Украденное сердце

      Прошла неделя с того дня, как Чонгук официально возглавил клан, но казалось, будто пролетела целая жизнь. Эта неделя выдалась изнуряющей и беспощадной. Он спал не более четырёх часов в сутки, и то лишь тогда, когда организм окончательно отказывался повиноваться. Остальное время Чонгук поглощал тьму, в которую был брошен вместе с властью.       Он разбирал горы документов, знакомился с тончайшими деталями теневых схем, принимал партнёров в своём кабинете и лично посещал порты, доки и заводы. Там, среди ржавого металла и запаха нефти, он чувствовал настоящий пульс их империи. Каждый разговор, каждая сделка, каждое движение груза он отмечал в памяти, выстраивая перед собой картину, где не должно было быть ни единой ошибки. Казалось, каждый час приносил новые сведения, новые угрозы.       Особое внимание Чонгук уделял информации о конкурентах. Он просматривал отчёты и аналитические сводки, вдумывался в мелкие детали, которые могли показаться несущественными. Особенно тщательно он разбирал данные о группировках, с которыми у Чонов прежде случались стычки. Теперь каждая мелочь могла означать угрозу.       Альфа в нём не давал покоя — требовал силы, требовал доказать, что он достоин вести за собой. Его феромоны стали тяжелее, насыщеннее, и даже в собственном кабинете они оставляли густой, ощутимый запах власти и решимости.       Прошла всего неделя. И вот — первый звонок. Сигнал, который нельзя было проигнорировать: подожжённый грузовик на окраине Пусана. Машина с металлом, идущим на один из их заводов, вспыхнула прямо на трассе, словно факел. Ни свидетелей, ни записей с камер. Только запах гари, металла и явный вызов.       — Это не просто случайность, — хрипло произнёс Юнги, стоя рядом с ним на месте происшествия. Его феромоны резали воздух тревогой и яростью.       — Кто-то проверяет, насколько ты готов. Насколько ты способен держать власть.       Чонгук смотрел на обугленные останки кузова, сжав кулак так, что побелели костяшки. В груди бушевала злость, требуя крови в ответ. Запах дыма смешался с его мускусом, делая атмосферу почти удушающей.       — Ошиблись адресом, — холодно произнёс он. — Это не предупреждение. Это приговор им самим.       И впервые за неделю Чонгук ощутил не усталость, а настоящую ясность. Его больше не толкала вперёд только боль утраты. Теперь у него был враг. Цель. И повод показать, что имя Чон всё ещё значит одно: неприкосновенность.       В зале заседаний, воздух был густым, пропитанным напряжением и запахами тревоги. Совет собрался почти в полном составе. Мин Юнги сидел справа, излучая тяжёлый аромат сдерживаемого гнева. Ли Джихён разложил карту Пусана и прибрежных территорий, а остальные переглядывались, не в силах скрыть волнения — их феромоны колебались между страхом, раздражением и ожиданием.       Чонгук вошёл в зал, и его альфья энергетика мгновенно заполнила пространство. Тяжёлый запах кожи и тёмного табака разрезал воздух, заставив всех замолчать.       — Сегодня сожгли груз — произнёс он ровно, но в голосе звенела сталь — значит, завтра попытаются добраться до портов. Мы не имеем права ждать.       Первым заговорил Хван Чонсу. В его голосе звучала уверенность:       — Мы выяснили: за нападением стоят группировки с восточного побережья. Небольшие, но дерзкие, действующие слаженно. Они уже не раз пытались зайти на нашу территорию. Но здесь они не могли действовать без поддержки. Кто-то открыл им доступ, дал информацию.       По залу пронеслась волна глухого ропота. Чонгук медленно сжал кулак, ногти впились в ладонь, но он даже не заметил этого.       — Значит, крыса внутри, — глухо произнёс он. Его взгляд был холоден.       — Проверить всех. От уличных шавок до тех, кто сидит в правительстве. Никто не должен остаться без внимания.       Он обвёл взглядом каждого, позволяя своим феромонам давить, пока все присутствующие не склонили головы.       — И помните, — продолжил Чонгук, низким, угрожающим голосом, — если среди нас есть те, кто решил сыграть на стороне врага… я найду их, и они пожалеют, что родились на этот свет.       Тишина в зале была почти осязаемой. Феромоны страха, уважения и подчинения слились в плотный, вязкий кокон, давящий на грудь. И в этот момент Чонгук впервые по-настоящему ощутил: Совет слушает его. Не из формального долга, не из привычки подчиняться имени, а потому что он сам стал силой, которой невозможно противостоять. А за окнами, где Пусан сиял тысячами огней, начиналась война.       В особняке, в том самом кабинете, где ещё недавно сидел его отец, в воздухе стоял густой аромат мускуса, табака, кожи и чего-то ещё, едва уловимого, но неразрывно связанного с воспоминаниями о прежнем хозяине. Тяжёлые шторы плотно заслоняли окна, и лишь тусклый свет лампы на массивном письменном столе из тёмного дерева разгонял тени, наполняя комнату гнетущим полумраком.       Чонгук сидел в кресле отца, чуть наклонившись вперёд, медленно перелистывая первые отчёты собранные группой, расследующей убийство. Его взгляд был холоден и сосредоточен, каждое слово будто проходило сквозь внутренний фильтр подозрений. Пальцы ритмично постукивали по краю стола. В каждом досье, в каждом фрагменте полученной информации чувствовался чужой запах — не физический, а будто след, оставленный врагом. Восточные группировки. Они снова мелькали в каждом документе, в каждом обрывке показаний.       Чонгук откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. На мгновение ему показалось, что кабинет оживает воспоминаниями: глубокий голос отца, тяжёлый, властный запах его альфы, ощущение силы, заполнявшее каждое пространство в доме. В груди болезненно кольнуло. Боль утраты всё ещё держала его в тисках, не позволяя дышать свободно. Он скучал по отцу, по его поддержке, по твёрдому взгляду, который всегда придавал уверенности, по простому, но такому важному похлопыванию по плечу. И именно в этой боли он острее, чем когда-либо, ощутил — он одинок. Пустота, оставленная отцом, эхом отзывалась в груди, и вместе с ней открылась другая рана — старая, застарелая, та, что годами не позволяла дышать полной грудью. Там смешивались обида, злость и тоска, сменяя друг друга, словно переменчивая погода — то накрывая бурей, то отступая, оставляя после себя гулкую тишину.       Чонгук медленно открыл глаза и встретился взглядом с Юнги. Хотел что-то сказать — важное, нужное, то, что рвалось из глубины, но слова предательски застряли в горле, расплавились на языке, так и не оформившись в звук.       Юнги не отвёл глаз. Он не задавал вопросов и не торопил, позволяя Чонгуку утонуть в тишине и собственных мыслях.       Чонгук, почувствовав, как неловкость сжимает его сильнее, придвинул к себе папку, прикрываясь ею, словно щитом.       — Ты уже всё посмотрел? — спросил он наконец, осипшим голосом, будто слова царапали горло изнутри.       Мин сидел напротив, раскинувшись в кресле так, будто этот кабинет был ему привычен не меньше, чем самому Чонгуку. Он медленно перелистывал досье одно за другим, задерживаясь на каждой странице чуть дольше, чем требовалось. Его пальцы неторопливо переворачивали листы, взгляд оставался внимательным, выхватывая мельчайшие несостыковки, будто он искал не просто информацию — а правду, спрятанную между строк.       — Некоторые из этих имён мне хорошо знакомы, — тихо произнёс Юнги, не поднимая взгляда.       — Но есть и новые. Те, кто до недавнего времени никак не пересекался с нами. Некоторые будто намеренно держались в стороне.       Чонгук закрыл папку, слегка постучав ею по столу.       — Новые всегда опаснее. У старых врагов мы знаем почерк. Понимаем мотив. А те, кто всегда был в тени, могут ударить так, что мы не успеем среагировать.       Он поднялся и подошёл к бару, налил виски и вернулся, поставив бокал перед Юнги.       — Что скажешь по этим троим? — он кивнул на отдельную стопку досье сбоку.       Юнги пролистал материалы, задержавшись на фотографиях.       — У всех троих есть мотив. Но один из них сильно выделяется. Он выбивается из общей картины, и именно это настораживает.       —Ким Ёнсан? — уточнил Чонгук, вновь усаживаясь в кресло.       Юнги кивнул.       — Да. У него серьёзный легальный бизнес, вес в финансовых и политических кругах. И он никогда не вступал с кланом Чон в прямой конфликт… за исключением истории двадцатилетней давности. Но то, что он держит под контролем весь арт-бизнес Сеула, наводит на определённые мысли.       Чонгук медленно провёл пальцем по краю бокала.       — Возможно, под прикрытием выставок он ввозит в страну контрабандные картины… и не только их.       — А тебе не кажется странным, — тихо спросил Юнги, прищурившись, — что после той истории, твой отец и Ким Ёнсан больше ни разу не пересекались? Что, после такого конфликта они просто разошлись, как в море корабли, и, что удивительно, никто не пострадал.       Он перевернул страницу досье и продолжил:       — Ким сотрудничает с северной частью страны, использует их порты и ни разу — по крайней мере, напрямую — не заходил на южное побережье. И самое неприятное: у нас нет ни одного информатора внутри его клана.       Чонгук приподнял взгляд от бокала и внимательно посмотрелся на Юнги.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Слишком чисто, — сказал Юнги.       — Такие конфликты обычно оставляют за собой трупы, разорённые дома, разбитые семьи, или хотя бы какие-то слухи или скандалы. А здесь — ничего. Будто кто-то все хороши подчистил.       Чонгук тихо усмехнулся, но в глазах улыбки не было.       — Значит, или они пришли к тайной договорённости… или один из них сделал шаг, о котором мы не знаем.       Юнги кивнул, закрыл папку и сдвинул её в сторону.       — А если этот шаг был сделан двадцать лет назад, и всё, что мы имеем сейчас, — лишь завершение давно начатой игры?       В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых настенных часов. Чонгук откинулся в кресле, вновь провёл пальцем по краю бокала.       — Отец тебе никогда ничего не рассказывал о той истории? — тихо спросил Юнги.       — Нет, — покачал головой Чонгук.       — Ни о конфликте, ни о Ким Ёнсане он даже не заикался. Пока мне не принесли его досье, я и не знал, что Ким Ёнсан — мафиози.       Он усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной.       — Надо поговорить с Ли Джихеном. Он-то должен знать, почему твой отец поступил именно так, — сказал Юнги.       — И Кима возьмём под особый контроль, — кивнул Чонгук.       — Даже если он не причастен к смерти отца, я хочу знать, что тогда произошло.       — А если он причастен, — добавил Юнги, — мы найдём след только в том случае, если он сам позволит его обнаружить.       — Это очень интригует, — сказал Чонгук, — и я не успокоюсь, пока не узнаю правду. Это совсем не похоже на отца. В этой истории что-то не клеится.       Юнги внезапно вскинул заинтересованный взгляд:       — Гук, послушай, а может, ты позвонишь матери и спросишь у неё? В Лос-Анджелесе сейчас как раз день.       Чонгук задумчиво посмотрел на Мина, а потом ответил:       — Не хочу звонить ей с таким вопросом. Вряд ли ей хочется вспоминать прошлую жизнь, от которой она так бежала. Она даже на похороны отца не прилетела. Она не хочет ничего слышать о клане. Уже двадцать лет живёт в Америке. У неё своя жизнь и…       Он не успел закончить мысль — Юнги перебил:       — Двадцать лет, Чонгук! Опять двадцать лет. Двадцать лет назад вы с матерью уехали в Америку. Тебя это ни на что не наталкивает?       Чонгук задумался, затем начал тихо рассказывать:       — Мне тогда было восемь. Я только перешёл в третий класс, когда отец отправил нас с матерью в Америку. Для меня это было неожиданностью — я готовился к своим первым соревнованиям по муай-тай (тайский бокс) и не хотел уезжать. Но мне сказали, что маме дали роль в фильме, и она уезжает срочно. Я должен был ехать с ней, без обсуждений. Говорили, что это на год, максимум на два. А я прожил там девять лет и только после окончания школы вернулся в Корею. Один. Мне было уже семнадцать. К тому времени родители уже официально развелись, а мама собиралась замуж. Я не хотел жить с чужим мне мужчиной, и отец разрешил мне вернуться. И знаешь… кажется, сейчас я начал понимать, почему всё время жил в Америке под именем Джей Кей. А мама… Кей Хеён. Раньше я даже не задумывался об этом. И не задавал вопросов.       Юнги слушал, приоткрыв рот. Несмотря на то, что они знали друг друга с детства, их связь никогда не была близкой. Мин был сыном брата матери Чонгука. До отъезда Чонгука с матерью в Америку они виделись лишь на редких семейных праздниках. Тогда Юнги уже был взрослым для своих лет, замкнутым подростком, сидевшим в стороне и наблюдавшим за шумной толпой родственников. Он старше Чонгука на шесть лет, и всегда знал, что тот жил в Америке, свободно говорит по-английски, но никогда не слышал о другом имени — это было для него полной неожиданностью.       — Джей Кей… — протянул Мин с лёгкой улыбкой, едва заметно играющей на губах.       — Звучит романтично. С таким именем тебе не в боксеры идти, а в актёры… как мама.       — Романтично, — грустно усмехнулся Чонгук и допил залпом виски.       Он поднялся и подошёл к бару, медленно налил себе ещё, тяжело переводя взгляд на тёмный янтарь в бокале. Обернувшись к Юнги, продолжил:       — После возвращения в Корею я стал жить под своим настоящим именем… Поступил в университет, пытался вникнуть в то, что значит быть сыном влиятельного человека. Старался соответствовать фамилии Чон. Груз ответственности давил. Но стоило выехать за границу — я доставал американский паспорт и представлялся Джей Кеем.       Он сделал глоток, будто это могло прогнать тяжесть воспоминаний, но спокойно продолжил:       — Там я был свободен… был собой. Но эта свобода всегда оставалась иллюзией. Я ездил с друзьями на отдых, летал к маме в Америку, проходил стажировку в Англии, и… всегда со мной была охрана.       Он сжал бокал крепче, словно это помогало удержать себя от дрожи:       — Нет. Отец не контролировал меня. Он никогда ни за что не выговаривал и не ругал. Он давал мне жить собственной жизнью, но всегда под присмотром. Я понимал: это вынужденная мера. Я был его уязвимым местом… и никогда не сопротивлялся.       В этом признании звучала тихая боль, смешанная с уважением и безусловной преданностью.       Юнги внимательно слушал, словно боялся пропустить хоть одно слово.       — Но пять лет назад… — густой запах мускуса стал тяжелее. Он глубоко вдохнул, будто собираясь с силами.       — Пять лет назад я в последний раз произнёс это имя. С тех пор, я больше никогда им не пользовался.       — Что-то случилось? — тихо спросил Юнги.       — Даже не знаю, — задумчиво произнёс Чонгук. — Я понял… это имя сделало меня несчастным.       — Расскажешь? — осторожно уточнил Юнги.       Чонгук глубоко вдохнул и медленно выдохнул, словно раздумывая, стоит ли впускать ещё кого-то в своё прошлое, которое не отпускало.       — Я был по делам семьи в Италии, на острове Капри, что в Тирренском море. Полёт был долгий, то что от меня требовалось я сделал быстро, и отец разрешил задержаться на недельку и отдохнуть. Я летал один, под прикрытием невидимой охраны. Остров был великолепен — и я был заинтригован, мотался по достопримечательностям погружённый в свои мысли.       Он протёр ладонями лицо, словно отгоняя тень воспоминаний:       — И вот однажды, на смотровой площадке у Голубых гротов, я заметил парня с мольбертом, который рисовал. Я присел на соседнюю скамейку и стал наблюдать за ним. Вокруг играли дети, ходили туристы, смеялись, толкались, но его это не волновало — он ловил вдохновение, погружённый в свой мир. Он рисовал море, мерцающее в лучах заката, и ветви оливковых деревьев, качающихся на лёгком бризе. Не знаю, что заставило меня смотреть именно на него, — голос Чонгука стал мягче, — но я не мог отвести взгляд. Помню его загорелую бронзовую кожу, белую повязку, держащую волнистые тёмные волосы, его изящные руки и длинные пальцы, уверенно держащие кисти. Он был высоким, стройным… и в то же время каким-то необыкновенно лёгким, словно из другого мира.       Чонгук на секунду замолчал, в его глазах мелькнула боль.       — Когда он начал собираться уходить, я не выдержал и подошёл. Его аромат… нежный, тонкий, едва уловимый… он ударил по моим инстинктам альфы так резко, что я растерялся.       — Он был омега, — не спрашивая, а утверждая, произнёс Мин.       Чонгук прикрыл глаза, полностью отдаваясь воспоминаниям. Флэшбэк.       — Извините, — сказал он спокойно, слегка задевая его плечом. Юноша поднял взгляд, и их глаза встретились. В этом взгляде не было ни удивления, ни раздражения — только мягкое любопытство.       — Ничего, — ответил он, улыбнувшись.       — Вам не мешает толпа туристов? — спросил Чонгук, кивая на суету вокруг.       — Нет, — ответил юноша спокойно.       — Я Джей Кей, — Чонгук протянул руку, сам удивляясь своей смелости.       — А я Ви, — так же спокойно отозвался он, и их пальцы сомкнулись в коротком, но крепком рукопожатии.       — Вы уже уходите? — Чонгук не хотел отпускать этот момент.       — Могу проводить. Заодно помогу донести ваши вещи.       Ви задержал на нём взгляд чуть дольше, чем было нужно, будто что-то взвешивал. Потом оглянулся, словно кого-то искал, и лишь после этого молча кивнул.       …А на следующий день он пришёл. Ровно в назначенное время. Лёгкая, почти загадочная улыбка тронула его губы. На нём была простая белая рубашка и светлые, удобные брюки. Взгляд — внимательный, с едва заметным огоньком любопытства, будто он уже заранее знал: этот день изменит что-то важное.       — Готов, Джей Кей? — спросил он, шагнув ближе.       — Конечно, — Чонгук постарался спрятать волнение.       Они двинулись вглубь острова, всё дальше уходя от шумных улиц и нескончаемого потока туристов. Узкие тропинки, устланные опавшими листьями и лепестками цветов, вели между древними оливковыми рощами и густыми кустами лаванды. Воздух был насыщен ароматами трав, а само время будто замедлило свой бег, оставив лишь шёпот ветра да трели птиц, разливающиеся где-то в кронах.       — Это место называют Сердцем Капри, — тихо произнёс Ви, останавливаясь на небольшой поляне. Перед ними раскинулось бескрайнее море — лазурное, залитое мягким светом солнца.       — Здесь собираются местные, чтобы спрятаться от мира и услышать настоящую тишину.       Чонгук сделал глубокий вдох. Солёный привкус моря, свежесть листвы и едва уловимый аромат омеги наполнили его грудь, будто закрепляя этот миг в памяти.       — Спасибо, что показал, — сказал он, не отрывая взгляда от горизонта.       Ви чуть улыбнулся и, на секунду задержав взгляд на альфе, добавил:       — Есть ещё одно место. Туда не ходят даже многие жители.       Они пошли дальше, и вскоре тропинка вывела их к древним руинам, скрытым в тени буйной зелени. Камни, обвитые мхом и плющом, хранили в себе дыхание веков, пропитанные историей, тайной и чем-то почти священным.       Ви подошёл к одному из камней и провёл пальцами по выцветшим символам, выбитым на его поверхности. Движения были осторожными, почти трепетными — словно он прикасался к чему-то живому, дышащему. На мгновение он задержал руку, будто пытаясь почувствовать пульс ушедших эпох.       — Здесь наши предки хранили секреты и знания, — произнёс он тихо, но в голосе звучала уверенность. Обернувшись к Джей Кею, Ви посмотрел прямо в глаза.       — Понимать остров — значит понимать его душу.       Его слова отозвались в Чонгуке странным, но сильным откликом. Сердце вдруг забилось чаще, сдавливая грудь изнутри, и на секунду ему показалось, что он не просто слушает — он чувствует. Чувствует самого Ви, его дыхание, его присутствие так близко, что это было почти невыносимо.       Омега, словно уловив эту вибрацию, сделал шаг назад. Его взгляд дрогнул, и тонкая линия напряжения повисла между ними.       Чонгук тут же взял себя в руки, подавляя бушующие инстинкты, и тихо сказал:       — Прости. Я не хотел тебя напугать… Просто… ты ощущаешься как кто-то родной. Я знаю тебя меньше суток, а уже не хочу отпускать.       Ви опустил взгляд, и на губах мелькнула едва заметная тень улыбки.       — Нам стоит сходить пообедать в одно особенное место, — почти шёпотом произнёс он.       Обойдя Чонгука, Ви уверенно зашагал вперёд. Альфа последовал за ним, чувствуя, как напряжение, ещё недавно готовое прорваться наружу, постепенно растворялось, уступая место любопытству и странному, непривычному теплу.       Они шли всё дальше, и остров будто оживал вокруг них. Узкие тропинки вели через заросли лавра и диких трав, воздух был густ от ароматов, а солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, оставляя золотые росчерки на земле.       Ви рассказывал истории — древние, хранящиеся в памяти островитян. О забытых богах, чьи алтари скрывались среди руин. О ритуалах, которые проводились здесь столетиями. Его голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась особая связь с этим местом, словно он был частью его.       Чонгук слушал, заворожённый не столько историями, сколько самим омегой. Каждое слово, каждый жест, каждая пауза — всё притягивало его сильнее, чем легенды древнего Капри. В этом было что-то большее, чем простое любопытство. Он ловил себя на том, что каждое движение Ви врезается в память, словно становится частью чего-то важного.       — Здесь... — тихо сказал омега, указывая на узкую улочку, утопающую в зелени.       — Находится одно из моих любимых заведений. Местное, неприметное, но с невероятной едой. Туристы сюда почти не доходят.       Они свернули в небольшой дворик, скрытый за каменными арками, где воздух пах пряностями и морем. У входа в ресторанчик цвели пышные бугенвиллии, их яркие лепестки падали на старую каменную дорожку, словно россыпь рубинов. Деревянные столы стояли прямо под открытым небом, окружённые керамическими горшками с лимонными деревьями. Атмосфера была простой и тёплой, как будто это место только для своих.       — Здесь подают настоящие блюда острова, — улыбнулся Ви, легко открывая дверь. Его голос был мягким, но в нём прозвучала особая гордость.       — Настоящий вкус Капри.       Чонгук глубоко вдохнул аромат свежеприготовленной еды: тёплый хлеб с оливковым маслом, специи, морепродукты, и лёгкая сладость вина. Внутри него вспыхнул голод, не только физический. Это было что-то большее, острое, щемящее сердце, как будто всё тело отзывалось на присутствие омеги рядом.       Сев за деревянный стол у окна, из которого открывался вид на лазурные волны, он взглянул на Ви. Тот не выглядел обиженным или закрытым — напротив, его глаза светились мягким теплом, и от этого в груди Чонгука что-то болезненно сжалось. Он понял: Ви здесь, рядом, и возможно, именно это было самым ценным из всего, что подарил ему остров.       Официант принёс корзинку с тёплым хлебом, оливковое масло и тарелку с ароматными антипасти. Ви налил вино в два простых бокала и протянул один Чонгуку.       — За что выпьем? — спросил он, его глаза сверкнули, отражая золотой свет солнца. Чонгук задумался лишь на секунду, потом тихо произнёс:       — За то, что я оказался здесь. И за то, что встретил тебя.       Ви опустил взгляд, пряча лёгкую улыбку, но Чонгук заметил, как уши омеги слегка порозовели. Он сделал глоток вина и отставил бокал, скрывая волнение.       — Ты так говоришь, будто сама судьба привела тебя прямо на этот остров, — заметил Ви, отламывая кусочек хлеба.       — А разве не так? — Чонгук слегка наклонился вперёд. Его голос стал ниже, мягче, но в нём проскользнуло что-то хищное.       — Иногда одно решение… один шаг… меняет всю жизнь.       Омега поднял глаза, встретившись с его взглядом, и на секунду замер. В этот миг тишина между ними стала гуще ароматов вина и еды, гуще шёпота соседних разговоров. Казалось, весь ресторан исчез — остались только они двое.       — Ты опасно говоришь, Джей Кей, — наконец произнёс Ви, почти шёпотом.       — Опасно? — уголки губ Чонгука дрогнули в улыбке.       — Возможно. Но я чувствую… что не хочу отпускать этот момент. И тебя.       Ви вздохнул и отвёл взгляд, но его пальцы едва заметно дрогнули, словно они искали прикосновения, которого он сам же боялся.       Когда подали основные блюда, омега тихо произнёс, почти не поднимая глаз:       — Я не знаю, почему вчера разрешил тебе проводить меня. Мне часто предлагают это… и я всегда отказываю. Всегда. Не понимаю, почему сегодня я провёл с тобой целый день вместо того, чтобы стоять с мольбертом. Я знал, что должен сказать «нет», но не смог. И этот день… стал для меня своеобразным подарком.       Чонгук уловил в его аромате едва заметное изменение — к мягкой сладости примешался свежий оттенок бамбука. Что это значит? — мелькнула мысль, но вслух он лишь спросил:       — Почему?       — Что — почему? — Ви поднял на него внимательный взгляд.       — Почему должен… и почему не смог?       Некоторое время Ви молчал, будто внутри шла борьба, и только потом заговорил:       — Джей… мы с тобой не знаем друг друга. Мы из разных стран, разных миров, разных культур. Через два дня ты улетишь, а я поеду учиться в Венецию.       Чонгук кивнул, чувствуя, как слова омеги опускаются тяжёлым грузом на сердце.       — У меня нет объяснений, почему я согласился провести день с тобой, — продолжил Ви, и в его голосе дрогнула тень неуверенности.       — И это меня пугает.       После этих слов повисла тишина. Чонгук сидел, будто учился заново дышать, глядя на него так, словно пытался запомнить каждый штрих, каждый изгиб губ, каждое мерцание в глазах. Он осознавал, что нравится омеге. Может быть, не так сильно, как сам омега притягивал его, но достаточно, чтобы мысль о скором расставании обжигала изнутри. Сердце болезненно сжалось. Два дня. Всего два дня, чтобы понять, что делать с этим чувством.       Ночь медленно опускалась на узкие улочки Капри, мягко укутывая каменные стены и черепичные крыши серебристым светом фонарей. Воздух был густ от запаха жасмина и моря, и каждый вдох будто впечатывался в память. Чонгук шагал рядом с Ви, слыша лишь их синхронные шаги, шорох листьев под ногами и далёкий плеск волн, что доносился с берега. Молчание между ними было не пустым — оно было наполнено. Словами, которые Чонгук так и не решался произнести.       — Спасибо, что согласился показать мне остров, — наконец выдохнул он, и голос прозвучал чуть хрипло.       — Сегодня был... особенный день.       Ви остановился у калитки своего дома — старой, кованой, с вьющимся виноградом, серебрившимся в свете фонаря. Он чуть приподнял бровь, уголки губ дрогнули.       — Для меня тоже.       Чонгук замер, чувствуя, как воздух между ними стал плотнее, словно натянутые струны, готовые зазвучать от малейшего прикосновения. Он медленно протянул руку, почти не веря, что решается нарушить хрупкое равновесие.       — Могу я увидеть тебя завтра? — спросил он, и в голосе прозвучала едва уловимая мольба.       Омега поднял на него взгляд — прямой, глубокий, но одновременно ускользающий.       — Я бы хотел… — тихо ответил он.       — Но не уверен, что смогу.       Чонгук нахмурился, чувствуя, как в груди поднимается тревога.       — Почему?       Ви на секунду отвёл взгляд, будто боялся, что альфа увидит слишком много. Лёгкая усмешка тронула его губы, но в глазах мелькнула тень.       — Потому что завтра будет новый день. — Его голос прозвучал глухо, как будто это объясняло всё и ничего одновременно.       — И мы не знаем, что он принесёт.       — Ты говоришь загадками. Я не понимаю, о чём ты, — растерянно произнёс Чонгук, шагнув чуть ближе, словно пытаясь сократить не только расстояние, но и невидимую пропасть между ними.       Ви не ответил сразу. Он стоял неподвижно, словно слушал не Чонгука, а собственное сердце. Молчание затянулось, и в нём звенело что-то невыносимо хрупкое.       Чонгук протянул руку чуть дальше — осторожно, словно касался пламени, которое могло обжечь. Его пальцы едва коснулись ладони омеги. Тепло. Реальное, живое. Ви не отдёрнул руку сразу — наоборот, его пальцы дрогнули, будто на мгновение позволили этому касанию случиться. И в тот миг Чонгуку показалось, что весь мир исчез: шум моря, запах цветов, даже свет фонарей. Остался только он и этот юноша с загадочной улыбкой и глазами, в которых отражалась целая вселенная.       Но в следующую секунду Ви осторожно выскользнул из его прикосновения. Его движения были мягкими, будто он не хотел ранить, но всё же поставил невидимую границу.       — Доброй ночи, Джей, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в его голосе слышалась печаль, тщательно скрытая за спокойствием.       Чонгук смотрел, как он открывает калитку и исчезает за ней. Она закрылась беззвучно, оставив его одного посреди ночной улицы. Он стоял, не в силах двинуться, с ощущением, будто у него только что украли что-то бесценное. И всё же в груди разгоралось новое чувство — желание не отпускать, не сдаваться.       Под мягким золотистым светом уличного фонаря он не мог отвести взгляд от калитки, словно надеясь, что она вдруг снова откроется. Воспоминания прошедшего дня отзывались эхом в груди, смешиваясь с тихим шорохом листвы.       Чонгук отступил чуть в сторону и опустился на холодную каменную лавку. Достал телефон и стал листать фотографии, сделанные сегодня: украдкой пойманные моменты: профиль омеги, лёгкая улыбка, взгляд, в котором, казалось, скрывался целый мир. Он не замечал времени: час, два — всё было одно. И не мог заставить себя уйти.       Мысль о новой встрече не отпускала его. И в какой-то момент он просто поднялся и, почти не думая, пошёл обратно. Дом оставался тёмным, в окнах не горел свет, но это не остановило его. Он должен был увидеть его. Хоть мельком. Хоть через стекло…       Он перелез через невысокую ограду и оказался во внутреннем дворике. Тени садовых деревьев колыхались от лёгкого ветерка, а Чонгук шёл медленно, осторожно, вслушиваясь в каждый звук. Тихий скрип гравия под ногами казался оглушительным. Чонгук задержал дыхание, будто боялся спугнуть тишину, которая укутывала этот дом. Окна были тёмными, но внутри чувствовалось присутствие. Сердце билось быстро, отзываясь на каждое движение. Он подошёл ближе к дому, проведя ладонью по шероховатой стене, покрытой плющом. В этот момент он сам не понимал, зачем пришёл. Просто… не мог уйти. Не мог оставить всё на полуслове.       Он заглянул в одно из окон — за стеклом угадывалась тень комнаты. На столике виднелись брошенные небрежно книги. Чонгук чувствовал, как эта жизнь, пусть и чужая, постепенно затягивает его, как море — беспомощного пловца. Он хотел постучать. Хотел позвать по имени. Но голос застрял в горле. Вместо этого он прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза, позволяя себе всего миг слабости.       И вдруг — лёгкий шорох за спиной. Чонгук резко обернулся. В тени сада мелькнула фигура. Тонкая, лёгкая, едва уловимая, как отражение в воде.       — Джей?.. — голос Ви прозвучал негромко.       Чонгук замер.       — Ви?..       Из темноты шагнула стройная фигура.       — Что ты здесь делаешь? — его шёпот звучал тревожно.       — Тебя не должны здесь увидеть, — он подошёл и крепко взял его за запястье.       От этого прикосновения, по телу альфы пронёсся электрический разряд. Ви повёл его вглубь сада, к какой-то старой постройке. Лишь там отпустил руку и посмотрел прямо в глаза.       — Почему ты не ушёл? — спросил он, тихо, но строго. Его глаза блестели в свете луны отражая тревогу и скрытое желание. Между ними повисла тишина — густая, почти осязаемая, насыщенная не сказанными словами и скрытыми эмоциями.       — Я не смог, — выдохнул Чонгук.       Ви стоял в шаге от него, плечи расслаблены, но взгляд острый и внимательный.       — Ты… — начал Чонгук, но голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он проглотил комок в горле, сжав кулаки до боли.       — Я… просто хотел…       Глаза Ви сверкнули в темноте, отражая одновременно сомнение и тревогу:       — Я понимаю… — выдохнул он, но слова не продолжились.       Они оба молчали. Каждый ощущал аромат другого: Чонгук — тонкий аромат Ви, смешанный с лёгким ароматом трав и земли, почти интимный; Ви — насыщенный мускус, тёплый и сильный, который сковывал его тело невидимыми оковами.       — Я… — Чонгук шагнул ближе, но не решался приблизиться слишком сильно, —… я не хочу отпускать тебя, я не хочу тебя потерять. Пусть даже просто как знакомого… или друга. Но… — Чонгук замолчал, подбирая слова.       — Твои слова напугали меня, а мои мысли — привели в ужас.       Чонгук сделал шаг ближе.       — Давай обменяемся номерами. Мы сможем быть на связи. Я прилечу к тебе, куда бы ты ни уехал. И я обещаю… расскажу тебе всё о себе. Но не сейчас.       Ви молчал. Просто смотрел в глаза Чонгука, каждая секунда растягивалась, словно вечность. Затем он наклонился чуть ближе и тихо сказал:       — Поцелуй меня. Конец флэшбэка.       — Ничего себе, — присвистнул Юнги, едва сдерживая улыбку.       — Я и не подозревал, что ты был таким романтиком, когда был по моложе. Не то что сейчас… — он прищурился, откровенно заинтригованный.       — Ну и чем у вас всё закончилось?       Чонгук закрыл глаза и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь сдержать нахлынувшие воспоминания.       — Мы провели ту ночь вместе, — его голос стал едва слышимым, почти шёпотом, — в номере моего отеля. Не спрашивай, как мы там оказались… Я не помню. Как будто «люди в чёрном» стерли мне память, — грустно усмехнулся он.       — Но это было… прекрасно. Мы почти не разговаривали, только шептали имена друг друга, целовались, изучали друг друга руками… Не помню, как мы оказались без одежды, — он чуть улыбнулся краем губ. — Нас просто накрыла эйфория. В его глазах не было ни тени страха. Лишь бесконечное желание. Он отвечал на мои ласки и поцелуи так, словно ждал их всю жизнь. Всё происходило естественно… так, будто мы были вместе уже давно, а не встретились только вчера. Я видел, как он сиял в моих руках.       Чонгук замолчал, глотая комок в горле.       — И что было потом? — мягко спросил Юнги. — Где этот Ви сейчас? Ты к нему ещё летал?       Долгая пауза. Чонгук выпрямился, и в его голосе прозвенела сталь:       — Ничего, Юнги. Он просто… исчез. Когда я проснулся утром, его уже не было.       Слова падали глухо, одно за другим, каждое пропитано сдержанной болью.       — Весь следующий день я искал его. Ходил по тем же местам, где мы были вместе. Спускался к Голубому гроту, приходил к его дому. Нигде — ничего. Тишина. Пустота. Я спрашивал у местных — все молчали, как будто сговорились. Никто не хотел говорить о нём.       Чонгук провёл рукой по лицу и стиснул зубы.       — Мне удалось узнать только одно: дом принадлежит какой-то модели из Милана. И что Ви с детства проводит здесь каникулы. Но ни имени, ни фамилии… ничего, что могло бы помочь. Это было странно. Слишком странно.       Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и в груди поднялась волна гнева, смешанного с тоской. Но Чонгук этого не замечал, мир вокруг словно сжался до размеров его собственной боли.       Юнги молча наблюдал за другом, видя, как тот ломается под тяжестью воспоминаний. Лёгкая дрожь пробегала по плечам Чонгука, дыхание стало прерывистым, и каждое слово, что он собирался произнести, застревало где-то между сердцем и горлом.       — А что было потом? — осторожно спросил Юнги, понимая, что история ещё не завершена.       — Я был зол… и растерян, — голос Чонгука дрогнул, но твердость всё же проскальзывала в нём.       — Решил, что нужно всё забыть. Вернулся в Корею, погрузился в работу, в бои, в привычный ритм. Но чем больше проходило времени, тем сильнее моё сердце рвалось на куски. Он начал сниться мне каждую ночь. Я стал плохо спать. Каждый раз, когда его аромат всплывал в воспоминаниях, моё тело откликалось так, что дыхание путалось, а сердце будто вырывалось наружу. И от этого невозможно было спрятаться.       Чонгук сжал плечи, ощущая, как напряжение в теле нарастает.       — Мой собственный запах стал резче — как у альфы, который уже несколько недель не ощущал присутствия своего омеги. Дыхание сбивалось от злости при малейшей попытке флирта со мной, кожа обострённо реагировала на любое чужое прикосновение. Это стало невыносимо. И тогда я понял: то, что было между нами, — это не просто новизна, симпатия или влюблённость. Это — инстинкт. Моё состояние — настоящий инстинкт альфы, потерявшего своего омегу. И я осознал: если не найду его, если не почувствую его рядом, я не смогу ни спать, ни дышать.       Чонгук перевёл взгляд на Юнги:       — Примерно через три месяца я начал его искать, — голос звучал тихо, но каждое слово несло в себе тяжесть пережитого.       — Но я ничего о нём не знал. Только имя… то, что он учится в Венеции на художника, и что проводил каникулы в доме, принадлежащем какой-то модели.       Он замялся, сжав пальцы на краю стола.       — Я даже не знал его точный возраст, — продолжил он, будто сам для себя вспоминал детали.       — Я понимал, что он младше меня, но на сколько — выяснить не успел. Мы не спрашивали друг друга о возрасте. Я даже не уверен, что он итальянец, в его чертах была явная корейская кровь. Может быть, именно это впервые меня так притянуло к нему. Мы общались в основном на английском, иногда он перебрасывался словами на итальянском. Я не мог полностью раскрыться, а он… и не спрашивал. Он провёл рукой по лицу, сжимая подбородок, и тихо выдохнул: — Может, он что-то понимал… а может, для него я был просто курортным романом.       Юнги наклонился вперёд, его взгляд был внимательным:       — И что было дальше?       Чонгук медленно поднял глаза, голос звучал ровно, но напряженно:       — Я попросил отца отпустить меня слетать на пару дней в Венецию. Он согласился, не задавая ни одного вопроса, словно понимал, что для меня это важно. Я взял с собой трёх проверенных людей, которые помогали искать его.       — Сначала мы отправились в Университет Ка’ Фоскари, затем — в Венецианскую академию изящных искусств. Расспрашивали студентов, преподавателей, копались во всех доступных базах… Нам даже удалось взломать электронные списки студентов, но ни одного человека с именем Ви там не значилось. Ни одного. Как будто этого имени не существовало в природе.       Он сделал паузу, сжав кулаки на коленях.       — Там было множество повторяющихся имён, но ни одного Ви. Мы проверили всех, чьи имена начинались на букву В… всё тщетно. Мы обошли каждый уголок Венеции, каждый узкий переулок. Я заглядывал в мастерские, кафе, галереи, пытался уловить его аромат, хоть слабый след шлейфа… но тщетно. Всё было напрасно.       Чонгук опустил взгляд:       — Я вернулся домой ни с чем, с пустотой в сердце и тяжестью в груди.       Юнги не отводил взгляда, словно пытался заглянуть под кожу друга, прочувствовать каждую скрытую эмоцию, которую Чонгук не мог произнести вслух.       — Я так понимаю, твой отец видел, что с тобой происходит, — сказал Юнги тихо, — и именно поэтому отпустил тебя без лишних вопросов. А потом, после возвращения… вы говорили с ним? Ты мог попросить его о помощи.       Чонгук медленно покачал головой:       — Я уверен, что он знал обо всём. Охрана наверняка отчитывалась ему о каждом моём шаге. И всё же… пару лет назад, после очередного моего загула, он задал вопросы, на которые у меня не было ответов. Он спросил тогда: «Не надоело ли тебе менять омег, как перчатки? Ты проводишь с ними время, но не строишь отношений? Не ужели тот омега так прочно засел в твоей душе? Не хочешь ли остепениться и завести семью?» Тогда я был зол, и меньше всего хотел, чтобы кто-то копался в моей личной жизни. Я проигнорировал вопрос о «том омеге», и ответил резко, слишком резко. Сказал, что не собираюсь менять свободу на семейные оковы. Что брак — это иллюзия, которая не делает тебя счастливым. Что, как бы они с мамой когда-то ни любили друг друга, их союз всё равно распался. Он молча выслушал меня, и я уже думал, что на этом разговор закончен. Но потом отец сказал тихо, почти устало: «Ты просто не встретил своего человека. Не почувствовал его. Если бы встретил — ты бы захотел остаться с ним не на одну ночь, а на всю жизнь. И тогда никакие стены, никакие цепи не казались бы тебе оковами. Ищи своего омегу, сын, а не разменивайся на пустые связи». Те слова отца оставили еще один шрам на моем сердце. Я понимал тогда, и понимаю сейчас, что мне никто, не нужен кроме него. Он засел во мне так глубоко, что никто и ничто не в силах вытолкнуть его оттуда.       Юнги медленно кивнул, его взгляд стал тяжелее.       — Похоже, дело не только в инстинктах, Чонгук. Ты его любишь. Только вот вопрос — кого именно? Человека, которого почти не знаешь, или ту идеальную картинку, что создал в своем воображении? Похоже, твои инстинкты подчинились эмоциям. И ты сам себя загнал в эту ловушку.       — Наверное, ты прав, — глухо согласился Чонгук, опуская взгляд на бокал с янтарной жидкостью.       — Но знаешь… эта боль изуродовала мою любовь, превратив её в ненависть, — голос дрогнул, но он продолжил, — и я до сих пор не понимаю, кого ненавижу сильнее. Его — за то, что он поступил со мной так. Или себя — за то, что оказался перед ним таким слабым.       Юнги что-то хотел сказать, но замер, заметив, как лицо Чонгука исказилось злостью.       — Иногда, — выдохнул он, — я думаю, что, если бы он сейчас оказался передо мной, я бы… — голос сорвался на низкое, хриплое рычание, и он замолчал, боясь договорить. Челюсть напряглась так, что скулы заныли, дыхание стало рваным.       — Гук, — осторожно произнёс Юнги, — ты должен взять себя в руки.       Чонгук закрыл глаза, вцепившись пальцами в подлокотники кресла, стараясь подавить то, что требовало вырваться наружу.       — Я найду его, — прошептал он почти с угрозой.        — И тогда… либо он объяснит, почему так внезапно исчез… либо я сделаю так, чтобы он больше никогда не смог уйти.       — Хорошо, — спокойно ответил Юнги, стараясь аккуратно сменить тему.       — Мы обязательно его найдём. Но сначала — убийцы твоего отца. Ты должен быть уверен в своей безопасности и безопасности клана. И ты обязан позаботиться о безопасности своего омеги и семьи.       Чонгук открыл глаза. В них пылал ледяной огонь — тот самый, что рвёт на куски.       — Хорошо. Сначала — убийцы моего отца. Это первоочередное, — сказал он уже спокойно.       Юнги посмотрел на друга. В его взгляде читалась твёрдая решимость.       — Сначала — разведка, — произнёс Мин.       — Если враг действует дерзко, значит у него серьёзные намерения.       Он кивнул, подтверждая ход своих мыслей.       — Хван Чонсу отправил людей на север и восток; у Ким Сонбока — проверка всех финансовых потоков за последние полгода; Пак Минхо проверяет всех новых клиентов за тот же период. Мы выставим слежку за Ким Ёнсаном, но тихо и без шума. Чо Вонтэ работает внутри — его задача вычислить возможных предателей среди своих. Пак Дэхан копается в чиновничьих связях — возможно, кого-то перекупили. Ли Суен просматривает каналы связи на предмет утечек.       Чонгук кивнул, ловя каждое слово как нитку, которую нужно аккуратно вплести в общий план.       — И никаких резких шагов против семьи Ким до тех пор, пока у нас не будет фактов. Если Ёнсан узнает о нашем наблюдении преждевременно, он зачистит всю операцию, и мы потеряем шанс узнать правду. Понятно?       Юнги тяжело вздохнул, затем хмуро улыбнулся — той самой улыбкой человека, готового идти в огонь ради друга.       — Понятно, — сказал он тихо. — Делаем по-взрослому: тихо, точно и без лишнего шума.