Шёлковые Перья

Недели после их утреннего разговора на веранде прошли в хрупком, молчаливом перемирии. Рейден больше не язвил, Фуджин не уклонялся. Они работали, ели вместе, обменивались парой необходимых фраз. Но между ними всё ещё висела невысказанная тяжесть — как затишье после бури, когда небо уже ясное, но земля ещё залита грязью и усыпана обломками. И вот вечером Фуджин зашёл в общую комнату и застал брата за необычным занятием. Рейден сидел на полу перед низким столом и с невероятной, почти болезненной тщательностью перебирал и чистил свои доспехи. Каждую пластину, каждый ремешок он натирал тряпкой с такой яростью, словно пытался стереть с них не грязь, а отражение себя в них. — У тебя там металл сотрется, если будешь так стараться, — мягко пошутил Фуджин, опускаясь напротив. Рейден даже не вздрогнул. Он не поднял глаз, продолжая своё занятие. Его пальцы, могучие и привыкшие сжимать рукоять меча, сейчас выглядели удивительно неуклюжими в этой кропотливой работе. — Они должны быть безупречны, — пробурчал он в ответ. — Малейшая слабина... ржавчина... всё это ведёт к гниению. К слабости. Журавль нахмурился. Это было не про доспехи. — Брат... — он произнёс тихо, вопросительно. Тот резко швырнул тряпку на стол. Звук был оглушительным в тишине комнаты. — Зачем ты это сделал? — вырвалось у Рейдена, и его голос был полон не гнева, а какой-то измученной, животной боли. Он наконец поднял на брата взгляд, и в его глазах стояла настоящая агония. — Зачем ты меня остановил? В лесу! Я должен был... я должен был сделать это! Убрать её! Убрать угрозу! Для тебя, для нас!!! Он говорил не о Синдел. В этот момент повисла тишина в комнате. — Ты бы никогда этого не сделал, — спокойно, но твёрдо ответил Фуджин. — Ты не убийца, Рейден. — А КОГО ТЫ ВИДИШЬ ПЕРЕД СОБОЙ? — Рейден внезапно взревел, вскакивая на ноги. Его фигура заслонила свет. — Ты видишь защитника? Героя? Я — ошибка, Фуджин! Постоянная, живая, дышащая ошибка! Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел! Мои чувства — это удушающая хватка! Моя забота — тюрьма! Моя «защита» — это то, что чуть не заставило меня УБИТЬ СОБСТВЕННОГО БРАТА! — Он бил себя кулаком в грудь, с каждым ударом его голос становился всё тише и отчаяннее. — Ашра была права, когда сбежала! Она увидела это! Она увидела монстра! — на мгновение он остановился немного сдержать эмоции.. — а этот проклятый амулет... он не добавлял мне ничего нового, понимаешь? Он лишь усилил то, что уже было внутри! Всю эту ТЬМУ! Всю эту НЕНАВИСТЬ, что я чувствую, ко всему, к миру!!! К СЕБЕ САМОМУ КАЖДЫЙ ЧЕРТОВ ДЕНЬ! — Он задышал прерывисто, содрогаясь. Слёзы гнева и стыда текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. — Я ненавижу свою подозрительность! Я ненавижу свой гнев! Я ненавижу то, как я смотрю на мир и вижу только угрозы! Я ненавижу каждую свою черту, каждую свою мысль! Я ненавижу просыпаться каждый день, зная, что этот день будет полон ненависти. А мои ученики.. я так груб. Я так строг с теми, кто верит в меня, видет во мне лидера!! Я чувствую себя ничтожно, понимаешь? НИКТО НЕ ВДИТ МЕНЯ НАСТОЯЩЕГО, ТОЛЬКО СО СТОРОНЫ КОТОРУЮ Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВО МНЕ ВИДЕЛИ! Я УЖАСЕН, Я ПРОСТО УЖАСЕН! Мои мысли, мои действия, всё что я делаю, я не должен был быть здесь! Нет, я действительно не понимаю тех, кто не видит во мне сгусток ненависти. И самое ужасное... я ненавижу то, что ты, единственный, кто у меня есть, видишь во мне что-то хорошее! Потому что это — ложь! Ты ослеплён, брат! Ты не видишь, кто я на самом деле! — Он рухнул обратно на пол, сгорбившись, его могучие плечи тряслись от беззвучных рыданий. Это была не ярость. Это было полное, бездонное саморазрушение. Патологическая, изъедающая его изнутри ненависть к себе, которую он годами прятал под маской силы и непримиримости. Брат смотрел на ворона, и его собственное сердце разрывалось от боли. Он видел теперь не грозного воина, а израненного мальчика, запертого в темнице собственного отвращения к себе. Фуджин медленно подполз к брату. Он не обнял его. Он просто положил руку на его сжатую в кулак ладонь. — Я вижу тебя, Рейден, — произнёс он тихо, но так, чтобы каждое слово было услышано. — Я всегда видел. И да, я вижу твой гнев. Твою подозрительность. Твою ярость. Но я вижу и другое. Я вижу того, кто взял на себя ответственность за меня, когда мы были ещё детьми. Кто делился со мной миской риса. Кто ночами охранял город, чтобы мы и наши соседи могли спать спокойно. Кто, даже ослеплённый ненавистью, кричал той ночью, что пытается меня «спасти». — Он сжал его холодные пальцы. — Ты не ошибка. Ты травмирован. Как клинок, с жестокой битвы получивший зазубрины. Но я не собираюсь выбрасывать тебя на свалку. Я буду шлифовать. Чинить. И напоминать тебе о том, кто ты есть на самом деле. Каждый день. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. Потому что я люблю тебя. Со всеми твоими трещинами. Со всей твоей ненавистью. Это не ложь, не слепая вера. Это — самый главная правда моей жизни. Рейден не ответил. Он просто сидел, сгорбившись, и тихо плакал. Но его кулак понемногу разжимался, и его пальцы слабо сомкнулись вокруг пальцев брата. Это было не исцеление. Это было начало долгого и трудного пути. Но путь, наконец, начался. И ветерок обнял брата.