Плен в алом бархате

Пришло время. Не время, определенное врачами или расчетами, а неумолимое, дикое время самой природы, прорвавшееся сквозь вековую мертвенность их существования. Покои Кая и Даниэллы, обычно — образец сдержанной роскоши, теперь напоминали штаб в осаде. Горел только камин, отбрасывая тревожные тени на стены. В воздухе витал запах лекарственных трав, смешанный с холодным, металлическим запахом крови — но не смертной, а жизненной, пульсирующей. Даниэлла лежала на их огромной кровати, ее тело содрогалось от спазмов, невыносимых для ее бессмертной плоти. Это была не боль превращения, не боль от раны. Это была древняя, первобытная агония творения. Ее крики, которые она пыталась подавить, закусывая губу до крови, разрывали гнетущую тишину. И в центре этой бури стоял Кай. Он был бледен, как полотно. Его обычно безупречные одежды были расстегнуты, волосы в беспорядке. Он не отходил от нее ни на шаг, держа ее руку в своей, и его хватка была такой, что могла бы сломать кости любому другому. Но ей она казалась единственной опорой в этом хаосе. — Довольно, — его голос, обычно властный и не терпящий возражений, сейчас звучал хрипло, почти умоляюще. Он обращался к пожилой вампирше-повитухе, единственной, кому он позволил присутствовать. — Ей больно. Остановите это. — Это нельзя остановить, мой повелитель, — старуха отвечала с почтительной, но твердой покорностью судьбе. — Такова цена жизни. — Я не позволю ей платить такую цену! — его рык заставил содрогнуться пламя в камине. В его глазах пылала паника, смешанная с яростью бессилия. Он, Кай Вольтури, который мог казнить и миловать, перед кем трепетали короли, был беспомощен перед лицом этого природного таинства. — Кай... — слабый голос Даниэллы заставил его замолчать. Она сжала его руку, ее пальцы были ледяными. — Молчи. Просто... не отпускай. Он прижал ее ладонь к своему лбу, закрыв глаза. В этот момент он был не всемогущим правителем, а просто мужем, разрывающимся от страха. Схватки усиливались, становясь одним сплошным огненным вихрем. Даниэлла уже не могла сдерживать крики. Ее тело выгибалось. Кай, не в силах видеть ее мучения, прижимался лбом к ее виску, шепча что-то несвязное — то ли угрозы небесам, то ли слова ободрения, которых он не умел говорить. И тогда, в самый пик агонии, в комнате раздался новый звук. Не крик, а слабый вздох. Тишина, наступившая вслед, была оглушительной. Повитуха, дрожащими руками, завернула крошечное, покрытое кровью существо в черный шелк. — Девочка, — прошептала она, протягивая сверток Каю. Он замер, глядя на маленький сверток, как зачарованный. Его руки, способные разрывать сталь, дрожали, когда он принял свою дочь. Он смотрел на сморщенное личико, на крошечные пальцы, и что-то в нем, веками отточенное и закаленное, разом сломалось. Он медленно опустился на колени у кровати, не выпуская ребенка из рук, и прижался щекой к руке Даниэллы. Даниэлла, обессиленная, лежала с закрытыми глазами, слушая этот тихий,прерывистый плач. Боль отступила, оставив после себя пустоту и странное, всепоглощающее спокойствие. Она открыла глаза и увидела его — могущественного Кая Вольтури, стоящего перед ней на коленях, с их дочерью на руках.— Даниэлла... — ее имя на его устах прозвучало как молитва. Он протянул ей ребенка. Она взяла дочь, прижала к своей груди, и волна любви, такой острой и всеобъемлющей.Даниэлла смотрела на маленькое личико, на ее алые глаза, уже сейчас такие же пронзительные, как у отца. Кай поднялся, сел на край кровати и обнял их обеих, заключив в свои объятия весь свой внезапно перевернувшийся мир. Он смотрел на дочь, потом на Даниэллу, и в его взгляде не было ни собственничества, ни власти. Было лишь смирение и благоговение. — Ее зовут... — начала Даниэлла, ее голос был слабым, но твердым. — Серафина, — тихо произнес Кай, не отрывая взгляда от дочери. — Ее зовут Серафина. В пламени камина отражалась эта картина: мать, отец и дитя. Трио, положившее начало новой эре. Войны, интриги, трон — все это померкло перед чудом, которое тихо плакало на руках у леди Вольтури. Золотая клетка растворилась, уступив место чему-то гораздо более прочному и вечному. Семье.