучшего? И только так безжалостно он смог бы счастье обрести. Думала ли Саша о смерти? Безусловно. О своей смерти думала, и том, что близкие её могут покинуть. Думала, и сразу же отмахивалась, как от миража, возникающего перед глазами, когда приближался титан. Мираж распахивал пасть и вынуждал цепенеть, образовывая во рту привкус крови, заливая в голову жуткий звук, похожий на внезапное уханье филина тёмной ночью. Она отмахивалась и корчила рожи, чтоб хохот Жана сливался с её собственным и завлекал за собой другие голоса.        Микаса стояла как дура в дверях столовой, повернув голову к Кирштайну, подпирающему стену и вертящему на пальце пустую чашку за ручку. Девушка рядом с ним о чем-то вещала, подперев усталый бок раскрытой ладонью так, словно тот продуло, и замолкала совсем ненадолго, чтобы получать в ответ краткие ответы или однообразные кивки. В окно рядом с ними проникал утренний свет и показывал вполне себе заметные ворсинки пыли на полу, взметывающиеся в воздух при малейшем движении рядом от отодвигаемых стульев и шорохов тяжёлой обуви. У неё немного кружилась голова. Наверное, от голода. Наверное, от плохо прочищенных печных труб. Но пройти к столу было равносильно сложно тому, чтобы отвести взгляд от напряжённого Жана, чей эмоциональный фон ощущался даже на расстоянии: в ходящих желвкаках на его лице, проходящихся пальцах по линии со спины на брюках, где в них были сунуты полы рубашки, по рассеянных взглядах, которые он невпопад бросал на новобранку. Они виделись с ним вчера. Вечером поздно. Он видел её. Эрена. Вчера, когда было уже довольно поздно. — Идём. Сказал ей Йегер, пошевелив волосы дыханием на затылке, и коснулся поясницы. Не ждал кивка, ушел за подносами с тарелками каши. Каждый шаг просекался весенними, карими глазами, и напоследок, будто по их велению, Микаса чуть ли не со скрежетом коленей присела на лавку, инстинктивно поморщившись от растекшегося внизу живота жжения. Рука взметнулась туда же. На периферии замаячили силуэты, вздох её довершил краткий кашель, привлекший внимание. Жан смотрел на неё пытливо, оставленный собеседницей, пробежался глазами по её лицу, опустил ресницы ниже, проглотил мешающую слюну, и пришиб к месту рядом с Микасой Йегера в затылок. Голова закружилась, и она втянула носом воздух, отвернулась резко, хватая с подноса чашку с молоком. Эрен положил руку ей на бедро, прочертив большим пальцем краткий полукруг, будто зная причину возникшей тревоги; не хватило, видно, слов о том, чтобы зашла она попозже к Ханджи за... какой-то женской дребеденью. Хоть и вряд ли поселилось в ней что-то, что той дребеденью возможно изгнать. Он не глядел на неё, молча пережевывая кашу, что вкусом напоминала что угодно, только не овсянку, и пах неизменно подвалом. Как и вчера. Как и долгое время до этого, его иронично тянуло под землю. Было холодно, в лунном свете, царапающем решетки, заметно выходили наружу облачки пара из их приближенных друг к другу лиц. Эрена держали в подвале, как опасное чудовище, подобных которому вплоть до краев Парадиза было успешно уничтожено. Он же добровольно так решил, потому и охраны никто за ним не приставил, лишь изредка из темноты поблескивали линзы очков командора, которая сквозь слои наваленных на неё обязательств приходила отвести научную свою душу, подглядев за подопытным в ночные часы. Активность должна была падать. У Микасы падало оцепенение вместе с шорохом их одежды, вместе с тем, как она стала проводить подрагивающими руками по спине Эрена, фосфорично смотрящего на её шею и отброшенную в сторону портупею, сковывающую движения. Регенерация едва улеглась после очередной тренировки с усовершенствованным укреплением, которое дробили и дробили копья, взрываясь в ушах страшнее рёва Звероподобного. Губы Эрена были мягкими, без единой трещинки... ладони без единой мозоли от клинков. Он мог бы чувствоваться как заново рождённый, совершенный человек, пахнущий силой и рассветом чего-то нового. На деле же... от него разило кровью и затхлостью подвального помещения, тянуло жаром внутренней обстановки титана, хоть Микаса и не могла знать, как это ощущается. Она толком не помнила зачем пришла. Обсудить Армина и его похождения? Нет. Что-то о бродящих разговорах про новую форму? Не то. Просто взглянуть на него? Уже поближе. Эрен был резок, вдавливал ладони в её бока, словно держал над пропастью, вместо которой была жёсткая кровать. Ничего не говорил, как-то вымученно вонзив зубы в её шею при первом толчке. Микаса сделала вдох, охрипнув. Ошпарившись от всего этого обманчиво желаемого, сосредотачиваясь на перекатывающихся мышцах его спины, пока он застыл, словно находясь далеко-далеко, в воспоминаниях предыдущих носителей. Словно ему было совестно посмотреть на неё, оставить около нежный поцелуй где-то на подбородке, в крайнем случае — на лбу, как преждевременно усопшей. Она по привычке приглаживала его непослушные волосы, липнущие к щекам от влаги, ловила ртом сбитое дыхание, желая целовать больше и чаще. Ведь... мысли о смерти к ней в конце-концов и приводят? Молоко показалось прокисшим, и в голову лезли непрошенные образы, в которых Гриша ещё при жизни видел всё то, что плескалось между его сыном и дочерью названной, что закупорилось в её лёгких и не желало сейчас выходить с кислородом в пропитанный запахом еды зал, отчего кружилась голова и руки чесались сбросить ладонь Эрена со своей ноги. Он ни на чём не настаивал, трогал так, будто долг отдавал, или тоже подглядел у кого, как можно участие выразить. Не кричал и не брыкался, спасибо, что не прогонял, тоже, по старой своей привычке. Эрен тихо ушёл, даже стулом не скрипнув, — в былые времена мог бы с тем вместе отлететь от завязывающейся бестолковой драки, — куда-то к офицерскому углу, попадая под налёт неясно сурового взгляда командора, будто вычитывать она его готова была. За что-нибудь бы да нашла. За спиной маякнуло сквозняком, ладонь, лежащая на столе, рефлекторно сжалась в кулак, когда над ней нависла тень. Микасе казалось, что она слышит, как шелестит его рубашка, растягиваясь по телу от каждого нового вдоха. Не у неё ли воровал он их? Жан выжидал, чтобы она на него посмотрела, склонившись, уперев руку в вездесущую пахучую древесину с взгроможденной на неё полупустой посудой. Вечно крикливый Жан стоял смирно, терпеливо. Почти что вздыхал, качая обаятельно головой и цокая языком. Полный жизни Жан, что-то от Микасы молчаливо требующий. Она заставила себя повернуться, вполоборота, приподняла голову, блеснула серыми глазами сквозь нависшие черные пряди, ветвям зимних деревьев подобные. Обронила будто с упрёком: — Чего? Улыбнулся. Растянул губы как в болезненном спазме, и потянулся рукой к её полной чашке с образовавшейся на белой жидкости пленкой. Свел брови поближе друг к другу, чтоб мудрая морщина лоб прорезала. Отрезал: — Не давись всякой дрянью. Жан унёс с собой напряжение, прокисшим чем-то разнесшееся по загустевшему между ними воздуху. Посуда грюкнула где-то в кухне, вымываемая руками дежурных, а ведро помойное окрасилось грязно белым сожалением.        «Не далековато ли она губу раскатала, а?» подмигнула бы загадочно Ханджи, предложи ей кто поразмышлять о ненасытном явлении, отнесенном к женскому роду. Жизнь ведь дарует кто? Женщина. Отнимать её, соответственно, кому? И правда... А потом приходишь к поэтично нелепому осознанию — так вот почему женские плечи кличут «хрупкими». Стесались, несчастные, от тягот таких. Ханджи отодвигает ногой коробку с очередной дребеденью, там грохочет металл, шебуршат мятые пергаменты с чертежами. Волочит, держа за прочный трос, по земле, усеянной мелким щебнем, пользованное копьё, громко говорит что-то паре ребят, подбегающих к испяряющемуся телу Атакующего, раздробленные колени которого торчат кристаллическими ошметками из рыхлой почвы. Думает ли командор о смерти? Вероятно, параллельно измеряя длину губы сантиметровой лентой, которую та раскатала. Думает ли, пока Эрена отшкрябывают с примятой травы и взваливают на носилки, чтобы скрыть с глаз особо впечатлительных, пока он снова не срастётся до последней жилы? Да, при том, кажется, забывая, какого размера кипу бумаг ей ещё предстоит перебрать. Моблит то, ходячее напоминание о делах земных, из ниоткуда больше не появится. Микаса бежала, оглушенная тишиной склада и эхо взрыва, прошедшегося по спине, когда вздрогнула тяжёлая дверь. Не хотела, хоть за ухо тащи, смотреть на то, как Эрена истязают, хоть и по доброй воле. Не хотела и сама себя ненавидела, когда всё равно срывалась и мчалась, чтобы отследить до мурашек на лице, как его скальп возвращается на прежнее место, придавая ему знакомые, ещё до первой встречи любимые черты, пусть не чувствовались они больше под пальцами...родными. Она бежала, и всё чудилось, что за рукав куртки держится Армин, пытаясь без толку удержать от рвения. К циклично убегающему крикливому мальчику, теряющему голос. В запястье всё таки вцепились, крепко и убийственно. Живо. Микаса шаркнула каблуком сапога о выступающий камень на дорожке перед штабом, врезавшись взглядом в преграду. Дышала загнанно, от тревоги и усталости, тёкшей чернилами по бледным венам. С едва согнутой в локте руке её сдержал Жан, какой-то взмыленный, растрёпанный, со стремительно рассеивающимся недоумением во взгляде. Будто только что откачивал её, скоропостижно прощающуюся с жизнью; поднял с пола, как утерянный из букета цветок, и вытащил во двор солнцем напитаться. Микаса отплюнула прилипший к губам волос, ступорно произнесла: — Жан. Сделала шаг вперёд, не сомневаясь, что он отпустит, прекрасно же знает, что для неё важно быть там, где пар струился по подвальным стенам. И чуть не въехала в нежданно выставленное плечо. Выдернуть руку не вышло, хотела она того на самом деле или нет, с собой согласовать не удалось. Силёнок хватало, на Аккермана переть: — Он себя получше чувствует. Жан прошёлся тихим голосом по воспалённым нервам, охамевше притянул другой рукой к себе поближе, лицо вынудив воткнуть в ворот рубашки. Она пыталась понять — какого чёрта он судит о чьих-то чувствах, если о своих никогда не говорит? И что делает вместо того, чтобы их озвучить... В этих днях, подвешенных над воронкой от мин, которых островитяне никогда не видели, падая взамен в рытвины от титаньей поступи, терялись многие, поддерживая прямую осанку лишь благодаря выправке и скудным развлечениям, по типу тех, которыми одаривал их Оньянкопон, рассказывая о разномастных течениях, верованиях... в общем, ширпотребе, что забивал человечий мозг, дабы усложнять и без того непонятную в своем виде жизнь. Что-то было в тех спиралях слов про собранные звёздами в небе существа, объясняющие поведение людей в зависимости от времени рождения. Бархатистый мужской голос проходился по учебному залу как на самой настоящей лекции, где почему-то Армин подпирал боком старый стол в углу, ударяя тихо кулаком по колену. Не проявлял любознательности, не заглушал мерцанием глаз шипящие керосинки. Микаса вспомнила, немеющими руками прикасаясь к лопаткам Жана, что юноши, рождённые на свет на мартовско-апрельской границе берегов порой не видят, что лезут на рожон, правды своей добиваясь. Им невдомёк, как можно отсиживаться в сторонке и корчить из себя немощь, говорил такое Оньянкопон, пока Эрен полулежал на лавке, спиной помогая держаться столу за ним. Всё держал руки сложенными на груди, касаясь локтем краешка Микасового шарфа. Импульсивный Эрен даже не покашливал саркастично, а Жан за их спинами кивал скорее для виду, отмечая про себя, какая же это чепуха. Она ощущала, нечаянно прижавшись к Жану теснее, что аж живот кольнуло его тазовыми костями, — ощущала, что в речах заморских была крупица правды: о горячем сердце, что способно прогревать холодные воды февральского кувшиноносца, расплескивающиеся по ледяному воздуху. Микаса же помнила из маминых рассказов, что в день, когда она родилась, из дому невозможно было выбраться из-за сугробов с человеческий рост; что солнце проводило по ним линии, проступая сквозь еловые ветки, дрожащие от ветровых порывов до гула в стёклах, пытаясь те как-нибудь, с горем пополам, растопить. Да уж, да уж, ни одна здравая мысль не приходила в голову, пока она еле дышала, позволяя Жану делать это за нее, было же сказано, что февраль — для тех, кто не от мира сего. Да уж, да уж, не погибнуть бы молодым апрельским почкам под этой пургой. И, рассыпаясь снегом, обухом по памяти, смешливым шепотом: — А я всегда говорила, что ты рогатый. Пинок под столом, наигранный зойк Ханджи. И цыканье, почти царское, от Леви: — Угомонись, женщина. Жан вздохнул ревностно, стискивая крепче, и даже лязг чьего-то УПМ вдали не отвлекал. Пах чем-то весенним, еловым, лесным, где хотелось затеряться как в детстве, да послушать трель птиц. Такое ведь было когда-то с отцом на охоте, он её брать с собой не хотел, но поддался румяным щекам и серьезным глазам. Страшно не было, толку — рядом папа, сумеречные деревья и огонек недалеко, целующий окно хижины. Но вот, потерялась, такое бывает. Оступилась на возвышенности, листьями цветастыми припорошенной, покатилась вниз, едва не к реке. Затихла, ужаснувшись, и ладони в грязи рассматривала, и так до самой-самой темноты, пока кто-то не заголосил, по крайней мере так казалось, что и впрямь голосил, но просто: — А-у-у! Есть кто живой!? Под полушубком морозом окатило, коленки к груди прижала, и волосами, волосами длинными прикрылась, затаившись как сова на дереве. Кто, скажите, такой ненормальный, орать ночью в чаще? Не папа, не мама, не волки. Бандит. А Микаса задумалась начистоту: жива ли взаправду она в этом тихом и мирном горном лесу? Сова ухала, бандит взывал к наивности кого-нибудь, а девочка ждала родителя с ружьём. Нашлась, прошло совсем мало минут, когда встревоженный голос отца по имени окликнул и замаячило перед глазами теплым фонарём. Держали за руку крепко, нужна была, нужна родным самым, близким. И тогда поняла — не абы с кем спасаться, не абы к кому бежать, лучше рассыпаться снегом ночью, чем околеть в чужих, брезгливых тисках. Микаса долго тогда молчала, пока мама оттирала ей руки, травяным отваром касалась мелких порезов, слышала в голове отчего-то звук беличьих зубов, дробящих орехи в дупле. Отчего-то... Отчего-то это успокаивало. Как успокаивали пальцы, зарывшиеся в волосы на затылке, у корней самых мягко сжав. Вода лилась, лилась за перекошенный ворот, а солнце всё припекало, грея спиной двери штаба, потёртые колени на её брюках, и мысли... А что же, что же будет, если Жан, такой вот. Умрёт?        «Всякая дева сравнима с напитком», философски выдал бы Пиксис, заговори с ним кто о зловонном присутствии загробной царевны. Пригубил бы из немаркированной бутылки чего-нибудь золотисто-каштанового оттенка, сморщился страшнее имеющегося, и откинулся на стуле, стукаясь лысой головой о мягкую спинку. Старый, но не застарелый, тщательно выбирающий выпивку и не особо щепетильно подзывающий компанию к ней. Прищурил глаз, чтоб фокус на Кирштайна навести: — Хорошая женщина, она ведь... как выдержанный алкоголь, обязательно горчит, греет кости, туманит взор... У Жана лицо чуть не трескается, порождая не мальчишескую уже, но познавшего жизнь мужчины улыбку. Комендант размахивает сухой кистью, болтая по стенкам стакана дорогое пойло, говорит о дорогих женщинах, не требующих ни гроша за свою недоступную роскошность. Горчит, правда, у Жана на языке и без пробы, кости скрипят будто даже в висках от усилий не ляпнуть какой дряни вслух. От хорошего алкоголя обычно сначала воротит, бросает в дрожь, но тянет невыносимо обратно, за бокалом бокал, пока до терпкого, сладкого послевкусия не доберешься. Старого вояку несёт, заплетает он своим языком что-то о шарме растительности на лице и лезвии, проходящем по макушке, ляпает: — Седеешь рано, замкомандор Кирштайн. Похож ты, малец, на одну из жиреющих крыс в Стохеской канализации. Он смотрит на погоны, на шебуршащие опытом усы, и радуется себе, что вдруг повезет, и не доживёт до такого маразма. Жану не интересно, думает ли Пиксис о смерти, о ней размышляют те, кто жить толком, с чувством и расстановкой не умеют, а уж этот мужчина, будь он неладен со своими пьянчужными тараканами, жить любит, не просто так читает подчинённых с полувзгляда. И неважно, что замкомандор негласно у них Арлерт, неважно, что выпивать в десять утра никому по уставу не полагается, неважно... что болтал он там о крысах, что по винным погребам разбегаются. Как Эрен сбежал, напустив драматизма. Объелся мороженным, залипшим сахаром на дёсна, и отбросив галстук рвотного оттенка, что был ему не к лицу. Может, в спиртовых ржавых банках беженцев была какая потрава, или сам он яд какой не хотел распространять — кто знает, что там в загашнике у Атакующего? Но дышать стало во много раз легче, и Жан бы не оправдывался, сказав такое. Пожимал бы плечами, не отрицая, что не против был титана того паршивого за ним «донашивать», не брезгливый же вовсе, хоть и гордый. И нет, совсем не для вида он не цеплялся к Микасе, Армина лишний раз по плечу дружественно не похлопывал. Не сдох же Эрен тот, крикливость снизив практически до нуля, став руки с побитыми костяшками на письменном столе над листами исписанными разрабатывать. Скучать то не скучал, но взгляд серый под цвет гордого смурного неба старался перехватывать, чтоб важного ничего не упустить. На стрельбище тихо, как на рассвете бывало в кадетке, когда нарядами все утомленные в койках дыры проделывали наливающимися мышцами телами, видя пятые-десятые сны. На пнях, разбросанных минами на освещённом соревнующейся с закатным солнцем луной, громоздились лёгкие жестяные банки, бутылки с маркировкой, и огрызки металлических труб. Руки Микасы держали винтовку как погребальный венок, будто не разумеющие, куда ту приткнуть, могилы не видно совсем. Слезы её коченели в уголках глаз, рвало и метало в груди у Жана от невозможности взаправду чем-то здесь помочь. Подошёл, скрытно зыркнув себе через плечо, нечего за ними кому-то подсматривать, обронил участливо и безразлично напополам, как будто речь заранее тренировал: — Не справляешься? Микаса вздрогнула, перехватив оружие покрепче, положив в нужную позицию, уперев в плечо. Показала спину и открытый участок шеи, волосы срезать уже, казалось бы, дальше некуда. Йегер вёл себя паршиво, было дальше куда? Вскинула взгляд к небу, где зажигались первые звёзды, прежде чем глаз один прищурить, навести убийственный проводник к бездушной цели на мертвецких остатках дерева. Сколько же, господи боже, им этих звездных ночей осталось дожить? Опрокинула: — Не очень. Как знала, что Жан подойдёт, ответа не дождавшись, за спиной встанет, руки держа при себе ненадолго. Не названный, обозванный боевым товарищем из её часто сомкнутых тонкой линией уст, высокочастотно произносящий полюбившееся с первого услышанья имя, когда грозила той опасность. Зашумело в ушах хлопками крыльев дремлющих филинов, когда он приблизился, талию обняв одной, приклад поправив другой рукой. У Микасы сердце здоровое, отзывающееся даже на малые помехи, кололо в самое горло теперь, ведь щеку огрело теплотой чужой щеки. Воздух совсем близко с собственными губами прорезало вкрадчивым: — Не спеши, Микаса. Легче не будет. Она голодная к действиям, спешит научиться... нет, не винтовкой управлять. Ощущать напрямую мужское внимание, шелест кожи кровь с молоком о его ладони, направляющие её палец на спусковом крючке. Слышать, как он дышит, ветром осенним наполняя жаждущие жить лёгкие, прижимая одним карим взглядом к месту, что она никак не отыщет, цепляясь не за те рукава. Жан оглаживает стянутые ремнями ребра, что едва не раздавил ей однажды тупой, как всё та же верхушка пня, титан. Больно было физически, не припомнит что-то. Больно было в голове от пронзительного «Микаса!», он тогда ведь подумал... о смерти? Её? Да? Вот и она думала, в последние, подвешенные над разбитыми скалами дни, огороженные бессонными ночами, о смерти... Его, хотелось бы, что случайно. Обидно называть другом, даже со скрежетом сквозь зубы не проговаривается имя трёхзначное как что-то большее. Жан ведь, Жан... Обнимает словно так и надо, должно быть, ощущает, как её стальные мышцы плавятся, расслабляются, катятся куда-то к падающим за горизонт звездам. Он стоит твёрдо у неё за спиной, и что-то исконно мужское напрягается, едва скрываясь за затянутым поясом форменных брюк, за пляшущим адамовым яблоком. Микаса себя прекрасно понимает, не сложным человеком всегда была, думает, что вот бы не рассыпаться позорно как с далёкого берега цитрусы... Прямо перед ним, в котором было что-то. Сравнимое с чувством, когда выдыхаешь задержанный угнетенно воздух, совершая выстрел, чувствуя отдачу оружия, и не торопишься то перезаряжать, ловя момент умиротворения от выполненной задачи. Что-то, от чего девушки вздыхали так ярко, что окна запотевали и атмосфера разряжалась так, что хотелось голову склонить к плечу и поразглядывать Жана подольше. Как встревает он с кем-то в спор и иронично поддакивает, давя притворные зевки. Как не может с первого раза попасть в рукав куртки и вертится чуть ли не вокруг своей оси, болтая: — Черти что творится... Смехом на выдохе касаясь чего-то оголенного под кожей у Микасы на груди, что побуждало желание скрестись наждачкой, чтоб ту щекотку отогнать. И складывает руки на своей уж груди, в сторону отходя, пропуская вперёд её на каких-то ступеньках, в каких-то коридорах, в какие-то рассветы, будто лишними шагами в жизни скоротечной делясь. Было что-то в том, как смотрел в считанные дни перед нападением на гетто, будто запоминал обожаемые черты. Чего удивляться, на неё смотрели всегда — исподтишка, с противным оскалом, с отталкивающей мечтательностью, как на что-то неизвестное и неизученное, не имеющее установленной ценности; что сломаешь и отбросишь в сторону, авось и пригодится кому... А люди то боятся, боятся того, что им непонятно с первого взгляда. А Жан то... Жан то словно видел что-то сквозь слои невежества, относился как к неприкосновенной уж точно не вещи, что была далека от него как писания поклоняющихся Стенам. Что-то рассчитывал, что-то подмечал, виду не подавая, да подставляя неустанно плечо, знамо дело — тактик. И если бы дали возможность увидеть её пораньше, возможно, до... того самого, то он бы обнаглел: накрыл бы курткой теплой, чтоб спрятать от зла, вёл бы за руку, скалясь на каждого с виду непочётного гражданина, говорил что-то далёкое от банальщины, надеялся бы... что всё не зря.        Было прохладно, и покосившиеся пустые домишки прятались за неровными рядами сухих кустарников. Недалеко шумели морские волны, облизывая перетоптанный берег теряющимися днём в толпе дъявольскими разведчиками, готовящими свою засаду. Черная форма на Жане сидела второй кожей, как влитая, и проводить по телу беспокойными ладонями со стороны Микасы было походившим на сумасшествие занятием. У неё в голове ведь сидела мысль — а вдруг, а вдруг... А вдруг он: — Чего же ты так разошлась, будто я подохну скоро? Чего добиваешься? За что она борется, когда ответственность ложится на его умную недооцененно голову? Закрывая ему рот, чтобы не молол всякую чепуху, облегчая... ей душу. Рассмеяться, пожурив, не выходило. А её абсолютно гражданский, темный, под стать синюшной ночи, свитер убеждал закрыть пасть и радоваться, что тонкие руки льнут к нему как линии созвездий, на что-то намекающие. Оглаживающие плотную ткань и подернутые воспламененным томлением скулы, напрягающиеся перед вечно долгожданным, не первым, отнюдь, поцелуем. Она боялась, так сильно боялась за то, что гнусные мысли обратятся былью, и трогала, запоминая каждую мелкую не по возрасту морщинку на лице, изгибы бровей, носа, рта, горящих нелепо-отрочески ушей. Расчесывала пальцами обозванные волей маразма Пиксиса крысиными светло-темные, темно-светлые, уложенные по зародившейся привычке, волосы. И целовать несдержанно несло мужские щеки, отмеченные мелкой щетиной, покрытые трещинками сухие губы, прикрывать глаза с влажнеющими нещадно ресницами приходилось себе наперекор, чтобы он такого безобразия не видел. От ощущения его — не абы кого — его присутствия здесь и сейчас, там и тогда, казалось бы, даже в невозможном всегда, хотелось безобразно вопить, но разве она так могла? Микаса боялась насмешки судьбы, своих мыслей, и звёздных линий судьбы над головой. Слишком часто Жизнь смела отбирать, поднося дары своей верной напарнице по ту сторону... вот прям таки огромной, но хрупкой стены. И если Смерть позарится на... него, то что уж. Что уж.        Ни одной мысли о себе больше не удостоится.