заблудший в лесу.

Чонгук слегка наклонил голову, словно вслушиваясь. Он запоминал не просто имя, а сам звук, то, как оно дрогнуло, сорвавшись с испуганных губ. Тэхён, — повторил он, и его голос теперь был ниже и глубже, чем раньше. Он словно пробовал имя на вкус. — Красивое. Этот комплимент был ещё более пугающим, чем приказ. Он нёс в себе нежность, которая звучала как угроза, как предвкушение. Чонгук протянул руку. Его пальцы были длинными и сильными, с тёмной кожей, и они мягко, но властно коснулись подбородка Тэхёна. Он поднял его лицо, заставляя смотреть прямо на себя. Расстояние между ними стало невыносимо малым. Тэхён почувствовал резкий, сильный запах альфы — сандал, кожа и что-то горькое, похожее на сталь и порох, что говорило о его воинственности и власти. Этот запах обволакивал, проникал в лёгкие, одурманивал и подавлял. Омега инстинктивно подавил свой собственный слабый аромат, чтобы не провоцировать хищника. Почему ты здесь? — спросил Чонгук. Вопрос был абсурден. Тэхён не мог ответить: «Потому что меня схватили твои солдаты». Он попытался что-то сказать, но слова застряли. Он увидел, как в глазах короля что-то мелькнуло — нетерпение или, возможно, разочарование от немого трепета своей добычи. Говори, — приказал Чонгук. Он слегка сжал челюсть Тэхёна, чтобы подбодрить. — Мне не нравится, когда мне не отвечают. Тебе придётся научиться говорить со мной. Тэхён почувствовал, как слёзы закипают на его глазах, но он отчаянно моргнул, не позволяя им пролиться. Слабость была последним, что он мог себе позволить перед этим человеком. Я... я был на границе, — заставил он себя выговорить, голос всё ещё звучал сипло. — Я был с отцом. Мы... нас захватили. Чонгук убрал руку. Жар от его прикосновения остался на коже Тэхёна. Я знаю как тебя захватили, Тэхён, — голос альфы обрёл стальные нотки. Он отошёл на шаг, позволяя омеге дышать, но этот шаг не ослабил его контроля. Он смотрел не на Тэхёна, а словно сквозь него, обдумывая что-то. — Я спрашиваю, почему. Почему наследник вражеского дома оказался так близко к моим владениям? Впервые Тэхён ощутил не только страх, но и крошечный укол гнева и обиды. Он не был ничьей добычей. Он был принцем. Мой отец, — прошептал он, подняв голову, невзирая на дрожь в теле. — Мой отец хотел переговоров. Мы приехали, чтобы встретиться с... чтобы поговорить о мире. По лицу Чонгука скользнула тень улыбки — холодная, не знающая тепла. Мир? — он усмехнулся. — Тэхён, ты в моём шатре. Ты — залог. Это не переговоры, — он снова сделал шаг вперёд, его тёмные глаза блеснули в полумраке, подобно хищным звездам. — Это война. Чонгук наслаждался эффектом, который произвело его последнее слово. Война. Это прозвучало как приговор, и Тэхён почувствовал, как мир вокруг него сжимается до размеров этого шатра, этого момента. Отец... его ведь не тронут? — выдохнул Тэхён. Он не мог скрывать дрожи в голосе, но теперь его больше волновала судьба родителя, чем его собственное унижение. Король пожал плечами, и этот жест был небрежным, невыносимо жестоким. Твой отец, Тэхён, достаточно умён, чтобы понять, в каком он положении. Его не тронут, пока я не решу, что с ним делать. Но в данный момент, — Чонгук обвел взглядом шатер, — меня интересуешь ты. Он наклонился, и его резкий, властный аромат усилился, заполняя собой воздух, вытесняя даже запахи костра и земли. Чонгук не давил феромонами открыто, но его естественное излучение было настолько мощным, что это само по себе стало формой принуждения. Ты ведь омега? — Это был не вопрос, а констатация. Его взгляд опустился, затем снова поднялся, исследуя каждую чёрточку лица Тэхёна, его тонкую шею, линию плеч. Тэхён инстинктивно прикрыл шею рукой, но тут же опустил её, понимая, насколько это выглядит жалко. Да, — прошептал он, чувствуя, как краснеет от этого грубого, прямого вопроса, который в данном контексте звучал как оценка его полезности и уязвимости. Хорошо, — Чонгук выпрямился. В его глазах не было ни похоти, ни грубого желания, только холодный, стратегический интерес, который пугал Тэхёна гораздо сильнее. Он снова подошёл к столу, взял перчатки, которые бросил ранее, и стал неторопливо надевать их, глядя на омегу. Лязг металла и шорох кожи в тишине шатра звучали устрашающе громко. У тебя есть имя. У тебя есть статус, — Чонгук закончил, натягивая последнюю перчатку. — И ты, как ты только что сам сказал, приехал говорить о мире. Он оборвал фразу короткой, резкой усмешкой. Ты останешься здесь, Тэхён. Я дам тебе всё, что полагается гостю моего положения, но ты не сможешь выйти за пределы этого шатра. И знай: с этой минуты ты будешь говорить только со мной. Он подошёл к выходу, откидывая полог. Свет фонарей снаружи снова хлынул внутрь, ослепляя. Завтра мы продолжим этот разговор. А пока... — он обернулся и бросил последний, тяжелый взгляд. — Постарайся запомнить: ты не принц и не гость. Ты мой заложник. С этими словами Чонгук вышел. Полог за ним опустился, оставляя Тэхёна в темноте и тишине, нарушаемой только стуком его собственного загнанного сердца. Запах сандала, стали и пороха остался, дурманя, как ядовитый дым, и напоминая о присутствии, которое отныне определяло его жизнь. Когда полог опустился, мир Тэхёна не просто погрузился в темноту — он рухнул. Он остался стоять посреди шатра, не в силах пошевелиться, его тело было деревянным от пережитого напряжения. Только спустя долгие секунды он осознал, что один. Но он не был в безопасности. Полог шатра удерживал жар, исходящий от тела Чонгука, — запах сандала, стали и пороха, ставший теперь запахом его плена. Этот аромат был везде: он пропитал воздух, въелся в шкуры, покрывавшие пол, и, казалось, даже в его собственную одежду. Он стоял, словно в невидимом облаке, которое каждую секунду напоминало ему о власти и беспощадности короля. «Заложник...» Слово эхом отдавалось в его голове, тяжелое и окончательное. Все его надежды на благородные переговоры, на то, что отец сумеет договориться о мире, рассыпались. Чонгук не искал мира. Он искал победы и капитуляции. Тэхён медленно, словно впервые учась ходить, отошёл от того места, где стоял король, и рухнул на мягкие шкуры. Он прижал ладони к лицу, пытаясь остановить дрожь. Его горло болело от сиплого шепота, а сердце билось, как пойманная в клетку птица. Он принц, не добыча. Он не должен был сидеть вот так, сжимаясь от страха в чужом шатре. Он должен был противостоять. Но как противостоять тому, кто одним взглядом способен лишить тебя голоса и воли? Чонгук был не просто альфой — он был доминантном, мощным и неуправляемым. Он двигался плавно, но каждый его жест был полон скрытой силы, каждое слово — приказ. «Ты будешь говорить только со мной...» Это не было требованием диалога. Это было требованием повиновения. Король уже знал, что Тэхён — омега, а значит, он видел в нём не политический рычаг, а нечто гораздо более личное и уязвимое. Стратегический интерес. Вот что он назвал. Тэхён вспомнил прикосновение к подбородку — властное, горячее. Одно это прикосновение говорило ему больше, чем все слова Чонгука. Оно говорило: «Ты мой». Это было унизительно. Слёзы, которые он сдержал перед королём, теперь обожгли глаза. Он дал себе ровно минуту на слабость. Только минуту, чтобы принять свой страх. А потом он должен был собраться. Отец. Он не может провалиться. Он должен быть сильным ради своего дома. Он должен найти способ, чтобы это «заложничество» обернулось выгодой. Но что он, безоружный омега, может сделать против короля-завоевателя? Тэхён посмотрел на брошенные на стол перчатки и меч Чонгука. Они были как символы его власти, оставленные здесь как напоминание. «Хорошо, Чон Чонгук. Ты хочешь, чтобы я говорил с тобой? Я буду говорить. Но я буду говорить не как заложник, а как принц», — решил он, глубоко вздохнув, чтобы вытеснить из лёгких пьянящий запах альфы и заменить его собственной, пусть и слабой, решимостью. Он встал. Нужно было найти воду и умыться, сбросить с себя остатки чужой власти, прежде чем ложиться спать. Если он и должен быть заложником, то он будет достойным заложником.