Плен в алом бархате

Прошло несколько дней после той огненной ночи. Физическая близость не принесла мира, а лишь углубила пропасть смятения в душе Даниэллы. Ее тело помнило каждое прикосновение, каждый стон, каждую волну нахлынувшего наслаждения. А разум отчаянно пытался стереть эти воспоминания, выставив против них стену из старой, доброй ненависти. Но стена дала трещины. Теперь ее ярость была не такой чистой, не такой уверенной. В ней появилась примесь стыда и, что было хуже всего, болезненного любопытства.Она избегала Кая, проводя дни в своей комнате или на самой дальней от него солнечной террасе замка. Но избежать его было невозможно. Он не искал с ней встреч, но его присутствие ощущалось повсюду — в взглядах слуг, в самой атмосфере Вольтерры. Он давал ей пространство, и эта тактическая пауза была страшнее любого прямого натиска. Она чувствовала себя мышью, за которой наблюдает сытый, но не утративший охотничьего инстинкта кот.И вот, одним вечером, ее вызвали в тронный зал. Гвардейцы, пришедшие за ней, были непреклонны. В зале собралась вся верхушка Вольтури — Аро, Маркус, все высшие чины гвардии. Кай стоял у своего трона, одетый в парадные черные одежды, расшитые серебром. Его выражение лица было невозмутимым, но в глазах читалось торжествующее ожидание.Даниэлла вошла, чувствуя на себе десятки взглядов. Она была одета в простое темное платье, которое сама и выбрала из предложенных — молчаливый протест. Она остановилась в центре зала, скрестив руки на груди, стараясь выглядеть равнодушной.Аро, сияя, поднялся с трона. —Дорогие друзья, верные слуги! — его голос звенел под сводами. — Мы собрались здесь, чтобы разделить радостную весть! Наш любимый брат, Кай, обрел наконец ту, что скрасит его вечность и укрепит нашу семью новой кровью! Даниэлла почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она посмотрела на Кая. Он смотрел прямо на нее, и на его губах играла та самая улыбка собственника, которая сейчас сводила ее с ума. — Нельзя бесконечно откладывать счастье, — продолжил Аро, подойдя к Каю. — А потому, я с великой радостью объявляю официальную дату помолвки Кайуса Вольтури и прекрасной Даниэллы Каллен! Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. —Церемония состоится через неделю. Здесь, в этом зале, перед всеми нами!В зале раздались вежливые аплодисменты. Гвардейцы кланялись. Но Даниэлла не слышала ничего, кроме звона в ушах. Неделя. Всего неделя до того, как ее судьба будет официально скреплена печатями. До того, как она навсегда станет «леди Вольтури».И тогда ее терпение лопнуло. Не из-за страха, а из-за этого тотального, унизительного контроля над ее жизью. —Нет, — сказала она тихо, но ее голос, полный металла, разрезал аплодисменты.Все замерли. Аро смотрел на нее с притворным удивлением. Кай не шелохнулся, лишь брови его слегка поползли вверх.— Я сказала, нет! — повторила она громче, делая шаг вперед. Ее изумрудные глаза пылали, наконец-то вновь обретя чистоту ярости, не омраченной страстью. — Я не даю своего согласия! Вы можете силой удержать меня здесь, но вы не заставите меня произнести эти слова! Это не помолвка, это — фарс!В зале воцарилась гробовая тишина. Смотреть в глаза владыкам и бросать им вызов было неслыханной дерзостью. И тогда заговорил Кай. Он не кричал. Его голос был тихим, но он прозвучал громче любого крика. —Твое согласие, моя дорогая, было дано тобой в ту ночь, когда ты осталась в этом замке, чтобы спасти брата. Оно было подтверждено твоим присутствием здесь все эти недели. И оно было скреплено, — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по ее телу, заставляя ее вспомнить ту ночь, — гораздо более весомыми аргументами, чем слова.Он медленно сошел с возвышения и направился к ней. Зал затаил дыхание. —Ты можешь не произносить слов. Ты можешь стоять здесь с каменным лицом. Но через неделя ты наденешь кольцо помолвки. А вскоре после этого — и обручальное. Твои чувства меня не интересуют. Интересует только факт. Он остановился перед ней, подавляя ее своим ростом. —Это обсуждению не подлежит. Это — объявление. Прими его с достоинством, которое, я уверен, где-то в тебе еще осталось.Даниэлла смотрела на него, и ее всю трясло от бессильной ярости. Он снова сделал это. Снова лишил ее выбора, превратил ее протест в очередной эпизод своего спектакля.— Я ненавижу тебя, — прошептала она, и в этих словах была вся горечь ее положения.Кай наклонился так, что его губы почти коснулись ее уха, и произнес так тихо, что слышала только она: —Это твое право, невеста. Ненавидь. Но на твоем пальце будет мое кольцо. А в твоей постели — я. И это — единственная правда, которая имеет значение.Он выпрямился и громко объявил: —Праздник начинается! Пусть вечность ликует! Музыканты, стоявшие в углу, заиграли. Зала наполнилась гулом голосов. Кай повернулся к ней спиной, демонстративно игнорируя ее дальнейшее присутствие. Ее протест был уничтожен, обесценен, как детская истерика.Даниэлла стояла одна в центре шумящего зала, словно островок тишины в бушующем море. Она была побеждена. Официально и публично. И она знала, что единственное, что ей оставалось — это хранить свою ненависть как последнее сокровище. Потому что если и она уйдет, то от нее не останется ничего.