Украденное сердце

      Музыка глухо вибрировала сквозь стены вип-зала, гулкий бас отзывался где-то под кожей. Зал утопал в неоновых бликах, отражавшихся в бокалах с виски и ложившихся янтарным светом на лица трёх мужчин. Воздух был плотным от алкоголя, дорогих сигар и тихого, едва ощутимого удовлетворения после долгого дня.       Юнги уговорил Чонгука заехать в клуб к Хосоку уже под конец боёв. Нельзя сказать, что Чонгук сильно сопротивлялся, он давно не был в этом месте, где когда-то сам выходил на ринг, и давно не виделся с Хосоком, который когда-то был его тренером, наставником и в итоге, стал одним из немногих, кому он действительно доверял, и считал своим другом. — Ну что, за именинника, — усмехнулся Хосок, чокаясь со стаканом Чонгука. — Двадцать девять, брат. Самое время становиться мудрым и скучным. — Скучным? — Чонгук хмыкнул, откинувшись на спинку дивана. — Ты меня, кажется, с кем-то путаешь. Я ещё не закончил быть проблемой для этого мира.       Юнги ухмыльнулся, развернулся к нему в пол оборота и откинув голову, сделал глоток виски. — Знаешь, что забавно? Я ведь был у тебя на дне рождения, когда тебе исполнилось пять. Чонгук поднял бровь: — Правда? Не помню. — Ещё бы, — усмехнулся Юнги. — Ты тогда был в костюме то ли кролика, то ли зайца и ревел, потому что твой отец помог тебе задуть свечи, — с усмешкой начал Юнги, покачивая стакан в руке. — Твоя мама поставила огромный торт с пятью свечами, а ты не смог их задуть с первого раза. Поэтому, злой и обиженный, сбежал под стол.       Он выдержал паузу, позволяя воспоминанию повиснуть в воздухе, и добавил, чуть прищурившись: — А потом я полез тебя оттуда вытаскивать… и ты меня укусил за руку.       Юнги протянул вперёд правую руку, будто показывая место, где когда-то остались следы от крошечных зубиков пятилетнего Чонгука. — Вот примерно сюда. Маленький, но с характером. Уже тогда ясно было — этот кролик больно кусается.       Хосок расхохотался, пролив немного виски на джинсы. — Подожди, подожди... Он под столом? Великий и ужасный Чон Чонгук, ревёт из-за свечей? Да ну! — Я не помню такого, а значит, этого не было, — возмутился Чонгук, но уголки его губ предательски дрогнули. — Ты всё выдумал. Или путаешь меня с кем-то другим. — Ага, конечно, — усмехнулся Юнги, наблюдая, как на лице друга появляется редкая, почти детская мягкость. — А костюм кролика помнишь? Белый, с длинными ушами? Ты был чертовски милым. У нас до сих пор есть фотография — все гости, все дети, и ты среди них, с надувшимися щеками. — И что? — лениво протянул Чонгук, наполняя бокалы снова. — У меня тоже где-то есть это фото.       Он взглянул на друзей, и его глаза блеснули в полумраке. — Только вот кролик вырос. Наточил зубки. И теперь сам выбирает, кого кусать.       Хосок громко рассмеялся, а Юнги тихо усмехнулся, глядя в свой бокал. Музыка тем временем сменилась на более мягкую и приглушённую, с почти ностальгической мелодией, в которой отражалось что-то от того далёкого дня. — Предлагаю выпить за того мальчишку, который умел кусаться тогда... — произнёс Юнги, поднимая бокал. - … и за мужчину, который теперь сам выбирает кого, как и куда укусить.       Они чокнулись бокалами и выпили. Виски обжигал горло, но в этом жжении было что-то родное, воспоминание о том, как всё начиналось.       Юнги был сыном родного брата матери Чонгука, и, хотя формально они приходились друг другу двоюродными братьями, близкими их отношения никогда не были. Родители Чон Соны, в девичестве Мин, с осторожностью относились к Чон Муёну и его отцу. Они были простыми служащими, и не возражали против брака дочери, но хорошо понимали, в какую семью она попала.       Семья Чон уже многие годы держала под контролем Пусан и всё южное побережье, и родители надеялись, что влюблённый Муён поможет их дочери, начинающей актрисе, пробиться в столичную индустрию. Они не ошиблись, карьера Соны действительно пошла в гору. Но глава семьи, Чон Даон, сразу обозначил границы между новой роднёй. Он не любил гостей в своём доме и до отъезда Чонгука с матерью в Америку братья виделись лишь на редких семейных праздниках. Юнги был старше Чонгука на шесть лет, и в детстве эта разница ощущалась особенно остро. Для одного — игры и шумные забавы, для другого — учёба и первые взрослые обязанности. Их дороги тогда не пересекались, и детская близость так и не возникла.       Когда Чонгук вернулся из Америки, отец рассказал ему, что Юнги успешно заканчивает Пусанский национальный университет, по специальности финансовый менеджмент, и сам попросился вступить в клан, не поставив родителей в известность.       Тогда его отец уже серьёзно болел, а мать была целиком поглощена уходом за ним. Её мало интересовало, чем занимается сын — лишь бы он приносил деньги и не создавал проблем. Источник этих денег её не волновал. Главное, чтобы дом держался на плаву, чтобы счета были оплачены, а соседи не шептались о бедах семьи Мин.       Чон Муён не отказал парню в просьбе. Несмотря на то, что он с Соной уже давно был в разводе и никаких связей с её роднёй не поддерживал, память о юном Юнги сохранилась — тихом, наблюдательном, не по годам рассудительном мальчишке. Муён помнил, как тот всегда стоял чуть в стороне, внимательно следя за всем вокруг, будто уже тогда умел видеть больше, чем другие.       Любопытство взяло верх, и Муён навёл о нём справки. Результат его поразил. Мин, несмотря на невысокий рост и хрупкое телосложение, уже два года зарабатывал себе на жизнь, работая в одном из его клубов — уборщиком, но при случае выходил на ринг. Не ради славы, а ради выживания.       Оказалось, что Юнги с детства занимался тхэквондо — по настоянию деда, который верил, что мужчина должен владеть телом так же уверенно, как и разумом. Для Юнги тренировки быстро превратились из физической практики в способ держать под контролем хаос внутри. Ритм дыхания, точность движений, ощущение силы в каждом ударе — всё это стало его личной медитацией.       К двадцати двум годам он получил чёрный пояс, 4 дан, что свидетельствовало о высоком уровне квалификации и являлось высшей ступенью, выходящей за рамки любительского уровня. Он не говорил об этом, не видел смысла. Но те, кто хоть раз видел его на тренировке или в драке, знали: каждое его движение было опасным как выстрел, и точным как приговор.       Муён тогда только усмехнулся. Он сразу понял, какое именно дело поручит племяннику Соны.       Не подвергая парня дополнительным проверкам, как это обычно происходило с новыми членами клана, Муён решил довериться собственной интуиции. Он лишь один раз поговорил с Юнги — спокойно, без угроз и показного давления, но так, что тот сразу понял: ошибок здесь не прощают. Муён чётко обозначил условия, требования и обязанности, не оставив места ни для сомнений, ни для лишних вопросов. После принесённой присяги Юнги сразу приступил к делу, без пафоса, без попыток показать себя. Работа требовала не силы, а ума, холодного расчёта и железной выдержки — качеств, которыми он обладал в избытке. Сначала он занимался бухгалтерией и контролировал нелегальные ставки в одном-единственном клубе, тихо сменив должность уборщика на пост бухгалтера.       Со временем Муён начал поручать ему больше. Сначала — отчёты по другим клубам, потом — контроль ставок и финансовых потоков. Когда Юнги доказал, что способен удерживать под контролем даже самые мутные схемы, ему передали всё: подпольные бои, азартные игры, спортивные ставки.       Так он стал тем, кого позже стали называть «теневым банкиром». Мимо его взора не проходила ни одна вона: всё подвергалось учёту, анализу и контролю. Юнги умел превращать грязные деньги в чистые, находил лазейки там, где другие видели тупики, и выстраивал такие финансовые конструкции, что миллионы проходили через его руки, не оставляя ни единого следа — ни для налоговиков, ни для полиции.       Ким Сонбок, с восхищением наблюдал за талантами молодого парня. Он признавал его решения гениальными и получая на счета клана чистые деньги, не скрывал своего удивления, надеясь, что со временем Юнги сможет стать его приемником.       Но влияние Юнги выходило далеко за пределы финансов. Без его одобрения не проходило ни одно мероприятие в спортивных клубах клана: он одинаково уверенно разбирался в управлении, администрировании и стратегическом планировании. При этом не забросил тренировки. Это делало его по-настоящему влиятельным и опасным. Кто-то его боялся, кто-то уважал, а кто-то искренне восхищался.       Теневой мир полностью захватил его. Юнги не собирался покидать его: он плавал в нём, словно рыба в воде, и получал от этого неистовое, почти физическое удовольствие. Чонгук уважал его ещё до того, как они стали по-настоящему близки. Отец часто говорил, что у Юнги ум холоднее стали и сердце, которое невозможно прочитать. Но настоящая дружба между ними началась позже — когда Чонгук стал тренироваться в клубе, где Юнги обустроил свой офис.       Он не участвовал в подпольных боях — отец бы ему этого никогда не позволил, — но присутствовать на них любил. В этих схватках было что-то первобытное, честное: сила, инстинкт, вспышка жизни на грани боли. Чонгук — прямой, порывистый, с огнём в крови и неукротимым стремлением к действию, не мог спокойно сидеть в тени. Его спортивное прошлое требовало выхода, адреналина, ощущения контроля над телом и ситуацией.       С детства он серьёзно занимался муай-тай — тайским боксом, где каждое движение было не просто ударом, а частью боевого ритуала. Его тренировал старый мастер из Бангкока, когда Чонгук ещё жил в Америке. Там, в жарком зале с запахом пота, он научился дисциплине, терпению и силе, не требующей доказательств.       Юнги, наблюдая за ним, видел в этих тренировках что-то большее, чем просто физическую разрядку. Он понимал: Чонгук не дерётся ради адреналина, он ищет баланс между разумом и инстинктом, между яростью и самоконтролем. И, возможно, именно поэтому они сблизились. Два человека, по-разному умеющие держать удар, но одинаково ценящие тишину после него.       Сближение началось незаметно. Ни Юнги, ни Чонгук не были людьми, склонными к откровенностям. Их разговоры редко касались личного. Всё начиналось с деловых тем, с обсуждения боёв, финансов или стратегии. Но постепенно между строчек деловых фраз появились короткие реплики, в которых звучало нечто большее — уважение, интерес, узнавание.       Юнги часто задерживался в клубе допоздна, проверял отчёты, сводил цифры, наблюдал за тренировками, в которых гул ударов и ритм дыхания бойцов сливались в нечто почти завораживающее. Иногда к нему заглядывал Чонгук, якобы «на пять минут». Эти пять минут почти всегда растягивались на часы.       Они могли сидеть молча, слушая, как за стенами зала гулко сталкиваются тела, как кто-то коротко выкрикивает команды. Иногда спорили о том, что важнее: инстинкт или расчёт. Чонгук утверждал, что интуиция и сила решают всё, а Юнги парировал холодным, размеренным голосом, что без стратегии любая сила — пустая вспышка. Их разговоры напоминали дуэль, тихую, но напряжённую, где победителя не было, потому что оба учились друг у друга.       Со временем любопытство Чонгука к клубу стало чем-то большим. Его интересовало, как всё устроено — от легальных тренировок для подростков до подпольных боёв, о которых знали только свои. Все клубы выглядели законно, но под легальностью скрывалась сложная сеть: контракты, ставки, бойцы, которых готовили к нелегальным поединкам.       Юнги рассказывал без лишних подробностей, но достаточно, чтобы Чонгук начал понимать механику этого мира. Юнги видел, что парнем движет не праздное любопытство, а желание разобраться в системе, в тех тонких нитях, что связывали спорт, деньги и власть.       Когда Чонгук вернулся из Америки, он ещё не до конца понимал, что и как происходит внутри клана — где заканчивается закон и начинается тень. Но Юнги уже чувствовал себя в этом мире уверенно, как дома. Он знал все правила и все исключения, умел говорить с теми, с кем другие предпочитали молчать. И, незаметно, стал для Чонгука проводником в этот новый, опасный мир.       Он видел чуть больше, чем позволял себе показывать, и знал слишком многое, чтобы быть просто исполнителем. Именно это и притягивало Чонгука — холодная ясность Юнги, его спокойствие среди хаоса, то, как он умел управлять людьми, не повышая голоса. Юнги, в свою очередь, видел в Чонгуке то, чего не хватало ему самому, огонь, живую силу, ту внутреннюю энергию, что шла из глубины, без страха и сомнений. Чонгук действовал там, где другие просчитывали риски, и именно эта бескомпромиссность делала его опасным и притягательным одновременно. Возможно, именно поэтому они сблизились — интуитивно, без слов, как будто каждый из них чувствовал, что другой способен понять без объяснений.       Сначала всё выглядело почти безобидно. Юнги поручал Чонгуку мелкие дела: проверить отчёты с боёв, передать список участников, проследить за ставками, убедиться, что охрана не берет лишнего. Формально — ничего рискованного, ничего, что требовало бы вмешательства отца. На деле — входной билет в закрытый, опасный мир, где закон существовал только для отвода глаз. Но Чонгуку это нравилось. Он чувствовал себя нужным, вовлечённым, частью чего-то большего, чем просто фамилия и статус наследника. Чонгук брался за всё с азартом. Это была его стихия. Мир силы, риска и контроля — его наследие по крови. То, что он должен был понять не по рассказам, а кожей, на вкус. В этом мире пахло потом, кровью, дорогим табаком и деньгами. И он чувствовал себя здесь так же естественно, как на ринге.       Юнги наблюдал за ним внимательно. Иногда намеренно подкидывал ситуации, где нужно было быстро сообразить — кому верить, кого наказать, кого отпустить. Проверял, насколько далеко готов пойти парень, выросший в роскоши, но с сердцем бойца. И Чонгук не подводил.       Иногда мог дать двусмысленное указание, чтобы посмотреть, сумеет ли Чонгук понять подтекст. И тот понимал. Интуиция и холодная хватка делали его почти идеальным учеником. — Не верь цифрам на бумаге, — как-то сказал Юнги, когда они разбирали отчёт по ставкам. — Они врут чаще, чем люди. Смотри на то, как течёт поток — если где-то слишком гладко, значит, там уже кто-то купается в наших деньгах.       Чонгук слушал, вникал, запоминал. С каждым днём он всё глубже погружался в эту систему, в её логику, в её азарт. Всё, что раньше казалось ему скучной серой рутиной, теперь оживало. С каждой неделей он становился увереннее, говорил с букмекерами без страха, контролировал охрану, разбирался в схемах. Он не просто помогал Юнги, он врастал в этот бизнес, чувствовал его, как чувствует тело удар. — Учись видеть не поверхность, — однажды выдал Юнги, когда они вместе разбирали цепочку транзакций. — Настоящее всегда под слоем лишнего шума. Деньги, люди, слова, всё имеет двойное дно.       Чонгук слушал внимательно, запоминая каждое слово, он не просто учился — он впитывал. Холодный расчёт Юнги и живой напор Чонгука идеально дополняли друг друга: один строил схемы, другой действовал.       Юнги понимал, что Чонгук не просто наследник, которому нужно “показать, как всё устроено”. Он — будущий хозяин клана, тот, кто не побоится смотреть в лицо опасности. А Чонгук понимал: в этом мире он дома.       Иногда, поздними вечерами, когда клуб стихал и только где-то внизу глухо гремели перчатки о мешки, они сидели в офисе напротив друг друга. Бумаги, ноутбуки, графики и чашки с крепким кофе. Молчание между ними не нуждалось в словах.       Так незаметно, почти без слов, Юнги стал для Чонгука тем, кого нельзя было просто назвать учителем. Он стал его ориентиром.       И когда Юнги поручал ему всё больше: сделки, переговоры, контроль над клубами, Чонгук брался за это не из долга. Ему нравилось работать с Мином.  Нравилось чувствовать, как этот мир поддаётся, если знать, за какие нити тянуть.       Позже, когда Чон Муён заметил, как хорошо они работают вместе, он официально поставил Чонгука помогать Юнги. Мин отвечал за финансы и организацию, а Чонгук — за силовой блок: безопасность, охрану, бойцов и координацию всех клубов. Их тандем оказался почти безупречным. Вместе они уравновешивали друг друга: один думал холодно и расчётливо, другой действовал яростно и решительно.       Со временем, когда Чонгук уверенно встал на ноги и научился держать под контролем не только людей, но и саму систему, он вошёл в Совет клана как куратор этого направления. Его слово стало весомым, а Юнги, хоть и старше, больше не видел в нём «младшего» — только равного партнёра, соратника и друга.       Хосок появился в их жизни неожиданно — как солнечный луч, пробившийся в хмурый, пропитанный сигаретным дымом мир клуба. Он когда-то был профессиональным бойцом по капоэйре* и смешанным единоборствам, но из-за травмы вынужден был оставить большой спорт. Его пригласили тренером в один из клубов, чтобы поднимать уровень бойцов и при этом присматривать за порядком.       Юнги поначалу настороженно отнёсся к новому человеку. Он не любил тех, кто слишком легко улыбается и шутит, особенно в их мире, где доверие стоило дороже золота. Но Хосок оказался другим. За его беззаботной улыбкой скрывалась невероятная дисциплина, железная выносливость и умение видеть людей насквозь. Он не пытался понравиться, просто был собой, открытым, но внимательным, весёлым, но в нужный момент предельно собранным.       Чонгук быстро нашёл с ним общий язык. Оба жили движением, энергией, азартом, словно их тела не умели стоять на месте, а кровь кипела в поисках очередного вызова. Он уже давно чувствовал, что ему нужно что-то новое, что-то, где он сможет выплеснуть накопившуюся силу, и потому с удовольствием принял предложение Хосока заняться смешанными единоборствами. И тот стал для него не просто тренером, а настоящим наставником — требовательным, но справедливым, умеющим заставить идти до конца, даже когда мышцы горят от боли.       Вместе они тренировались до изнеможения, спорили, кто быстрее, кто сильнее, кто дольше выдержит спарринг. Каждый новый поединок между ними превращался в соревнование не только физическое, но и внутреннее — кто первый сломается, кто сумеет сдержать эмоции. А потом, когда бойцы расходились и клуб погружался в тишину, они садились с Юнги в полутёмном офисе, где всегда пахло кофе и говорили. Говорили обо всём, о боях, жизни, деньгах, мечтах. Именно тогда между ними зародилось нечто большее, чем дружба — та самая связь, которая рождается из пота, крови и доверия. Братство.       Юнги сначала просто слушал их, привычно отстранённый. Но постепенно Хосок втянул и его своей живостью, лёгкостью, тем, что умел смеяться даже тогда, когда всё рушилось. Так они и стали трио, о котором знали все в клане: Юнги — мозг, Чонгук — сила, Хосок — сердце. Разные по темпераменту, но удивительно цельные вместе. Каждый дополнял другого, как будто их свела судьба, у которой был на них свой план. — Почему вчера не приехал? Чем занимался? — с лёгкой улыбкой спросил Хосок, ставя бокал на стол и лениво облокотившись на спинку кресла. Чонгук перевёл взгляд с Юнги на Хосока. Его глаза потемнели, в них на секунду мелькнула тень раздражения или, может, усталости. — Вчера не было ни времени, ни настроения, — коротко ответил он, не пытаясь оправдаться.       Юнги молча наблюдал за ним, как всегда — внимательно, чуть прищурившись, будто пытаясь прочитать между строк то, что Чонгук не произнёс вслух. — Мы с Юнги поздно вечером получили отчёт от наших людей со свадьбы Ким Намджуна, — наконец сказал Чонгук. — Было о чём подумать. — Оу, — протянул Хосок, оживившись. — Я видел сегодня фото в сети. Его муж, кстати, реально красивый омега.       Он хмыкнул и сделал глоток. — Ещё сегодня вышли статьи, что Намджун официально стал главой семейного холдинга. Юнги молча кивнул, не отводя взгляда от Чонгука. Тот явно был чем-то поглощён, мысли его витали далеко от разговоров о свадьбе.       В следующую секунду Чонгук достал телефон, разблокировал экран и открыл фотографию. Не говоря ни слова, он положил телефон перед Хосоком. — Ты не знаешь, кто это?       Юнги подался вперёд и сразу узнал лицо на снимке, то самое, с того вчерашнего фото. Фотография Тэхёна. Хосок покачал головой, нахмурившись. — Нет… — он внимательно всматривался в экран. — Он как будто не реальный. Нарисованный. Слишком правильное, симметричное лицо… и фигура, похоже, отпад. Кто это вообще?       Чонгук забрал телефон и несколько секунд смотрел на экран, будто пытаясь выжечь взглядом изображение. — Младший брат Ким Намджуна, — спокойно ответил за него Юнги, видя, что Чонгук не собирается говорить. — В смысле, брат? — удивился Хосок. — У него есть брат? Откуда вы это взяли? Сегодня в новостях ни слова не было — только про семью в целом, про мужа, корпорацию, но не про какого брата.       Чонгук положил телефон на стол и скрестил руки на груди. — Если Ким Ёнсан чего-то не хочет афишировать, значит все об этом молчат, — произнёс он ровно, без эмоций. — Он скрывает своего младшего сына от общественности. Почему — мы пока не знаем. Но скоро узнаем. Юнги молча смотрел на Чонгука, покручивая бокал с виски в руках. — Не понял. — перестал улыбаться Хосок. — А ну выкладывайте, что происходит.       Тишина повисла над ними.       Юнги отставил бокал и медленно поднял глаза на Хосока. В его взгляде мелькнула тень усталой усмешки, та, что появлялась, когда разговор переходил из легкого в неприятный. — Ничего особенного, — наконец сказал он. — Просто кое-что странное всплыло на свадьбе Намджуна. — Странное? — переспросил Хосок, опершись локтями на стол. Чонгук коротко кивнул. — На фото со свадьбы был парень, которого почти никто не знал. Ни журналисты, ни многие из окружения Кимов. Но рядом с ним охрана клана Ким. И не простая, а те, кто отвечает за личную безопасность членов семьи. Хосок нахмурился. — Думаешь, он действительно их родственник? — Не думаю. Я знаю, — ответил Чонгук уверенно. Юнги взял со стола планшет, пролистал несколько файлов и повернул экран к ним. — На церемонии, он стоял рядом с родителями, и он чертовски похож на своего папу, не смотря на то, что тот итальянец. Сведения о нём закрыты. Даже подложной биографии, которой пользуются для прикрытия, нет. Но кое-что наши нашли: частные школы в Италии и Швейцарии, университет в Париже. Все счета, оплаченные через дочерние компании “АK Group”.       Хосок тихо присвистнул. — То есть, Ким Ёнсан прячет своего сына от мира. Интересно, зачем?       Юнги пожал плечами. — Причин может быть много. Болезнь, скандал, страх — кто знает. Но если он решил вывести его в свет именно сейчас, на свадьбе старшего сына, значит, что-то изменилось. Чонгук молча смотрел на телефон, где всё ещё светилось изображение Тэхёна. — Он не похож на тех, кого скрывают, — тихо сказал Чонгук. — Скорее на того, кого оберегают.       Хосок хмыкнул: — Или на того, кто может всё испортить. Юнги усмехнулся уголком губ, не отрывая взгляда от Чонгука. — В любом случае, он теперь в поле нашего внимания. Чонгук поднял глаза, и в его голосе прозвучала тихая, но стальная нотка: — Не просто нашего. Моего. Хосок нахмурился, скользнув взглядом по телефону, где всё ещё светилась фотография. — Я так понимаю, он… — Хосок кивнул на экран, — омега. И у тебя на него какие-то планы?       Юнги чуть приподнял бровь, наблюдая за Чонгуком, но промолчал. — Да, — коротко бросил Чонгук. — У меня к нему, как минимум, серьёзный разговор. — А максимум? — не отставал Хосок, скрестив руки на груди.       Чонгук смотрел на друга, но молчал. В его взгляде смешались упрямство и что-то новое, непривычное даже для него самого. Тишина повисла между ними, плотная, будто натянутая струна.       Первым её нарушил Юнги —как всегда спокойным голосом: — Наш грозный Чон Чонгук, похоже, влюбился. Хосок едва не поперхнулся воздухом. — Что? Влюбился?! — Он уставился на Чонгука. — Когда? Как? Он же его даже не знает!       Как можно влюбиться в человека с фотографии, да ещё и в сына Ёнсана?! Это безумие!       Юнги тихо рассмеялся, откинувшись в кресле. — Возможно, — произнёс он, отпивая из бокала. — Особенно если это не просто фотография. Особенно если на снимке тот, кто перевернул весь твой мир.       Чонгук молчал. Он лишь снова взял телефон, проводя большим пальцем по экрану, будто стирая с него невидимую пыль.       В памяти всплыли строки из отчета. Всё, то не многое, что, его люди смогли найти на Ким Тэхена меньше чем за сутки. Сопоставив факты с известной ему информацией о семье Ким, он все отчётлевее понимал, что его прятали не случайно, скорее всего ему действительно грозит большая опасность, и возможно, Тэхен не останется в Сеуле надолго. — Я должен с ним встретиться, пока он в Корее, — неожиданно произнёс Чонгук, поднимая взгляд на друзей. — Пока он снова не уехал в Европу. Там я его уже не найду. Юнги и Хосок обменялись взглядами. В воздухе повисла настороженная тишина. — И как ты собираешься это сделать? — спокойно спросил Юнги, не повышая голоса. — Тебе нельзя светиться в Сеуле. Тем более рядом с Кимами. У Тэхёна охрана не хуже президентской. Ты не подойдёшь к нему и на сто метров. А если кто-то из людей Ёнсана тебя узнает... — он сделал паузу, — последствия могут быть необратимыми.       Хосок кивнул, нахмурившись. — Я согласен с Юнги. Не лезь сгоряча, Чонгук. Подумай, что ты рискуешь не только собой.       Если что-то пойдёт не так — это ударит по всему клану.       Чонгук опустил взгляд на бокал, в котором отражались огни клуба. Несколько секунд он молчал, потом тихо сказал: — Я не думаю, что Ким причастен к смерти моего отца. Юнги поднял глаза — медленно, внимательно, словно пытаясь заглянуть Чонгуку прямо в мысли. — Это серьёзное заявление, — тихо произнёс он. — Чем больше я анализирую, тем сильнее убеждаюсь, — ответил Чонгук спокойно. — У отца не было с Ким Ёнсаном никаких дел. Ни общих контактов, ни пересечений по бизнесу. Ничего. Он откинулся в кресле, а взгляд его потемнел. — А то, что мы всё время натыкаемся на косвенные доказательства его причастности, слишком показательны. — Он коротко усмехнулся, безрадостно, с горечью. — Похоже, нас просто пытаются натравить на него. Кому-то нужна война между нами.       Он на мгновение замолчал, потом продолжил, глядя перед собой: — То, что сейчас творится по всей стране — поджоги, захваты, слияния, исчезновения мелких группировок... Всё это не совпадения. Кто-то хочет передела сфер влияния. Или, что хуже, хочет забрать всё под себя.       Он сжал кулаки. — Вопрос только один: кто стоит за этим?       Юнги откинулся в кресле, медленно покачивая бокал, взгляд его был тяжёлым и сосредоточенным. — Есть ещё вопрос, — произнёс он спокойно, — почему именно Муёна убрали первым.       Он чуть наклонился вперёд, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Возможно, он отказался идти на чью-то сделку. Или кому-то перешёл дорогу. Может, это месть, старая или личная. Мы не знаем ни мотива, ни заказчика, ни исполнителя.       Он вздохнул, и в его голосе прозвучала усталость. — И чем больше проходит времени, тем меньше у меня уверенности, что мы когда-нибудь узнаем правду.       Хосок, всё это время молчавший, наконец откинулся на спинку дивана, шумно выдыхая. — Но даже если ты прав, Чонгук, — он взглянул на него, — что ты собираешься делать? — он сделал паузу. — Пойти и поговорить с Кимом? Попросить объяснений? Чонгук поднял на него взгляд. В его глазах не было привычного пламени, только холодная решимость. — Я хочу правду. — Он говорил тихо, но каждое слово звучало, как удар. — И если она приведёт к Кимам — я не отступлю. Ёнсан ответит за смерть моего отца. Но Тэхён не должен пострадать. Если он невиновен — значит, за всем этим стоит кто-то другой, и тогда нам придётся объединиться, а не рубиться враждой. Его будущее так же под угрозой, как и наше.       Юнги смотрел на него внимательно, слушал не перебивая. Он видел, что это не вспышка, не импульс, не эмоция. Это была внутренняя уверенность. — Ты понимаешь, — наконец произнёс он, — неважно кто стоит за этим, но те, кто тянет за эти нити не позволят тебе докопаться до истины. Как только ты попытаешься связаться с Кимом, на тебя сразу выйдут, попробуют остановить или даже устранить. — Пусть попробуют, — ответил Чонгук.       На мгновение стало так тихо, что слышно было, как льётся виски в бокал. Хосок нахмурился и, почти шёпотом, сказал: — И всё же я не понимаю… зачем тебе этот омега, если его семья может быть замешана? Чонгук отвёл взгляд, глядя на тёмный экран телефона. — Потому что он — единственный, которого выбрал не только мой альфа, но и мое сердце.        И это случилось далеко за пределами политики, деньг, крови и грязных игр. Тогда, Пять лет назад, ни он, ни я не знали друг о друге ничего, но между нами произошло нечто, что невозможно объяснить сухими словами. Наши сущности притянулись мгновенно, как два магнита. Наши души, сердца, тела, будто стали единым целым, всего за одни сутки.       Теперь, когда я знаю, кто он, я уверен, что он исчез тогда не по своей воле. Я не верю, что он мог забыть меня. Хотя та боль, с которой я живу уже долгое время, не дает моей обиде так легко отступить. Обида, злость, ненависть – все еще вспыхивают в моем сердце. Но уже не по отношению к нему, а к тем, кто так бесчеловечно с нами поступил. Он ведь даже не знает, кто я. И не знает, что я нашел его, пусть и случайно. Будто сама судьба нас снова сталкивает и именно в тот момент, когда кто-то пытается столкнуть два сильных клана и развязать войну. Возможно это сигнал с выше. И к нему надо прислушаться. И если правда о смерти отца где-то рядом с ним — я обязан это выяснить. Пусть даже ценой собственной безопасности.       Он провёл пальцем по экрану, словно касаясь лица, которое не мог забыть. — И если я хочу узнать, что на самом деле случилось с отцом… я должен встретится с Ким Ёнсаном. Юнги и Хосок переглянулись. В голосе Юнги прозвучал деловой холод: — Тогда тебе придётся рискнуть всем, Чонгук. Но мы подумаем, как так устроить встречу с Ёнсаном, чтобы он не отказал. И сделаем всё, чтобы обеспечить твою безопасность.       Чонгук коротко кивнул, глаза его сверкнули стальным светом. — Хорошо. Но всё — в тайне от Совета. Для всех остальных у нас одна версия: мы усиливаем наблюдение за кланом Ким, чтобы собрать доказательства их вины в убийстве моего отца. Никто из Совета не должен знать, какая моя настоящая цель. Утечка — смерть всему плану. Я не могу быть уверен в преданности каждого.       Юнги держал взгляд друга. В его ответе слышалась не только деловая готовность, но и личная клятва: — Понял. Мы всё устроим. Тихо, аккуратно, без лишних глаз. И если кто-то решит встать у нас на пути — мы его заметим первыми.       Трое мужчин в тусклом свете зала знали, что впереди игра с высокими ставками. Они знали, что один неверный шаг может уничтожить не только планы, но и жизни. И всё же решение было принято: правду надо вытащить наружу, а то, что дорого сердцу — защитить любой ценой.       Прошло два дня — часы в особняке текли медленно, вязко, будто сам воздух стал плотнее от напряжения. Каждый звук, звон посуды, шаги за дверью, тихое гудение техники — отдавался эхом тревожного ожидания.       Вечером в кабинете горел яркий, почти режущий свет. На массивном столе лежали карты, фотографии, распечатки — разрозненные фрагменты одной большой картины, которую никто пока не мог сложить. Чонгук сидел, опершись локтем о стол, и перечитывал отчет — слежка за теми, кто следит за Тэхёном. Взаимный контроль, ловушка в ловушке.       Дверь тихо приоткрылась. Вошёл Юнги — молча, но по выражению его глаз Чонгук понял: новости есть. И они не из тех, что произносят вслух в коридоре. — Намджун согласился встретиться, — коротко сказал Юнги, бросая на стол папку и опускаясь в кресло напротив. Чонгук замер, взгляд его стал острее. Сердце на миг пропустило удар. — Где? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сувон, — ответил Юнги тихо, скользнув взглядом по карте. — Их особняк, спрятанный в сосновым лесом. Формально — «семейная резиденция для отдыха». Но насколько часто они там бывают, неизвестно. Территория охраняется круглосуточно, камеры по всему периметру, система подавления сигнала. Дом в старокорейском стиле — деревянные стены, каменный двор, — но с современными средствами защиты. Встреча назначена в звукоизолированном кабинете.       Чонгук не сразу ответил. Он смотрел на Юнги не мигая, будто вглядываясь во что-то сквозь него. — Условие жёсткое, — продолжил Юнги. — Только их территория. И чтобы об этом не знала ни одна душа — ни их люди, ни наши, ни кто-либо со стороны. Намджун требует полной конфиденциальности. Судя по всему, он тоже идёт на риск. Чонгук медленно поднялся и подошёл к окну. За стеклом вечер опускался на особняк густым, темным шелком. — Сувон… почти граница, — произнёс он с короткой усмешкой, в которой слышалась не ирония, а понимание. — Умный ход. Он повернулся к Юнги. — Значит, встреча всё-таки состоится. На их условиях. Они боятся — нас, или тех, кто следит за Тэхёном. В любом случае… — он на мгновение замолчал, глядя в одну точку, — это наш шанс. И, возможно, единственный. Юнги кивнул, медленно перекатывая между пальцами толстую сигару, словно взвешивая её вместе со словами. Он открыл папку и вынул лист с условиями, коротко изложенными человеком, который передавал сообщение. — Они гарантируют твою безопасность… при соблюдении всех условий. — Голос его был ровным и спокойным, без лишних интонаций, но за этим спокойствием чувствовалось беспокойство. — Чем бы ни закончилась встреча, даже если вы не придёте к согласию, Ёнсан лично заверил, что тебя не тронут. После разговора тебя сопроводят обратно на точку, где я буду ждать тебя с охраной. Он на секунду поднял взгляд. — Учитывая, что ты сказал, что готов пойти на риск, — Юнги чуть прищурился, — я дал согласие. Назад дороги нет.       Повисла тишина.       Чонгук не отвёл взгляда. Его лицо оставалось непроницаемым, но под кожей будто шли разряды — сдержанная энергия, уверенность и предчувствие чего-то неизбежного. — Я готов, — произнёс он тихо, без тени сомнения. Юнги чуть наклонился вперёд, его голос стал ниже и серьёзнее: — Их условия. Встреча состоится завтра вечером. На встрече будешь только ты и Намджун.       Ёнсан будет присутствовать удалённо — по закрытым каналам связи. Никаких камер, никаких записей. Телефоны и оружие остаются в машине.       Он бросил короткий взгляд на Чонгука, проверяя, как тот воспринимает каждую деталь, и продолжил: — Прибытие по отдельности. Без сопровождения, без кортежа. Наша охрана останется в трёх километрах от места встречи. Ты поедешь на неприметной машине — у нас есть бронированный седан, внешне самый обычный, ничем не выделяющийся. — Юнги слегка усмехнулся. — Подойдёт идеально.       Он сделал короткую паузу, и закончил уже тише, почти вполголоса: — Самое главное условие — полная конфиденциальность. Если они хоть на миг заподозрят, что кто-то ещё знает о встрече, — всё сорвётся. Ни Намджун, ни Ёнсан не выйдут с тобой на контакт. Всё, о чём вы будете говорить, останется только между вами.       Юнги поднял глаза. В них мелькнуло что-то вроде предупреждения. — И ещё. Они хотят, чтобы ты был с ними честен. У них есть к тебе свои вопросы — и если они почувствуют ложь… — он сделал паузу, — ты не услышишь правды.       Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди. — Так что подумай, Чонгук, чего ты на самом деле хочешь — правды или победы. Иногда одно исключает другое.       Чонгук медленно перевёл взгляд на друга. В груди его забило то самое чувство, что всегда толкало его вперёд, к риску, к неизвестности. Но теперь риск был многослойным, обжигающий: правда о смерти отца, судьба омеги, возможная ловушка. Всё переплелось в один клубок, где каждый неверный шаг мог стоить жизни. — У них ко мне вопросы? — тихо переспросил он, опуская взгляд на стол. — Это даже хорошо. Но хуже, если это ловушка… и мы окажемся уязвимы. — Да, — коротко кивнул Юнги. — Это жёсткие условия, Гук. Ты понимаешь, на что идёшь?       Чонгук не ответил сразу. Он провёл рукой по волосам, словно пытаясь стряхнуть сомнение, и только потом произнёс, низко и уверенно: — Понимаю, Юн. Но я чувствую, что это нужно сделать. Я не боюсь не вернуться живым — даже не допускаю такой мысли. Но я хочу, чтобы никто не смог причинить Тэхёну вред.       Юнги медленно кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения, смешанного с тревогой, он понимал, что отговорить Чонгука невозможно. — Тогда слушай внимательно, — произнёс он. — План простой. Ты едешь один на машине. Я сопровождаю тебя на второй — до места встречи. Как только ты окажешься у них на территории, их охрана проведёт тебя в дом. После этого я возвращаюсь на точку ожидания. Со мной будет на связи их человек, который сообщит, когда закончится встреча и ты выехал. Этот момент я уже согласовал.       Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Чонгуку. — Если что-то пойдёт не так, мы поймём это ещё на подъезде. У нас есть сигнал — только я и их связной знаем его значение. В этом случае мы сразу уходим. Без шума. Без демонстрации силы. Понял?       Чонгук молча кивнул.       На его губах мелькнула короткая, холодная улыбка. В глазах блеснуло что-то, азарт, решимость, или, может быть, отчаянная вера. Он думал о правде, которую должен узнать. О Тэхёне, о том, как будет смотреть в его глаза и снова почувствует его запах, его тепло. И о цене, которую уже подсознательно готов заплатить.       Юнги отложил папку в сторону и, чуть откинувшись в кресле, прикурил сигару. В воздухе потянуло терпким, дорогим дымом, и он заговорил спокойно, но с тем металлическим оттенком в голосе, который всегда звучал, когда дело доходило до серьёзных решений. — Тогда договорились. — Он сделал короткую затяжку и выпустил дым в сторону. — Мы согласуем маршрут, заменим твои обычные кортежи на простые машины — возможно, даже на такси. Подготовимся так, чтобы всё прошло чисто. А за рулём твоего джипа завтра будет колесить по городу Хосок. Вечером он вернётся в особняк и останется здесь, чтобы создать иллюзию, что ты всё это время был дома.       Он говорил чётко, уверенно, будто просчитывал не просто план, а хрупкий баланс между жизнью и смертью. — Ты уезжаешь, встречаешься, возвращаешься, — продолжил Юнги. — Никто не увидит.       Никто не узнает.       Чонгук молча кивнул. На мгновение он закрыл глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри. Где-то глубоко, под холодной сталью самоконтроля, звучал тихий шёпот: Это шанс. Не упусти его.       Утро следующего дня выдалось серым и пасмурным, как предвестник шторма. За тяжёлыми шторами его спальни лениво заливался рассвет. Впервые за долгое время       Чонгук не почувствовал в воздухе привычный аромат кожи, неуловимо связанный с ним, а лишь лёгкие ноты мускуса, чистые, сухие, едва различимые. Как ни странно, тревоги не было. Ни злости, ни внутреннего напряжения. Его альфа был спокоен — удивительно, неправдоподобно спокоен. Отметив про себя эти перемены, Чонгук принял душ и быстро оделся. Чёрный костюм, простая рубашка без блеска, пояс с матовой пряжкой, никаких украшений. Он смотрел на своё отражение в зеркале, словно примеряя не столько одежду, сколько роль человека, который пойдёт в логово возможного врага.       Внизу, в кабинете, его уже ждал белый чай с жасмином — привычный утренний ритуал, с которого последнее время начинался день, а сегодня, возможно, начиналась новая глава в его жизни.       Юнги появился ровно в назначенное время. Он пришёл в простом сером свитере, но с деловой собранностью в глазах. В руках папка с распечатками маршрута. — Всё готово, — сказал он тихо. — Осталось только сделать это.       День растянулся, словно натянутая струна — напряжённый, выверенный, до предела собранный. Каждое движение, каждое слово было заранее просчитано. Ошибки не должно было быть ни в чём.       Юнги составил маршрут так, что даже опытная наружка сбилась бы с пути уже на первых километрах. С самого утра они выехали из особняка на внедорожнике Чонгука и направились в офис. Там всё выглядело предельно обыденно: короткое совещание, несколько подписей, пара распоряжений.       Они встретились с Ли Джихеном и Ким Сонбоком, отдали последние указания и, сославшись на срочные личные дела, сообщили, что будут на связи, — чтобы создать иллюзию рутинного дня.       Дальше — квартира Чонгука. Хосок уже ждал их там, собранный, в чёрной ветровке и с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у тех, кто идёт в игру с высоким риском. Они ещё раз прогнали план: чётко, без эмоций. После этого Хосок переоделся в одежду Чонгука, тот же крой костюма, тот же аромат парфюма. Забрал ключи от машины, спустился на подземную парковку и, не оборачиваясь, уехал.       Юнги и Чонгук дождались, когда машина исчезнет из поля их зрения,  направились к другой машине, неприметной чёрной Audi, заранее припаркованной не далеко от входа к лифтам . Её они оставили у бизнес-центра через полчаса, где пересели в такси. Потом — ещё одно.       Маршрут петлял, ломал логику и географию, стирая все возможные следы.       Машины сменялись ещё дважды: старый седан — на серебристый хэтчбек, потом — на ничем не примечательную чёрную «Авантэ». Охрана неотступно следовала за ними, на каждом этапе свои машины поддерживали дистанцию, создавая иллюзию случайности.       Наконец, пересев в бронированный седан, к полудню они покинули Сеул и двинулись в сторону Сувона по второстепенным дорогам, обходя камеры, пробки и привычные маршруты. Ни один датчик, ни одна камера не смогли бы сопоставить эти перемещения.       Чонгук всё время молчал. Лишь однажды, когда они остановились у придорожного кафе на заправке, он спросил тихо: — У тебя есть ощущение, что мы идём по краю?       Юнги усмехнулся, протягивая Чонгуку стаканчик с американо: — Извини, у них не было чая с жасмином. И да, Гук… по краю мы уже давно ходим. Слова прозвучали спокойно, почти без эмоционально, но между строк читалось одно: «назад пути нет».       К вечеру небо затянуло свинцовыми облаками. Сувон встречал их прохладой, запахом хвои и влажного асфальта после дождя. Чем ближе они подъезжали к окраине города, тем гуще становился лес, и чище воздух. И тем ощутимее — напряжение, густое, вязкое, словно само пространство вокруг готовилось к чему-то важному.       Юнги заглушил двигатель. В машине воцарилась тишина, в которой слышно было только, как щёлкнул металл зажигалки. Он медленно выдохнул дым и повернулся к Чонгуку: — Дальше ты сам. Если всё идёт по плану — через два часа ты возвращаешься. Если встреча затянется, мне сообщат.       Чонгук кивнул, медленно, будто закрепляя решение внутри себя. Он взял дыхание под контроль — глубокий вдох, медленный выдох. Как перед прыжком в ледяную воду. — А если всё пойдёт не по плану? — спросил он негромко, не глядя в сторону друга. Юнги усмехнулся, стряхнул пепел и посмотрел на него исподлобья: — Тогда пусть они молятся, чтобы всё прошло по плану.       Дверца тихо щёлкнула, и Чонгук вышел наружу. Воздух был холодным, пах смолой и грозой.       Юнги тоже выбрался из машины и направился к припаркованной неподалёку «Хёндай». Из неё вышел человек в тёмной куртке — их связной. Юнги коротко что-то ему сказал, тот кивнул и отошёл к обочине. Через секунду Юнги сел за руль и завёл двигатель. — Едем, — негромко произнёс он в приоткрытое окно. — Ты впереди, я за тобой.       Фары мягко прорезали сгущающиеся сумерки. Две машины почти бесшумно тронулись с места, скользя по узкой дороге, уходящей в глубь соснового леса. Колёса шуршали по влажному гравию, а вокруг становилось всё темнее — словно сам лес смыкался за ними, скрывая следы и стирая дорогу назад.