Луна в Скорпионе

Их мир подошел к опасной грани — даже Звезды с ней больше не говорят. Мысли путаются, зрение затуманивается, карты ложатся неправильно. Мешает шум. Мешают запахи. Мешают люди с оглушительными аурами. Оглушительный — вот это точное слово. В особенности по отношению к ее соседу. С ней в этом месте, в этот конкретный момент мог оказаться кто угодно. Но появился именно этот мужчина в белой футболке с лаконичной надписью «Амогус». Это могло бы показаться ей смешным, будь она в хорошем расположении духа. Но ничего кроме звенящей боли в висках она не чувствует. Боль разгорается все сильнее от постоянной болтовни. Она возводит глаза к потолку, морщась от яркого света потолочных светильников, и тяжело выдыхает, моля Вселенную о снисхождении. Этот мужчина, кажется, заглушает собой все потоки, и больше голос гадалки не долетает до космоса. Ей так хочется огрызнуться и припомнить ему про закрытые двери, но она вновь набирает целую грудь воздуха и медленно выдыхает. Правда, от проблемы правильным дыханием не избавиться. Он слишком много говорит. Говорит без умолку. Он болтает что-то о схемах, бормочет слова вроде «фрибет» и «додеп». Для нее они звучат столь же непонятно, сколь и для него ее «арканы» и «кверенты». Они из двух миров, которые странным образом пересеклись под угрозой общей катастрофы на маленькой кухне дома отшельника на окраине города. Хотя… Она смотрит, как мужчина ковыряет грязными ногтями крышку банки пива, и ловит себя на мысли, что не так уж и далеки они друг от друга. Ее слова кажутся многим ложью. Его тоже. Она находит его раздражающим, чересчур шумным, карты не складываются, а третий глаз слепит. Сначала. Но со временем он начинает казаться смешным. Очаровательным. В некотором смысле. Когда на кухне оказывается не только этот парень в дурацкой футболке, но и маленькая плачущая девочка, ей хочется взмолить Вселенную о пощаде. Но она вовремя вспоминает про позитивные вибрации, опуская тот момент, что в этом доме ее, кажется, не слышат. Но к этому она привыкла. Да и к своим вынужденным соседям тоже. Когда домовладелец в очередной раз доводит малышку до слез своими настойчивыми вопросами о ее отце, гадалка, дождавшись схлынывания потока слез, показывает ей карты. Без особого энтузиазма и надежды, но все же пытается как-то исправить ситуацию. Удивительно, но девочка, пару раз шмыгнув носом, начинает разглядывать расписанные карты. Ее взгляд цепляется за Кубки, Жезлы и Мечи, а пальцы тянутся вперед. Но гадалка останавливает ее емким: — Их нельзя трогать, иначе они потеряют силу. Девочка испуганно одергивает руки, но поймав одобрительный взгляд, расслабляется и продолжает рассматривать картинки. Язык сам собой развязывается, и гадалка начинает рассказывать о таро. — А че ты может это… раскладик какой-нить сделаешь? — расплывается в косой улыбке мужчина, стоит девочке прошмыгнуть за дверь. Она собирает карты в колоду и неуверенно смотрит на него. Почему-то твердое «нет» не желает срываться с языка, хотя обычно ей не приходится лезть за словом в карман. На такое у нее за пазухой всегда запасена лекция о том, что таро — это не игрушки. А еще она не гадает для близких. Но он и не близкий. Он просто… сосед. Всего лишь. Женщина еще раз окидывает его взглядом, понимая, что молчание затянулось. И все-таки кивает, заранее догадываясь, что собственноручно загоняет себя в угол. — О-о-о, ну давай-ка, — веселеет мужчина, нетерпеливо постукивая пальцами по столу, — Позолотишь ручку? В этот же момент она начинает жалеть о том, что согласилась. Но все равно перемешивает колоду под заинтересованный взгляд. Смотря на карту, лежащую рубашкой вверх, она готова поклясться, что увидит там Дурака. Это было бы закономерно. Она поворачивает карту и старается держать каменную маску на лице, когда встречается взглядом с Дьяволом. — Ну че там, че там? — мужчина заглядывает в карты, удивительно послушно не соприкасаясь с ними, — Я получу приз? — С огнем играешь, — коротко отзывается тарологиня, с ловкостью уличного воришки собирая карты в одно движение руки, — Карты говорят тебе опасаться. — Да ты че… Серьезно? — он поджимает губы и расстроенно трет не зажмуренный глаз. Карты говорят не только об этом. Напоминают о темном прошлом, гложащем человека. Таролог должен давать чтения без пристрастий, но отчего-то в этот раз не выходит сказать всю правду. Что-то внутри скребет, усиленно пытаясь донести до нее суть гадания. Она слышит, как карты молят ее держаться подальше от этого мужчины. А может, это ее внутренний голос так вопит. Женщина давно перестала различать их в этом непрекращающимся гомоне. Она отстраняется — не показывает карт ни девочке, ни мужчине, отстраненно наблюдая, как он занимает малышку рисованием. Каждый раз, стоит ей взглянуть на короткостриженную макушку, как перед глазами вспыхивает Дьявол. Этот мужчина и сам как будто бы Дьявол. — Эй, колдунья-ведунья, рисовать умеешь? — окликает он ее, словно только что прочел все ее мысли, — Я тут темку придумал… Она выходит до того, как мужчина закончит свою речь. От жары дышится тяжело, да и передвигаться получается с трудом. И все же она добирается до нужной комнаты. Женщина трет раздраженные глаза, снова и снова заглядывая в них через зеркало, стоя в маленькой ванной, набитой людьми. Приходится тесниться с рыдающей вдовой и ее мужем — его телом, — занявшим ванну, игнорируя болтовню пухлого мужчины, вещающего про Солнце, выжигающее их грехи. Может, так оно и есть. Может, это очередное испытание, которое она должна пройти в качестве проводника. Но кого она должна вести? Домовладельца, который чуть что взрывает пространство тонущего в ленивой полудреме дома выстрелами? Девочку, несправедливо лишенную дома и семьи? Мужчину, что начали называть между собой жители пресловутым «Амогусом»? Она все сильнее сомневается, что в нем есть хоть какой-то свет, стоит ему открыть рот. Он ловит ее в капкан из противоречий: то он заговорчески шепчет домовладельцу о том, что стоит выставить всех жильцов за порог и сдать КЧС, то помогает плачущей девочке плести браслеты из ниток, бурча под нос: «Лишь бы ты только ныть перестала». — Не куришь? — спрашивает одна из близняшек, пришедших прошлой ночью к порогу их дома, когда гадалка выходит из кухни, в надежде уловить хоть какие-то нити спокойствия, — Не представляю, как ты тогда переживаешь этот кошмар. — Если смотреть внутрь себя, то найдется достаточно света, чтобы хватило сил и на это, — она пытается улыбнуться, но улыбка выдается неискренней, да и слова ее звучат не так, как раньше. Все менее уверенно. Женщина напротив тоже распознает эту неуверенность, потому коротко хмыкает и щелкает зажигалкой, закуривая прямо в коридоре. Запах табака заполняет ноздри, застилая туманом и без того мутные мысли. — Ну тогда будем надеяться, что твоего света хватит надолго, — произносит она, криво улыбнувшись, прежде чем вернуться в гостиную к своей сестре. Этот разговор, как и многие до него, помогают прорасти семенам сомнения внутри нее. С каждым днем находиться в этом доме все сложнее, и она находит в себе смелость выйти ночью на крыльцо, как и некоторые другие жильцы. Чаще всего она сталкивается там с высоким мужчиной в белой рубашке, кажется, единственным, на кого домовладелец смотрит не так, как на всех прочих. От них обоих исходит странная энергия, отличающаяся от всех прочих. Она старается не копаться в этих материях, лишь бы сохранить крупицы сил. Только этих крупиц едва ли хватит на очередное столкновение с мужчиной в этой проклятой футболке. Ей кажется, что даже кожа в присутствии него начинает вибрировать. Может, это знак, что их линии пересекаются, но она уже ни в чем не уверена. — А это… может раскладик? — спрашивает он, когда солнце начинает клониться к горизонту, а вслед за ним и веки стремятся закрыться, — Еще один? А то ты в тот раз ничо так и не сказала. Она не замечает, как сама вытягивается и молча выуживает колоду, словно и не она вовсе это делает. Пальцы сами тасуют карты, раскладывают и переворачивают. Гадалка смотрит на Башню, стремящуюся вверх, и не может сдержать поднявшиеся в удивлении брови. — Вестник перемен, — шепчут ее губы быстрее, чем она сама понимает, что именно говорит. — О! Это значит, что я побеждаю? — весело уточняет мужчина, подаваясь вперед. Он оказывается слишком близко. Так близко, что женщина чувствует его дыхание, щекочущее кожу предплечий. — Не все держится на победах и проигрышах… — Речь дилетантки! — хмыкает тот, расплываясь в широкой щербатой улыбке. Она поджимает губы, начиная неторопливо собирать карты, разложенные по столу. Мужчина понимает, что сказанул лишнего, и тут же перестает улыбаться. Он складывает ладони друг на друга и торопливо добавляет: — Ладно, спасибочки. Никогда в такое раньше не верил. А тут ты и… Ее удивленный взгляд заставляет его запнуться, смущенно потереть шею и отвернуться. — Крутая, короче, штука, — договаривает он, неловко усмехнувшись, — А знаешь, какие темки можно мутить! Я такое придумать могу! — Я в этом не сомневаюсь, — кивает она, к своему удивлению выдавая ответную робкую улыбку. И все же? Что ей пытаются сказать карты? Она выходит за дверь перед самым рассветом, когда никто уже точно не суется к их маленькому пристанищу. Гадалка глубоко вдыхает успевший подостыть за ночь воздух и держится за перила, после чего слышит хлопок дверью. Она может не оборачиваться — потоки меняются, начинают звучать иначе, а по коже бегут мурашки. — Воздухом дышишь, гадалочка? — хмыкает за спиной мужчина, останавливаясь в паре шагов от нее. Поднимается ветер, тянущий омерзительные запахи и остатки пепла, и она отворачивается. Рядом с ней заходятся в кашле, после чего выдают: — Н-да, погодка не шепчет. Она продолжает молчать, не желая включаться в этот бессмысленный диалог. Но, кажется, мужчине и не нужен собеседник. Он переминается с ноги на ногу, прежде чем сменить веселый тон на более тихий и неуверенный: — А че думаешь… ну это. Мы типа… Внезапно мужские болтливость и умение складно излагать мысли улетучивается, заставляя ее таки повернуться к нему. Пауза затягивается, и гадалке становится в самом деле интересно, что вызвало такое протяжное молчание. — Да ну короче, мутить типа? Могли бы? Губы сами собой изламываются в улыбке. Она ничего не может с собой поделать. Женщина понимает, что следует наконец-таки сказать ему твердое «нет». Вот только она понимает, что это будет ложь. — Мы сами творцы своей судьбы, — уклончиво отзывается она, пожимая плечами, — Вселенная может нам лишь подсказывать. — Лааадно, — тянет мужчина, неловко пиная крыльцо и заканчивая тем самым их неловкий разговор. А она все продолжает думать о его словах, о превратностях судьбы и возможных других Вселенных. Но с течением дней это становится таким же бессмысленным, как и все прочие ее мысли. Утром, когда вместо девочки, они обнаруживают полиэтиленовые мешки, ей кажется, что ее собственный внутренний свет гаснет. Не удивительно, что рассвирепевший домовладелец после проверки ее глаз, щелкает затвором. Она вздрагивает от этого звука и не может проронить ни слова в собственную защиту. Страшно смотреть не на дуло ружья у своего лица. Страшно не знать монстр ты или человек. Страшно возвращаться в неизвестность, когда мир только-только обрел четкость. Да и что гадалка может сказать в ответ на пугающий холодный металл? Она не помнит ночей. Она не помнит своих снов. Знает лишь одно: они окрасились в причудливые оттенки, как только ее нога переступила поток этого дома. Через это место действительно проходят потоки энергии, неподвластные ей. Едва ли она может познать сокрытые от нее тайны. — Эй, да мужик ты че! — чужой голос взрезает налившуюся напряжением тишину, — Да она ж не этот… Нормальная она! Эй, да скажи же ты ему! А дело в том, что она уже не уверена. Она ни в чем не уверена. — У меня… всегда… эти пятнышки, — бормочет она, не отводя взгляда от наставленного на нее оружия. — Вот, ты ж слышал ее! Ну! У меня вон зуба не хватает, и че теперь тоже шмалять? Ей не ясно, отчего мужчина так яростно пытается отстоять ее, хотя какие-то несколько дней назад говорил о том, что стоит всех их сдать в КЧС. Может, не только ее путь изменился в этом доме. Может в этом и заключалась, отведенная для нее эта роль? Она прикрывает глаза, обращаясь к внутреннему океану света, и тихо выдыхает, замирая в ожидании выстрела.