Никто не узнает о том, что случилось в этом шкафу

      Ян Мо давно точил зуб на Зака. И Зак, зная об этом, ловко избегал всех его козней практически всегда, виляя кроличьим хвостом перед его волчьей мордой. Его уход из FOMO был словно бы вызовом, но Зак не любит подобного рода игры, так что часто пускает всё на самотёк. Так, если вдруг дядюшка задумывает что-то коварное и посылает к Заку своих пешек, тот зачастую даже не реагирует — в конце концов, вряд ли хоть кому-то удастся, например, обойти его многоуровневую защиту данных.       Гостблейд держал в руках чип. Этот «маленький дьявол» — как его окрестил сам Рок, — должен был незаметно стащить очень важные данные из личного планшета Зака и в онлайн-режиме передать их в руки прямо Ян Мо. «Ни в коем случае не пытаться достать их самому», «Ни при каких обстоятельствах не просматривать файлы» и прочие инструкции от крайне сердитого дяди сыпались вплоть до того, как спина Гостблейда скрылась за дверью его кабинета. Что такого важного хранил Зак, не имело особого значения для него — большие шишки разбираются со своими большими делами. Одного он не понимал.       Почему из всех героев так вышло, что именно он не был занят в этот день?       Ведь, может быть, если бы не это, он не оказался бы сейчас в такой ситуации.       Младший Джонни со вчерашнего вечера не находил себе места.       — Нет, так нельзя. Просто нельзя. Это неправильно, — он обнимал Большого Джонни, нервно постукивая по полу ногой. — Мы ведь можем просто рассказать ему, да? — подняв Большого Джонни на руки, он посмотрел на него с вопросом. Тот не был похож на источник ответов, но тоже выглядел обеспокоенно. — Нет, не можем! Пока он не знает, нам лучше вообще ничего не говорить! Он же не знает? А вдруг… вдруг он знает?.. — Младший Джонни упал на диван и с тревогой уставился в потолок. — Нет, если бы знал, я бы точно уже знал, что он знает.       Большой Джонни решительно встал всеми лапами Младшему на лицо и сердито посмотрел.       — Что? Думаешь, я всё-таки должен? Признаться?       Большой Джонни уверенно помотал головой.       — Сделать это?! Сумасшедший? Да он же не расстаётся со своим планшетом!       Большой Джонни сел и изобразил серьёзный вид.       — Полагаешь, он на совещании? То-о-очно, у него же до часу планёрка. Он их так ненавидит, что уже все уши мне прожужжал о ней, — усмехнулся он. — Постой, а если я не успею? А если он меня поймает?!       Большой Джонни принял горделивую позу и мяукнул так громко, что было слышно на весь этаж.       — Ты… правда? Ты постоишь на шухере? Ты сделаешь это, — глаза на мокром месте, — ради меня? — Большой Джонни кивнул, а затем пихнул лбом плечо Младшего Джонни. Тот, стерев подступившие слёзы счастья, вскочил. — Ладно! Убедил! Я сделаю это! — он обернулся к Большому Джонни с ухмылкой. — Мы сделаем это.       Прошлым утром Зак пригласил Джонни к себе на неформальный разговор. Обсуждали всякое: от места в десятке до видеоигр, и как раз в разговоре об одной из них зашла речь о платформерах, цель которых, видимо, довести игрока до истеричного припадка. Джонни заявил, что у него, как у крайне опытного игрока, уже практически не возникает трудностей с прохождением оных, и тогда Зак похвастался своим весьма внушительным рекордом в «I wanna be the goshy» — бесконечной игре, для прохождения обучения в которой нужно сломать пальцы. Младший Джонни позавидовал, конечно, но решительно заявил, что сможет побить этот рекорд за день, ведь и сам часами залипал в неё по молодости. Зак не поверил и взял на «слабо», Джонни повёлся.       Фатальной ошибкой было думать, что он сможет пройти хотя бы первый уровень, учитывая, что в игру он не заходил больше десяти лет. Младший Джонни потратил на него несколько часов, прерываясь на всплески агрессии, которые, безусловно, были неотъемлемой частью игрового опыта, но даже не это хуже всего. Конечно, перспектива быть поставленным на место за гордыню ему не льстила, но он как-нибудь пережил бы это; а вот то, с чем он бы не справился, и с чем ему с наибольшей вероятностью придётся столкнуться — неописуемая, невообразимая реакция Зака на то, что его сохранение с рекордным, практически сувенирно ценностным шестьсот шестьдесят шестым уровнем было кем-то по совершенной глупой и несуразной случайности… перезаписано.       Именно в этом и был план. Прийти в кабинет Зака, куда доступ героям десятки FOMO был круглосуточно беспрепятственным, найти планшет с игрой, который Заку на совещаниях чаще заменял более компактный телефон, и в кратчайшие сроки — за час в идеале — вернуть сохранение на место. Он не надеялся пройти игру — ни в коем случае он не успел бы сделать это, — но он уже прошерстил интернет в поисках различных взломов и читов и был готов справиться с задачей за весьма небольшое отведённое время.       Выглянув из-за угла, Младший Джонни разведал обстановку: коридоры пустовали, ведь большая часть сотрудников была на собрании, а те немногие, что туда не пошли, кряхтели над работой в офисе. Джонни взглянул на время — от башни до офиса FOMO он добрался быстро, но на всё про всё у него было меньше получаса, и то только в том случае, если планёрка не закончится раньше. Скрываясь за капюшоном толстовки от камер, Младший Джонни прокрался к дверям кабинета Зака. Он поставил на пол рядом со входом бумажный пакет с прорезями для глаз и кивнул Большому Джонни в последний раз, прежде чем проникнуть внутрь.       Тишина. Лёгкая прохлада из открытого окна — Зак нечасто оставлял форточку распахнутой, когда надолго уходил. Джонни вновь осмотрел кабинет в поисках планшета, брошенного на столе, полу или пуфике, но взгляд так ни за что и не зацепился. В выключенном состоянии его заметить было нелегко, но Джонни не переставал пытаться.       Перерыв весь кабинет, стараясь не шуметь особо и не разворошить вообще всё в полный беспорядок, Джонни отчаялся: похоже, Зак всё-таки взял его с собой. Затянув капюшон потуже, Джонни запаниковал. Миссия уже шла под откос. Даже если он найдёт планшет, вряд ли он успеет взломать игру и должным образом всё настроить. К тому же, так или иначе он засветился на камерах, и, когда начальство об этом прознает, к Джонни тут же возникнут вопросы.       Он схватился за голову и скривился, едва не рыдая, и с досады пнул рядом стоявший шкаф; видимо не пустой, раз раздался гулкий звук.       В дверь заскребли. Джонни встрепенулся. Это был сигнал — значит, кто-то идёт. Бедный Большой Джонни конспирировался, как мог, но уже наступающий вдоль длинного коридора Зак был словно неостановимая лавина для него. Пока он ещё пялился в телефон но как только он заметит странный пакет у входа — считай, пиши пропало.       — Чёрт. Нет, нет-нет-нет, ммм… — Джонни забегал глазами по кабинету, ища, куда спрятаться; он мог, конечно, и из окна спрыгнуть, но, вероятно, это не самая лучшая идея — выходить вот так с пятидесятого этажа.       Остановившись взглядом на шкафу, Джонни прикинул свои габариты и, решив, что спасение найдено, не отрывая глаз от входной двери распахнул его да запихнулся внутрь, перешагивая через какие-то балки и упираясь в какую-то скомканную одежду. Джонни закрыл шкаф изнутри и задержал частое дыхание, чтобы хотя бы попытаться успокоиться. Будет плохо, если его обнаружат тут, потому что он слишком громко пыхтел.       Придя в порядок достаточно, чтобы понять обстановку вокруг себя, Джонни взглянул перед собой, ожидая увидеть завал одежды или ещё какого мусора, но нашёл — ох, чёрт, — Гостблейда.       — А? — Зак оторвался от экрана и взглянул на пакет возле кабинета. Он предположил, что кто-то что-то забыл или, наоборот, специально ему оставил, а потому без сомнений заглянул внутрь. — О, это ты.       На лице Зака расцвела усталая улыбка, когда он увидел в пакете свернувшегося калачиком Большого Джонни. Тот сладко спал — или как минимум старательно делал вид.       — Что ты тут делаешь один? Где Малыш Джонни? — Зак поднял пакет и занёс его внутрь кабинета. — И почему ты… в этом? — непонимающе дёрнул он за ручку, но Большой Джонни не отвечал.       В кабинете тишина. Разве что открыта форточка, и звуки особенно громких машин доносятся с самого низу.       Младший Джонни вытаращился на Гостблейда, как на — иронично, — призрака. Гостблейд, что неудивительно, на Джонни смотрел точно так же. Места в шкафу было немного и свет сквозь прорези проникал неохотно, а потому обстановка, в которой они застряли, отдавала крайней степенью неловкости. Джонни моментально покраснел.       «Что ты тут делаешь?» — одними губами вопрошал Джонни, но Гостблейд только прихмурился, не понимая, что тот говорит. Достав телефон, он открыл приложение с заметками и предложил написать там. Так Джонни и сделал, стараясь шевелиться бесшумно в таком тесном пространстве.       Прочитав, что Джонни написал, Гостблейд забрал телефон и напечатал тоже:       «Не твоё дело», — обозначил он с серьёзным видом. Джонни возмутился и выхватил телефон обратно.       «В каком смысле не моё?!» — Джонни показал Гостблейду телефон, и тут же продолжил: «Ты что, проник в офис моего агентства и думаешь, что я ничего с этим не сделаю?!»       Гостблейд прочитал и, отведя взгляд, кивнул. Джонни чуть не зашёлся в поражённом вдохе, но вовремя вспомнил, что он тут тоже, между прочим, скрывается. Зыркнув на дверь шкафа, Джонни в сомнении сжал губы, и в это же время Гостблейд забрал телефон из его рук.       «Если хочешь что-то ему сказать — вперёд. И тогда нас обоих раскроют.»       Джонни не сразу прочитал. Он выхватил телефон из рук Гостблейда и напечатал быстро:       «Я в курсе».       Борясь с мыслью о том, как лучше поступить, он уставился на дверь. Внутреннее чувство справедливости не давало просто отсиживаться, но и оказаться пойманным тоже не хотелось. Терзаемый дилеммой, он совсем не обращал внимание на не менее важную деталь.       В каком конкретно положении они с Гостблейдом оказались.       Не то, чтобы Гостблейд на это смотрел — его тоже волновало скорее то, что сделает этот мелкий негодник, по каким-то причинам вынужденный прятаться от своего же босса с подчинённым его конкурента, но до тех пор, пока их цель скрыться от Зака совпадала — он был готов пойти на жертвы.       Например, готов был смириться с тем, что его нога располагалась у Джонни прямо между бёдер; или с тем, что Джонни фактически лежал на его груди, находясь так близко, что можно было услышать его запах. Всё это было так странно, что даже смущало Гостблейда, не привыкшего к такого рода эмоциям. Не привыкшего к эмоциям вообще, если честно.       «Ты можешь отодвинуться?»       Гостблейд печатал не так быстро, как обычно, сморщившись глядя на лежащего на нём Джонни. Увлечённый размышлениями — Зак бродил по кабинету в поисках чего-то и насвистывал мелодию, переговариваясь с Большим Джонни, — он даже не сразу посмотрел на написанное, а как посмотрел — нахмурился.       И тогда до Джонни тоже дошло.       Он уронил смущённый взгляд. Упёрся руками Гостблейду в грудь, забегал глазами туда-сюда и, неловко улыбаясь, отодвинулся, проёрзав на колене Гостблейда.       — Простите, — шепнул он очень, очень тихо, так, что за пределами шкафа его было не слышно, когда, упираясь в ногу Гостблейда, попытался отодвинуться, но заполненность и размеры шкафа не дали отстраниться больше, чем на несколько миллиметров. Гостблейд тяжело выдохнул.       «Всё нормально», — напечатал он, и Джонни нашёл в себе силы, чтобы прочитать.       — Ты не против музыки? — предложил Зак Большому Джонни, и тот, уже находясь на столе, радостно мяукнул в ответ. — Чича-а-ас, — порывшись в телефоне, Зак быстро нашёл нужную песню и включил её в колонках. Зазвучало игривое вступление. — Да где он, блин?       Услышав музыку, Джонни и Гостблейд выдохнули. Наконец-то можно не так сильно переживать, что их услышат. Облегчение, однако, длилось недолго — Джонни почти сразу же напрягся, понимая, что нога Гостблейда всё ещё упирается в него, когда тот попытался чуть сменить положение.       Джонни украдкой взглянул на Гостблейда — тот сосредоточенно всматривался в прорези в шкафу. Безусловно, он уважал его. Не только как героя — хотя, пусть их и отделяло немногим больше десяти строчек, Джонни не считал себя даже близко равным ему; гораздо больше уважения Гостблейд вызывал как личность: он был старше Джонни, опытнее в бою и явно пережил много того, о чём не любил распространяться. Миры, в которых они жили, были настолько полярными, что рядом с Гостблейдом Джонни в свои двадцать восемь чувствовал себя жалким щенком. И, пусть это чувство и строилось во многом на том, как мало Джонни знал о Гостблейде и каким загадочным тот ему казался, он бы соврал, если бы сказал, что это его в нём не привлекало.       Осторожный взгляд зацепился за хмурые брови и сощуренные глаза. Вообще-то, очень многое в Гостблейде Джонни привлекало. Молчаливый, безразличный нрав, конечно, служил той ещё помехой, чтобы узнать Гостблейда получше, но Джонни не был из тех, кто сдаётся после одной неудачи. В первую очередь это влечение было, конечно, интересом к личности Гостблейда, тогда как в физическом смысле…       В физическом смысле.       Джонни чувствует ногу Гостблейда, невзначай упирающуюся в его промежность, и молится, чтобы это как можно скорее прекратилось.       Это происходит непреднамеренно. Джонни не хотел этого. Он не жаждал и не фантазировал о Ван И в таком ключе и даже не рассчитывал однажды на какой-нибудь вечеринке в честь чего угодно в башне героев проснуться рядом с ним на чьей-нибудь двуспальной кровати полностью обнажённым и со следами чужих пальцев на бёдрах. То есть — ладно, может, он думал об этом, — но никогда он не предполагал, что что-то подобное может произойти на самом деле. То, каким себе Джонни Гостблейда в таких мыслях изображал, с настоящим он даже не сравнивал, а потому так страшно и стыдно было оказаться именно с ним именно в такой ситуации.       У Джонни ведь тело не выдержит.       Гостблейд прислушивался. Фильтруя ухом разговоры и шаги от музыки, он пытался понять, собирается ли Зак куда-нибудь уходить. На Джонни на своей ноге он внимание обращать перестал, и потому, когда, случайно двинувшись, услышал с его стороны короткий резкий вдох, даже слегка опешил. Взглянув на Джонни, он увидел перед собой необычайно беспорядочное зрелище.       На его голове был капюшон, так что Гостблейд не мог толком различить лица в темноте, но то, как были приподняты его плечи, и то, как — он чувствовал ногой, — напрягались его бёдра, пытающиеся удержать тело Джонни хотя бы в нескольких миллиметрах выше колена Гостблейда, давало вполне чёткую картину происходящего. Гостблейд шумно вдохнул — необычайно шумно для кого-то вроде него, — и поморщился. Джонни услышал это.       — Простите, — очень тихо сказал он снова, стыдливо пытаясь отодвинуться дальше. — Извините.       Этого ему только не хватало: чтобы фигура, служащая неким примером для подражания — как минимум как бойца его уважают многие, — увидела, какое влияние она оказывает на Джонни, и разочаровалась в нём окончательно. Джонни с самой первой встречи понимал, что, вероятнее всего, ничего, кроме раздражения и усталости он в Гостблейде не вызывает, но старался мыслить позитивно — мол, не так всё плохо, наверняка что-то хорошее и в их отношениях есть. Так вот, если и было — в этот день оно растаяло, как сахарная вата на языке.       Думать о Заке больше не получалось. Как бы Гостблейд ни пытался переключиться, любая мысль приводила его к тому, как Джонни старательно держится подальше от его тела и как у него это не получается. Гостблейд и сам мог подвинуться — попытаться хотя бы, — но не делал этого; во-первых, потому что это было лишним риском быть обнаруженным, особенно когда металлические детали его костюма могли брякнуть о стенки; во-вторых, потому что, как бы Джонни ни относился к этой ситуации, самому Гостблейду было, вообще-то, не очень важно. Он попросил отодвинуться, да, но он не рассчитывал, что вызовет настолько бурную реакцию.       Видя, как Джонни тяжело удерживаться на весу, Гостблейд — во имя общего блага, — раздражённо прикрывает глаза и медленным, тихим движением подняв руку, кладёт её Джонни на спину и прижимает его к себе, лишая необходимости и возможности отстраняться в настолько неустойчивое положение. Джонни от неожиданности вскинул распахнутые в неверии глаза, почувствовав на спине ладонь Гостблейда, уверенно притягивающую его ближе, пока его неловкий взгляд отведён в сторону прорези в шкафу. Они снова близко. Снова колено вынуждено быть там, где обычно быть не должно. Снова жар собственного тела сквозь толстовку встречается с грудью Гостблейда, поднимающуюся и опускающуюся в глубоком, частом дыхании. Снова мысли путаются, когда взгляд мечется по едва видным под чёлкой и маской очертаниям его лица и находит их несправедливо привлекательными.       Снова случайное трение создаёт волну удушающего жара.       — Простите! — выдаёт Джонни шёпотом, немедленно зажмурившись и рефлекторно сжав ткань на груди Гостблейда. Тот умоляюще закатывает глаза.       «Перестань. Если не хочешь, чтобы нас нашли.»       Он хмурится на Джонни требовательно. Джонни читает и, глядя жалостливо, дрожа, кивает.       Пока Гостблейд — по его мнению, — сосредоточен только на том, как бы их не заметили, Джонни к своему стыду… наслаждается. Гостблейд сам притянул его, сам оставил в этом положении, сам держит руку на его спине — его пальцы разбросаны на пояснице, — и сам просит Джонни успокоиться, пока тот вынужден мириться с коленом под своим пахом. Ноги от напряжения начинают затекать. Джонни набирается смелости, чтобы чуть сменить положение и опереться на Гостблейда сильнее. Бедро Гостблейда трётся между ног Джонни из чистой случайности, но Джонни непроизвольно издаёт короткий дрожащий выдох.       Гостблейд старается не подавать виду, но на деле напряжение копится в нём с каждой минутой, проведённой в таком положении. Он понимает, что Джонни неудобно — в разных смыслах, — и потому старается не обращать внимания на то, как он в неловкости дрожит, виновато прячет взгляд и, чёрт бы его побрал, упирается в Гостблейда руками и…       Ох.       Гостблейд в ужасе выдыхает. Это не паника — вызвать это чувство в нём способна, пожалуй, только Ноно, — но что-то, что рифмуется с нежеланием разбираться ещё и с этой проблемой. С тем, что Джонни, извиняющийся за своё существование, лёжа на Гостблейде пытается справиться не только с неловкостью, но и с чем-то твёрдым у себя в штанах.       Ещё одно движение — непреднамеренное трение. Гостблейд не думая сжимает талию Джонни сильнее и пытается сосредоточиться на том немногом, что видит из шкафа.       — Простите, пожалуйста, — бормочет Джонни и, окончательно теряя силы, чтобы бороться, просто опускает лоб на грудь Гостблейда. — Извините. Я не специально.       Гостблейд бегает глазами от прорезей к Джонни и обратно, пытаясь придумать, как бы его успокоить. Понимая, что читать он будет вряд ли, Гостблейд набирается уверенности и, убеждая себя в том, что это точно поможет, свободную руку — ту, что не держит Джонни за талию, — укладывает ему на голову и осторожно поглаживает.       Самому неловко от такого настолько, что ком в горле встаёт, тогда как Джонни — что ж, сложно сказать, помогло ли это, учитывая, что он, видимо, только сильнее напрягся. Но хотя бы замолчал.       «Что. Он. Делает.» — единственная мысль в перегревшейся голове Джонни. «Почему его рука на моей талии», «почему пальцы сжимают её», «почему он положил ладонь мне на голову и погладил, как питомца». «Почему он так спокоен». «Почему я могу просто прижаться к нему своим телом и не встретить сопротивления». Джонни поднимает взгляд на Гостблейда — такой красивый, когда смотрит на что-то снаружи, и такой ласковый, когда проводит мягко по волосам, что Джонни не видит ничего страшного в том, чтобы лечь на грудь Гостблейда щекой и податься вперёд, вновь нечаянно потеревшись о его ногу.       Он с ума сейчас сойдёт. Этот парень — нет, этот уже практически совсем взрослый мужчина, между прочим, почти прошедший третий десяток, просто напросто наглейшим образом пользуется невозможностью Гостблейда покинуть это тесное пространство! В глубоком трепещущем вдохе Гостблейд прячет и раздражение, и полную потерянность. Нельзя просто взять и оттолкнуть Джонни, нельзя даже толком положение сменить, и Гостблейду впору бы взвыть от бессилия, но он только аккуратно проводит по голове Джонни ещё раз, тепло которого так приятно ощущается в непосредственной близости просто потому что всё остальное, что окружает Гостблейда, отдаёт лишь холодом и опасностью. Гостблейд опускает взгляд на Джонни — тот лежит под его рукой и хотя бы больше не извиняется. Смягчившись, он понимает, что, похоже, рука на голове всё же помогла.       Если считать помощью то, что теперь Джонни превращает случайные соприкосновения в практически намеренные.       Гостблейд не придаёт значения, но чувствует, как пальцы Джонни боязливо опускаются ниже с его груди, доходят до боков и задерживаются там, осторожно, будто в треморе обнимая талию Гостблейда. От этих маленьких точечных касаний им обоим неловко, но оба старательно делают вид, что ничего особенного не происходит. Гостблейд находит этому оправдание, мол, Джонни так просто удобнее и устойчивее. Джонни находит объяснение тому, что Гостблейд даёт с ним это сделать, в том, что он не против.       Ведомый мыслью о том, что Гостблейд непременно даст знать, если ему что-то не понравится, Джонни чуть отстранился от его груди и аккуратно упёрся ладошками ему в живот. Снова трение, снова Джонни издаёт дрогнувший выдох. Гостблейд вынужденно проводит по талии Джонни, когда тот отстраняется так далеко, как позволяет хлам в шкафу и его положение, и лицо, красное от смущения и возбуждения, чуть приоткрывает взору Гостблейда. Его бёдра случайно-специально проезжаются по ноге Гостблейда. Его губы выпускают ещё один плотный выдох. Его нерешительный взгляд касается взгляда Гостблейда и тут же прячется за капюшоном, и это служит последней каплей.       Гостблейд понимает, что Джонни больше не случайно упирается в его ногу своим пахом и абсолютно не непреднамеренно коротко на нём двигается, создавая пресловутое трение, на которое так ругался смущённый Гостблейд. С пониманием этого — и с тем, как Джонни выгнул спину, прижимаясь грудью к Гостблейду, — первой реакцией стало желание отстраниться. Они определённо не должны это делать. Нет, это Джонни не должен этого делать, так какого чёрта он это делает? Что именно из того, что делал Гостблейд, могло навести его на мысль о том, что это подходящее место и подходящий человек для подобного рода вещей? То есть, да, он проявил некоторую инициативу, но в его действиях не было никакого умышленного подтекста! Неужели Джонни каким-то образом его там увидел?       Естественно — как будто когда-то было иначе. Понимать Гостблейда без слов он не умел, да и со словами иногда тоже, но был абсолютно уверен в обратном, когда смотрел из-под ресниц в его глубокие хмурые глаза, дёргающиеся от каждого намеренно провоцируемого трения. Сердце у Джонни колотится аж в висках. Голова одновременно и переполнена, и пуста. Мягкие, распахнутые в жажде воздуха губы блестят в слабом свете. Руки скользят Гостблейду на грудь и не получают отказа снова. Ладонь на талии двигается выше и достигает рёбер, и только в этот момент Гостблейд понимает, что совершенно никак не сможет её физически убрать.       Тогда он похлопывает пальцами по толстовке — легонько, чтобы привлечь внимание, — и Джонни вскидывает голову, ловя большими глазами напряжённый взгляд Гостблейда.       «Не надо» — читается в том, как он медленно мотает головой, не сводя с Джонни предупреждающего взгляда. Джонни, в кои-то веки поняв Гостблейда правильно, тут же опускает глаза обратно.       Укололо. Больно. Он ошибся, и осознание этой ошибки бьёт прямо в солнечное сплетение. Горевшее секунду назад тело вдруг будто обдало холодной водой. Гостблейд наблюдал за тем, как нервно отстраняется Джонни от него и как перестаёт двигаться на его ноге, пытаясь снова держаться подальше.       — Простите, — говорит он тихо. — Я больше не буду.       Гостблейд прикрывает глаза. И беззвучно ругается.       Рука притягивает Джонни ближе — сама, будто слова Джонни для Гостблейда как провокатор рефлекса. Губы поджались в тонкую линию под маской, а хмурые от досады глаза устремились вперёд. Джонни не сразу понял, почему его вдруг так резко притянули назад, а потому, полный недоумения, снова посмотрел на Гостблейда.       Тот глядел не на него — куда-то рассредоточено вперёд, — и в нём было видно смятение такое сильное, какого раньше Джонни никогда не наблюдал. Это поражало — что Гостблейда вообще можно до такого довести, — и поначалу даже растерялся, но вскоре почувствовал, с какой потребностью Гостблейд прижимает его крепче, и увидел в этом жесте вполне отчётливый посыл.       Джонни сглатывает. Он собирается с силами, чувствуя, что, если кто-то и должен что-то сделать с Ван И, то только он, и, получив мысленное одобрение от Большого Джонни, взглянул на Гостблейда снизу вверх томным, почти уверенным взглядом:       — Кхм… — издал он едва слышный звук, давая Гостблейду повод на себя посмотреть. Встретившись с его дикими зрачками, Джонни не выдержал и отвёл взгляд, чувствуя, как тлеют щёки. — О том, что тут случится… — он молится, чтобы за музыкой, доносящейся снаружи, Гостблейду было его слышно. — Никто не узнает.       Гостблейд с возмущением посмотрел на Джонни, но на этот раз немедленного желания оттолкнуть не появилось. Наоборот — чувство, будто он кусочек хлеба, на который намазывают тёплое сливочное масло, наполнило грудь. Ван И часто и глубоко задышал. Его взгляд перестал быть таким уверенным, приобретая куда больше беспорядка и неаргументированного страха перед происходящим. Джонни всё ещё просто лежал на нём, не двигаясь, но Гостблейд ощущал, как тяжело ему выносить такую близость саму по себе, в первую очередь из-за того, как непоследовательно он себя на этот счёт ощущал. Должен ли Джонни отстраниться? Да, должен, и они должны просто дождаться, когда можно будет выйти из шкафа. Хочет ли Гостблейд, чтобы Джонни отстранился и «больше не делал этого»? Одна мысль о том, что он не продолжит упираться в него своим горячим жаждущим телом, вызывает в Ван И почти что самую настоящую истерику. Он не может это контролировать. Не может сказать себе остановиться.       Он просто хочет, чтобы Джонни был так близко, как это вообще возможно, и нуждался в нём, как в глотке воздуха на дне Марианской впадины.       Джонни делает ещё одно движение бёдрами — более резкое, чем было до этого, чтобы Гостблейд сразу понял — он специально. Ван И тут же откидывает голову, чуть не стукаясь ей о стенку шкафа, и отводит то ли разгневанный, то ли растерянный взгляд; его пальцы сжимаются на рёбрах Джонни, а из-под маски исходит громкий выдох. Джонни двигается ещё раз.       Теперь делать это ощущается совсем иначе. Джонни больше не горит без задней мысли, но это не значит, что ему не приятно быть к Ван И так близко. Теперь в нём гораздо больше осознанной осторожности: он не хочет напугать Ван И, не хочет перебарщивать, но в то же время хочет показать, как может быть приятна близость с другим человеком, даже если это совсем ненадолго.       Его нога двигается между ног Ван И, и бедро упирается в его пах. Ван И немедленно смотрит туда, где Джонни к нему так прикоснулся, и в этом взгляде нет ничего хорошего — ровно до тех пор, пока Джонни не делает первое движение.       Сердитость дрогнула. Гостблейд держался за Джонни, пока тот медленно продолжал свои странные фрикции, то чуть сильнее надавливая, то чуть меняя угол. Гостблейд понимал — до собственного возбуждения ему ещё далеко, но если они не выйдут из этого шкафа ещё плюс-минус час, у Джонни будут все шансы увидеть его стояк. Гостблейд уложил руку на плече Джонни и грозно — если бы не этот румянец на видимой части его лица и беглое дыхание, — взглянул на Джонни, сглотнув. И тот вдруг остановился.       Он только что увидел нечто прекрасное. Настолько, что в переполненных желанием глазах появился восхищённый блеск. Хотелось произнести его имя. Хотелось сорвать с него маску и наброситься прямо тут, оседлать его или позволить ему оседлать себя — вообще всё равно, главное, чтобы видеть его таким.       Чтобы видеть, как стена безразличия крошится в щепки.       Сглотнув, Джонни опустил взгляд на то, что происходит с их ногами и между ними. Он легонько прикусил губу, чуть нахмурившись, и, вновь глянув на Гостблейда украдкой, одной рукой скользнул на его штаны. Не стоит.       — Извините, — говорит Джонни виновато, но Гостблейд сжимает его плечо крепче. Джонни поднимает взгляд и снова — Ван И, дрожа, медленно мотает головой, будто упрашивая: «не надо». «Не надо останавливаться.»       Джонни шумно выдыхает, умоляя себя понять Гостблейда верно, но все его сомнения мигом рассеиваются, когда, в подтверждение своих намерений, Ван И сам двигает ногой так, чтобы вызвать трение с пахом Джонни, и вновь опускается на его талию, прижимая его к себе. В эту секунду Джонни загорается снова.       — Ещё, — просит Джонни тихо, сдавливая ногу Ван И. Сосредоточившись, Ван И продолжает, пока ладони Джонни скользят выше и, проехавшись по его паху — на этот раз и правда случайно, — забирается под одежду и совсем осторожно, самыми кончиками пальцев касается низа его живота. — Кхм!       Это касание было гораздо более интимным и неожиданным для самого Джонни, чем для Ван И. Конечно, непривычно чувствовать, как кто-то касается его там, но он хотя бы не мечтал об этом несколько лет и не умолял себя не думать об этом при каждой минимальной возможности.       Зато Джонни — совсем другой разговор. Благоговение отражалось на его лице смешанное с такой степенью возбуждения, при которой достаточно будет на ухо шепнуть «кончай» — и его не станет. Гостблейд продолжил осторожно двигать ногой, даже не подозревая, какое сильное влияние оказывает на Джонни всё, что он делает и чем является. Бедный Джонни не мог собраться с мыслями, тупо пялясь на то, как его пальцы скрылись за краем одежды, и пришёл он в себя только тогда, когда понял, что, если он срочно не продолжит, его штаны будут самым постыдным образом испачканы.       Он снова перехватил ногу Ван И, на этот раз чтобы остановить. Он даже не заметил, как сильно дрожат его руки, зато Ван И это видел прекрасно и выводы делал соответствующие. Замерев, он размеренно выдохнул, стараясь сосредоточиться на чём-то кроме наверняка болезненного возбуждения Джонни, и очень кстати ему в этом помогла движущаяся выше по его телу рука.       Это близко. Даже чересчур. Обычно те, кто имел честь прикасаться к Гостблейду и тем более под одеждой очень скоро заканчивали не самым благородным образом или являлись его женой, а оттого вдвойне поразительно, как Джонни умудряется не подходить ни под одно из этих определений и всё равно иметь возможность провести по неярким кубикам пресса на животе и — более того — этим самым сделать Ван И приятно.       Он не тактильный человек. Совсем. Он не любит объятия и по возможности закрылся бы от всех в стеклянном боксе, куда пускал бы только Чжан Лань и Ноно, но то, как покрывалась мурашками его кожа, когда Джонни вёл рукой вдоль тела к самой груди, задирая его одежду и оголяя перед собой сантиметр за сантиметром, нельзя было назвать реакцией на что-то неприятное. Джонни заворожённо наблюдал это: как живот Ван И подрагивает, напрягаясь при выдохе, как открывается под чёрной тканью белое, исшрамлённое тело, и не мог поверить своим глазам — он в действительности был тем, кому можно к Ван И прикасаться.       Хотя бы сейчас. Пока они в этом клятом шкафу, о происходящем в котором никто не узнает.       Джонни убрал руку с бедра Ван И, но тот не продолжил тереться; вместо этого он следил за тем, как Джонни положил пальцы на застёжки его накидки; спрашивающий разрешения взгляд поднялся на Ван И, и тот, отведя глаза, кивнул достаточно отчётливо. Джонни чуть не сорвало крышу: Гостблейд не просто разрешил ему себя раздеть — он сделал это так небрежно, будто Джонни даже спрашивать не нужно было. Значит, он может расстегнуть накидку. Значит, он может расстегнуть и куртку под ней. Значит, он может расстегнуть… молнию на штанах?       Одежда не падает — некуда, — но ложится на кучу хлама, которым они окружены. Джонни наблюдает за тем, как на Ван И становится всё меньше тряпок, и как на теле остаётся только плотно прилегающая водолазка, и как она и без того уже вздёрнута до самой его груди жадной ладонью, и — плавится. В порыве возбуждения хочется Ван И трогать вообще везде, но Джонни только щурится в предвкушении и делает ещё одно резкое движение, проезжаясь по обтянутому тканью бедру. Он смотрит на Ван И — умоляет, — и тянется к его лицу, рукой, не занятой тем, чтобы держать его живот открытым, прикасаясь поверх маски. Ван И вновь растерян — Джонни явно понравилось уменьшать количество вещей на нём, но одно дело было раздеть, а совершенно другое — снять маску. Гостблейд носил её, как кожу, как часть лица, такую же неотъемлемую, как нос, рот или глаза, и привык к ней настолько, что снять её как что-то лишнее казалось чем-то неправильным, а потому он осторожно, стараясь не выглядеть грубым, перехватил ладонь Джонни и отвёл её в сторону, тем самым обозначая: «трогай меня, где хочешь, но это — нельзя». Джонни жалостливо проморгался, но Ван И был непреклонен — ни к чему Джонни это делать.       Нет ни единой причины, зачем ему сейчас могло понадобиться то, что под ней.       Расстроенный, но не разочарованный, Джонни опустил взгляд к шее Ван И. Водолазка скрывает её, но всё равно даёт пронаблюдать движение кадыка при сглатывании. Джонни мечтательно улыбается. Не замечающего ничего, кроме этого кусочка кожи, его рука сползает к краю горлышка, чтобы медленно опустить и дать Джонни прикоснуться к ней.       Губами.       Вау.       Ван И не реагирует на это почти никак — только чуть вскидывает брови и на секунду замирает от неожиданного тепла чужих губ и того, как беспечно это касание становится влажным. Раньше его так целовала только Чжан Лань, и мысль об этом заставляет Ван И опустить грустный взгляд в пол, но он находит внизу только яркую макушку Джонни, и на сердце вновь становится легче. Точно. Он сейчас не с ней — он в шкафу в кабинете Зака с соседом по геройской башне занимается… чем, простите?       Да не важно. Джонни делает этот открытый поцелуй чуть более требовательным, с блаженно сомкнутыми веками зарываясь в шею Ван И и оставляя мокрый след языком, раскрывая себе больше пространства одной рукой, поднимаясь по груди выше второй и прижимаясь к бедру Ван И плавно и крепко. Судорожный выдох преследует резкий вдох, и Джонни дуреет, слыша едва уловимый запах Ван И так сильно, и не сдерживает себя перед порывом вцепиться в нежную кожу на пульсе острыми клыками.       Ван И выдыхает. В груди сдавливает. Он прикрывает глаза, даёт Джонни больше пространства и чувствует себя в этот момент так, будто всё происходящее — абсолютно правильно. Джонни и должен быть тут, целовать и кусать его шею, просить большего небрежным трением паха о ногу, получать больше — в тёплом объятии водя руками по спине Ван И. Ладонь снова ложится на его затылок, поглаживая, и Джонни это, похоже, нравится. До такой степени нравится, что Ван И слышит под ухом жалостливый, тихий стон.       Нога Джонни толкается между ног Ван И, его тело прижимается к Ван И ещё ближе, а губы под самым ухом шепчут:       — Вы очень… — пальцы вжимаются в кожу на спине; в голове Джонни двести разных способов назвать Ван И, но он выбирает наименее настораживающий: — Приятный.       Ван И не двигается секунду. Джонни не знает его реакцию, но он снова кладёт губы на мягкую кожу и снова целует. В воздухе висит невысказанное: «Я Вас хочу.»       В крошечном сомнении Джонни останавливается. Собственное возбуждение уже причиняет боль. Он может сколько угодно тереться причинным местом о Ван И, но в конечном итоге так он делает себе только хуже. Почти в отчаянии, он готов смириться с тем, что будет единственным, кто хочет чего-то большего, но вдруг — ладонь Ван И перемещается ниже, оглаживая его спину медленно, ровно, терпеливо добирается до поясницы Джонни.       Ван И не отдаёт себе отчёт. Не в полной мере. Он не следует «инстинктам» и не ведом одним лишь необузданным желанием, но он чувствует горячие губы на шее и хочет, чтобы их обладатель был у него в руках. Он хочет прикасаться к Джонни, потому что он может это сделать и потому что снова чувствует, что так правильно. А ещё — потому что руки Джонни давно потеряли берега, и Ван И не собирается быть единственным, кто всё ещё пытается думать о каждом своём действии.       Тонкие пальцы поддевают толстовку и забираются под резинку домашних штанов всего на фалангу.       В воздухе висит невысказанное: «Я тоже хочу тебя.»       Джонни подрывается, чувствуя, как ладонь скользит ниже, и Гостблейд, обнимая его талию, тянется быть где-то над ним. В помутневших от желания глазах читается удивление — Ван И сам захотел быть ближе, даже настолько ближе, что теперь между ними буквально нет места, и Джонни, не ожидавший такой инициативы, вдруг ощутил себя маленьким загнанным в угол щенком перед огромным злобным хищником.       Боже, да это же его мечта.       Чуть не заверещав в предвкушении, Джонни выгнулся, давая Ван И трогать себя, как тому захочется, и в обязательном порядке прижимаясь к нему, ловя каждую возможность вдохнуть им и только им. Пальцы надавили на обтянутую боксерами ягодицу, притягивая Джонни, и тому пришлось вжаться зубами в плечо Ван И, чтобы не взвыть. «Трогай меня» — его тело просило безмолвно. «Пользуйся мной. Наслаждайся» — умоляло оно в каждом подрагивании, и Ван И отвечал на каждую просьбу, сжимая, надавливая и двигая ногой точно так, чтобы вырывать из груди Джонни жалкие тихие стоны.       «Музыка такая громкая, что снаружи ничего не слышно» — оправдывал себя Гостблейд, намеренно задевая ту точку на пояснице, из-за которой Джонни податливо скулил. «Он издаёт звуки, но они терпимые,» — убеждал он свой разум, когда темп трения стал быстрее, и Джонни с нуждой держаться за что-то уткнулся ему в плечо. «Они не раздражают», — понимал он, прикрывая глаза и прислушиваясь к тому, как Джонни реагирует на него.       С таким удовольствием. Трепетом. Почти что любовью.       Сейчас он не против. Быть тем, к кому Джонни чувствует это. Ему незнакомо чувство влюблённости — он всем сердцем полюбил единожды и больше ни к кому не испытывал ничего подобного. Было бы проблемой, если бы для Джонни он был предметом такой же всеобъемлющей и искренней любви, но он точно знает, что не является им. Поэтому нет ничего страшного в том, чтобы почесать его немного дурное желание мимолётной близости. Сделать ему приятно. Увидеть, как ему приятно.       Гостблейд отстраняется ненадолго — его нога также прекращает движение, — и Джонни, почувствовав это, напрягся. Испугавшись, что это всё, он поднял на Ван И мокрые глаза, и так и замер, наблюдая.       Как золотая маска идёт к чёрту.       Господи боже мой, какой же он красивый.       Джонни в этот миг так перегревается, что приходится уронить лоб на грудь Ван И и очень шумно, очень глубоко вздохнуть. Ван И на это смотрит снисходительно — это не в его штанах сейчас до боли тесно, — а затем с полным уверенности видом опустился к его уху и, нарочито медленно разомкнув губы, бесшумно обхватил ими и поцеловал мочку.       Это больно. От этого сводит скулы, слёзы на глаза наворачиваются и хочется кричать во весь голос, но ему нельзя. То, как жар внизу живота сжигает его изнутри, доводит до безумия. Джонни дрожит весь, держась за Ван И как за единственное, что должно ему помочь, но он совсем не помогает — делает только хуже. Это невозможно стерпеть. Этому можно только подчиниться.       — Пожалуйста, — Джонни скулит тихонько, и губы Ван И опускаются к его шее. Он сдаётся. Идея, казавшаяся безумной, теперь видится единственным спасением. — Мне… — Ван и оставляет мокрый след на его коже, — мне можно?..       И словно в качестве разрешения, нога Гостблейда делает резкое движение вверх, создавая особенно сильное трение. Джонни почти взвыл, закатив глаза.       Найдя в себе силы, Джонни рывком отстранился. Его дыхание — частое и глубокое, его тело — раскалённая галька. Он смог поднять на Ван И глаза и, столкнувшись с его абсолютно доминирующим, словно даже холодным видом, с дрожью выдохнул. Если бы за ним была кровать, он бы отдался ему прямо сейчас, откинувшись назад и позволяя делать с собой всё-всё-всё. Но, даже несмотря на то, что они вместо этого в долбанном шкафу, Джонни чувствует себя достаточно раскрепощённым, чтобы показать Ван И, как сильно он его хочет.       Собственная рука потянулась вниз. Ван И откинулся, давая Джонни больше пространства и обнаруживая, что с его ракурса зрелище это будет крайне смущающее. Ему, впрочем, уже всё равно — смотреть на разваливающегося Джонни уже достаточно, а тот собирается ещё и…       О господи. Он ведь в самом деле на глазах у Ван И собирается подрочить.       Джонни задрал толстовку. Гостблейд сосредоточенно проследил за тем, как открылась полоска его живота, прежде чем дрожащие пальцы попытались развязать резинку штанов. Не получалось. Музыка заглушила короткое ругательство. Джонни уже был сам не свой.       Тонкие пальцы Ван И легли на попытку Джонни справится с собственными штанами и потянули за ниточки бантика, будто распаковывали подарок. От этой пришедшей в голову ассоциации волна возбуждения мигом снова прошлась по Джонни.       Закончив, Гостблейд не убрал руку далеко — оставил её на шее Джонни, давая почувствовать холод своих ладоней его разгорячённому телу. От контраста Джонни чуть не хныкнул во весь голос, но смог себя сдержать, сильно закусив губу.       Не медля больше ни секунды, Джонни скользнул в штаны, но как только прикоснулся к себе — оказался будто пронизан внезапной волной осознания. Он трогает себя перед Гостблейдом. Он трогает себя перед Ван И. Джонни снова посмотрел на него с надеждой, что увидит что-то, что успокоит его, и — он не ошибся.       Ван И держит свою ладонь на его шее и изучающе смотрит из-под ресниц. Его губы в спокойствии сомкнуты. Он выглядит таким сдержанным и в то же время таким расслабленным, что полностью противоположно тому, каким бардаком чувствует себя и является Джонни. Но именно в этом понимающем и разрешающем спокойствии Джонни находит утешение.       — Вы… хотите смотреть?..       Джонни не знает, что в голове у Ван И. Джонни не знает, как и зачем совладать с собой, когда Ван И в тихом спокойствии утвердительно моргает. Джонни рушится, когда под этим лёгким, но пристальным взглядом, прошедшем от его больших глаз вниз, до спрятавшейся в штанах руки, он делает первое движение. Он закрывает глаза, потому что справиться с тем, что на него смотрят самые красивые в мире глаза, пока он делает с собой самую грязную вещь из когда-либо сделанных перед кем-то, буквально невозможно.       «Смотрит». Джонни вздрагивает всем телом. «Он смотрит». Рука движется медленно, растирая смазку. «Он на меня сейчас смотрит». Зажмуришись, Джонни пытается спрятать лицо в рукаве толстовки, но это не имеет для Ван И значения, потому что он — в самом деле, смотрит. Наблюдает за тем, как под одеждой Джонни трогает себя, как его тело изгибается, как его бёдра продолжают настойчиво тереться о ногу, и понимает, что ему недостаточно. Он не хочет просто смотреть, как Джонни делает себе хорошо — он хочет наблюдать и участвовать в этом, а для этого нужно как минимум видеть, что конкретно он с собой делает. Именно с этой целью его пальцы тянутся к резинке штанов Джонни.       Он чувствует и не может не ускорить темп. Он на Ван И до сих пор не смотрит, но ощущает, как воздух прикасается к плоти, когда резинка штанов и нижнего белья приспускается, намеренно неторопливо постепенно открывая вид на то, как ладонь обхватывает твёрдый, истекающий смазкой член. Рука стыдливо замирает на головке, и Джонни напрягается весь, прикусывая пальцы, пока в голове в колокола бьёт мысль, что Гостблейд и правда здесь и он в самом деле видит и хочет видеть, как Джонни себя удовлетворяет. Медленно, ладонь двигается снова. Скользит поступательными движениями по смазанной коже, издавая тихие, хлюпающие звуки. Гостблейд не отрывает глаз от того, как член Джонни дёргается от возбуждения, от того, как предэякулят выступает на головке, и, конечно, от того, как, постанывая в ладонь, Джонни массирует нежную кожу на верхушке, размазывая смазку и вызывая у себя полные восторга судороги. Когда возбуждение становится таким сильным, что перекрывает любые здравые мысли, Джонни смыкает у самой уздечки пальцы в кольцо и раскрывает глаза, без капли рассудка смотря на Ван И.       И зачем-то — чёрт его знает, зачем, — он вопросительно наклоняет голову, строя бровки домиком.       Джонни «приглашает» его.       Ван И удостоверяется — действительно ли ему можно, — и, получив нетерпеливо подавшиеся навстречу бёдра, тянется холодными подушечками к горячей плоти. У Джонни перехватывает дыхание — снова контраст, и снова это мучительно-приятное промедление. Ван И никогда не мастурбировал парням, а потому сверяет каждый свой шаг с реакцией Джонни: гладит головку — плечи поджались; обхватывает ладонью — громкий вдох носом сквозь одежду; несмелое движение — спина изогнулась, и бёдра вновь дёрнулись вперёд. Ван И держал руку достаточно твёрдо, чтобы Джонни мог просто опереться на него и двигаться сам, используя ладонь Ван И, перепачканную в естественной смазке. Дышать не ртом становилось невозможно. Джонни толкался в приятную гладкую ладонь, позволяя слюне бесконтрольно капать с распахнутых губ. Он самозабвенно смотрел на то, что они с Гостблейдом делают, и таял от осознания происходящего только сильнее. Подняв рассредоточенный взгляд на Ван И, он сглотнул, толкнувшись сильнее и наблюдая за тем, как мужчина, ради которого он в любой позе готов сделать что угодно, с умиротворённым удовольствием смотрит на то, как Джонни трахает его ладонь.       «Хороший мальчик» — он хочет услышать, но вместо этого получает молчаливое поглаживание ладонью головки. Этого достаточно — это даже лучше, ведь это способ Ван И сказать ему то, что нельзя выразить словами. Темп ускоряется — Ван И удерживает бёдра Джонни, больше не давая ему двигаться, и сам точными, ритмичными движениями продолжает стимуляцию. Джонни плавит и мозг, и тело — от того, что его трогает именно Ван И, от длительной однотонной стимуляции, не дающей передышки, от пошлости каждой составляющей ситуации, начиная со звуков и заканчивая ореолом запретности. Ему душно и тесно. Ему хорошо. Ему так хорошо никогда не было.       Мокрая, горячая головка получает ещё несколько тугих поглаживаний. Джонни всхлипывает, понимая, что сейчас всё, что у него есть, принадлежат Ван И. Он запрокидывает голову, закрывая рот ладонью, и сосредотачиваясь на быстром трении, на приятной прохладе на влажной коже и запахе Ван И, без предупреждения изливается в чужую ладонь, в судороге выгибаясь перед Ван И да сдерживая полный удовольствия стон в недрах лёгких.       По виску стекает слеза. Хмурые глаза крепко закрыты. Бёдра толкаются от волнами наступающего оргазма в предусмотрительно остающуюся на месте ладонь. Семя стекает по ещё твёрдому члену, пачкает резинку штанов. Джонни не дышит несколько секунд. А, когда вдыхает, — воздух скрепит в гортани. Голова балластом накреняется, упираясь лбом в грудь Ван И. Нужно время, чтобы прийти в себя и снова смочь посмотреть Гостблейду в глаза. Прямо сейчас он не готов.       Бережно рука Ван И отнимается; в кармане накидки находятся салфетки — конечно, он ведь чёртов убийца, как же он без салфеток. Вытеревшись, он бесшумно приводит себя и Джонни в порядок так, будто и не дрочил ему только что — стараясь как можно меньше его тревожить, он натягивает обратно водолазку, поправляет Джонни штаны и укладывает его на своей груди в той же позе, что и в самом начале. Всё ещё горячая голова Джонни лежит на нём виском, и Ван И поглаживает её, глядя в прорези на дверце в надежде, что в ближайшее время Зак всё-таки куда-нибудь денется из этого кабинета.       Глянув на Джонни снова, он нашёл на себе только вымотанного донельзя, доведённого до пика удовольствия самым нечестным образом мальчишку, всего на несколько ближайших часов переставшего его раздражать — и то большую часть только из-за того, что будет валяться без сил на что-либо вообще. Почему же часов? Потому что сраный Зак на своём сраном пуфике, похоже, решил пересказать Большому Джонни всю историю становления FOMO. Блеск.       Джонни не шевелился. Не имел сил и желания — в особенности после того, как бережно с ним обошёлся Гостблейд. Признаться, он совсем не ожидал ни того, что произойдёт, ни того, как Ван И поведёт себя после. У него не было сил думать об этом много, так что он остановился на мысли о том, что Гостблейд, наверное, просто очень хороший и добрый человек. Неважно, что он убивает людей и имеет образ безжалостного одиночки, ведь Джонни-то знает — и с этой мыслью блаженно улыбается на его груди, — его настоящего.

***

      — Большой Джонни, я урежу тебе зарплату, если ты не найдёшь мой планшет, — говорил Зак, поднимая пуфики. Большой Джонни прыгал с места на место, то и дело лбом стукаясь во входную дверь. — Что такое? Хочешь погулять? А где твой папа? — он посмотрел на Большого Джонни хмуро, и тот расстроенно сел возле двери. Зак растрогался. — Вот блин, прости меня. Не хотел тебя обижать, малыш, — Зак взял Большого Джонни на руки, и в этот же момент его телефон брякнул. Обратив на это внимание, Зак принял звонок. — Что такое?       — Сэр, приносим извинения, но, кажется, камеры в Вашем кабинете нуждаются в техобслуживании, — зазвучал голос в трубке. — Вы не могли бы подойти в смотровую? Тут есть, на что взглянуть.       — Сейчас буду, — Зак сбросил звонок. — Эх, ты! — Подняв Большого Джонни к потолку, Зак взглянул на него с усталой улыбкой. — Хотел погулять? Пошли, погуляем.       И наконец-то, спустя четыре часа безвылазного торчания в кабинете, покинул его.       Несколько секунд спустя, удостоверившись, что снаружи никого нет, дверь шкафа распахнулась, и из неё вывалились гурьбой два задыхающихся тела. Джонни свалился на четвереньки, в одышке склонившись к земле. Гостблейд упёрся в колени, натягивая лениво одежду и жадно хватая воздух губами.       — ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ. — Джонни упал на ковёр и развернулся к потолку звёздочкой. — Ещё раз! Ещё хоть один чёртов раз я сделаю что-то такое! — пригрозил он небу пальцем.       Гостблейд надел маску и осмотрелся. Вернувшись к шкафу, он достал из него планшет. Джонни проследил за этим.       — О, так вот же он! — он даже по привычке оглянулся, чтобы поделиться радостью с Большим Джонни. — Я, вообще, за ним пришёл, — Джонни порылся в карманах в поисках чипа. — Ой. А где?       Гостблейд брезгливо взглянул на неряшливого Джонни, который, конечно, что-то потерял, и потянулся в свой карман. Он не успел ничего сделать — Джонни своим появлением прервал его миссию, — и планировал уйти, только завершив задание, но внезапное осознание остановило его: «маленького дьявола» в кармане не оказалось.       Гостблейд рванул обратно в шкаф. Копошащийся Джонни имел честь наблюдать его торчащий оттуда покрытый плащом зад. С любопытством он заглянул в шкаф тоже, но Гостблейд очень резво оттуда вынырнул, взглядом настоящего маньяка пялясь на крошечный чип.       — Стой, а тебе он зачем? — Джонни непонимающе взглянул на Гостблейда, но тот, очевидно, не отвечал. Не обращая на Джонни ровно никакого внимания, он уселся на пол и с сосредоточенным видом принялся разбираться в гаджете.       С интересом Джонни вертелся вокруг, пока Гостблейд рыскал по папкам. Найдя нужные файлы, он прикрепил чип к планшету, и на экране появилась установочная полоса. Она была малость неинформативна — указывала только на проценты завершённой загрузки. Джонни пялился на экран с видом крайнего недоумения вплоть до момента, когда на экране показались гордые сто процентов и радостная надпись «Завершено!». От позитивной энергии этого оповещения Джонни вскинул руки:       — Ура-а-а! — если бы Гостблейд умел улыбаться, он бы улыбнулся. — Ты что, только что взломал сверхсекретные базы FOMO?       Гостблейд отметил жестом сомнение, вытащив чип и убрав его в карман за пазухой, откуда он никуда не должен деться. Встав с пола, он передал планшет Джонни — кажется, тому он тоже нужен был, — и подошёл к окну.       — Уже уходишь? — Джонни подорвался, глядя, как Гостблейд открывает окно. Тот не ответил. — Таким способом? — Джонни с сомнением посмотрел вниз — туда, где путались улочки и разбросались кубики крыш. Окно распахнулось.       Сев на край, Гостблейд схватился за края карниза с внешней стороны стены и огляделся: вечерело, да и на такой высоте его и без того было бы трудно заметить. Тогда, бросив на прощание Джонни острый взгляд, Гостблейд спрыгнул. Не ожидавший, Джонни высунулся из окна вполтуловища, но, как оказалось, испуг был напрасным. Воспользовавшись встроенным в перчатки механизмом скалолазания, названное дядюшкой «Сапсановой лапой» — конечно, этот мужик был подкован в дурацких пафосных названиях, — Гостблейд за минуту без труда преодолел пятьдесят этажей и едва различимой точкой скрылся где-то в тени внизу.       Джонни уставился в темноту ещё ненадолго. Он мечтательно улыбнулся. С Ван И всё будет хорошо.       Вспомнив про собственную задачу, Джонни ещё раз прошёлся по карманам, но магическим образом чип там не материализовался. Тогда, вспомнив, что обронить он его в самом деле мог только там, Джонни тоже заглянул в шкаф и, к своему удивлению, лишь немного покопошившись нашёл его. Радости его не было предела. Подключив чип к планшету, Джонни с довольным видом принялся исполнять свой план.

***

      Зак глядел на Джонни с непривычно деловым выражением лица — так он выглядел, когда был чем-то разочарован. Джонни стоял перед ним, пряча стыдливый взгляд и обнимая сына. Зак вскинул бровь:       — Ну, и к чему всё это было? — махнул он рукой на кабинет.       — Я всё объясню, — поспешил он.       — Нет, ты же понимаешь, что мог мне просто сказать? — перебил его Зак, накренившись на пуфике. Джонни занервничал. — Оно того не стоило. Вот, ну, вообще, — Зак помахал перед собой планшетом. Джонни зажмурился:       — Извините! — выпалил он, сдавливая Большого Джонни, как плюшевую игрушку; тот икнул. — Я больше так никогда не сделаю! Я был уверен, что это важно для Вас! Мне жаль! Простите, пожалуйста! — протараторил он, пока его глаза наливались слезами.       — Простите? — возмутился Зак, поражённый. — Ты просишь прощения за это? — Удостоверился Зак. — Малыш Джонни, я боюсь, «простите» — это немного не то слово.       Зак отпружинил от пуфика и, перекатившись с пятки на носок, залез в планшет.       — Конечно, можно было и не взламывать систему видеонаблюдения на всём этаже и использовать конспирацию получше пакета из магазина продуктов, — он кликал по папкам на экране, но Джонни едва ли что-то понимал, — и, как бы, я, конечно, должен тебя за это отчитать, но «простите»? — Зак обошёл Джонни и повесил руку тому на плечо, показывая ему экран с изображением того, что он точно не должен был видеть. — Скорее уж «с днём рождения, босс».       На планшете красовались фотографии Рока в латексном костюме кролика — с ушками, хвостиком и очень сексуально обтянутой дедовской задницей. Джонни впервые почувствовал острое желание использовать миксер в отношении своих глаз.       — Боже! — Зак вскинул руки, улыбаясь в самом деле истерично. — Я уж думал, что папку шестьсот шестьдесят шесть не взломать! Ты настоящий гений, Малыш Джонни! — восхитился им Зак. Джонни нервно дёрнул уголком губ.       В голове сложился пазл.       — Не будь ты героем, я бы незамедлительно нанял тебя на должность ведущего программиста, — Зак снова упал на пуфик и чуть ли не пуская слюни принялся пролистывать фотографии. — Эх, жаль, такой талант пропадает…       Большой Джонни радостно запрыгал по Младшему, чувствуя, что они только что избежали какой-то большой взбучки. До сих пор не отойдя от увиденного, Джонни невидящим взглядом смотрел в пустоту и мог только представить, к каким последствиям могло привести это недоразумение. Впрочем, даже если его всё-таки и ждёт взбучка, то явно не сейчас.       Джонни не помнил, как оказался на своём этаже в башне. Мысли о случившемся отпустили его сильно позже — когда он обнаружил себя стоящим у холодильника, предупреждающего резким сигналом о том, что дверца открыта уже больше тридцати минут. Джонни проморгался: несколько питьевых йогуртов, сэндвич и коробка мюслей. Джонни достал всё.       Рок в баннисьюте — это, конечно, то ещё зрелище, и Джонни наверняка ещё немало кошмаров приснится на этот счёт, но, говоря о том, что на самом деле оказало на Джонни влияние сегодня, игнорировать слона в комнате просто невозможно.       Гостблейд подрочил ему.       Джонни взвизгнул, вздрагивая так, что столик, на который он бросил все продукты, задребезжал, ударившись об его коленки. Гостблейд! Подрочил ему! Помастурбировал! Потрогал его в таком месте, куда обычно другим людям лезть нельзя! Если это, конечно, не врачи или полицейские… Твою мать! Гостблейд видел его член!       — Вомфой Вомми! Эфо фафаффрофа! — забивал он рот сэндвичем. — Фы фамимаэф? ФЫ ФА МИ МА ЭФ?! — истерил он. Большой Джонни уплетал мюсли, как кошачий корм.— Вовэ… — Младший Джонни поник. — Во-о-о-овэ-э-э фво мве вевавь… — упал он лбом на руки, даже не стараясь прожевать сэндвич.       Он был растерян.       Да, он помнил, что сказал, что никто не должен узнать о том, что случилось в том шкафу, но как вообще можно держать язык за зубами после того, как самый желанный человек в жизни позволил произойти с ним такой близости, да ещё и, похоже, получил от процесса удовольствие, хотя даже не был тем, кто кончил? Как смотреть ему после такого в глаза? Как оставаться с ним наедине?! Как?! КАК?!       — Я умираю, — определил Младший Джонни, откидываясь на спинку дивана. — Большой Джонни, тащи планшет, буду писать завещание.       — Мяу! — согласился Большой Джонни и убежал за планшетом. Младший Джонни попытался расслабиться. Вот напишет завещание — можно будет умирать, а пока надо попытаться прийти в себя.       Задумчивый взгляд остановился на потухшей потолочной лампе. Надо было заземлиться и отвлечься. Подумать о чём-то, что никак не связано ни с Гостблейдом, ни со шкафами, ни с Роком в эротических нарядах. Например, о том, как выглядит его совершенно белый потолок. Или о том, как гудит работающая приставка. Или о том, как Большой Джонни шебуршит в хламе. Или о том, как система безопасности оповещает о прибытии посетителя на этаж…       Джонни размыкает сонливые глаза.       «У вас посетитель» — предупреждает доброжелательный женский голос. Джонни насторожился — час поздний, неужто Циан или Квин заскочили побеседовать на ночь глядя? Большой Джонни уже стоял у дверей. Младший, отряхивая крошки с толстовки, недоверчиво поплёлся ко входу.       За порогом был Гостблейд.       Младший Джонни опешил. Встал, как вкопанный, и целых полминуты не мог решить, что делать. Открыть дверь? Притвориться, что ещё не дома? Спросить, что нужно, и пустить в зависимости от ответа?.. Нет! Стоп! Всё! Хватит думать! Наверняка это вообще никак не касается случившегося. У Гостблейда была какая-то миссия сегодня, так? Может, дело в ней? Да. Скорее всего. Вероятно, так и есть. Надо впустить его и вести себя непринуждённо. Как обычно. Приветливо, шумно, с задором. Как Джонни умеет.       Он видит, как Гостблейд потирает шею и осматривается, и, понимая, что держит над кнопкой «впустить» палец уже больше минуты, нажимает на неё.       Дверь открывается.       Перед ним — в гражданском, нет, даже домашнем, — на миг застигнутый врасплох Гостблейд. Стоит. Смотрит с рукой на шее на Джонни сверху вниз пристально, будто в ожидании чего-то. Джонни тоже стоит и тоже смотрит — наверх, хлопая ресницами, с колотящимся в груди сердцем. Свет в лифте, в котором стоит Гостблейд, неярко рассеивается в тёмную комнату этажа, оставляя лицо Джонни в полумраке. Гостблейд убирает руку с шеи и смотрит в пол, будто подбирая слова, и в этот миг Джонни отчётливо понимает.       Ван И пришёл не ради миссии.       Ноги движутся сами. Руки сами тянутся к лицу Гостблейда, обнимая его ласково и притягивая к себе. Джонни прикрывает глаза и в нежном, шёлковом движении опускает лицо Ван И к себе, целуя.

***

      Ближе к ночи Зак решил проверить, не блефовал ли Джонни, заверяя, что ему по зубам побить рекорд Зака. Открыв игру и зайдя в папку сохранений, Зак с некоторой задержкой ощутил, как сердце камнем рухнуло в груди.       Вот она. Вот она — плата. Плата за счастье. Ничего в мире не бывает просто так. Бесплатный сыр — только в мышеловке, и Зак попался в свою. Всё, что ему теперь оставалось — топить горе в семигиговом архиве самых откровенных фотографий главы MG.       И как же поразительно было, что в то же самое время Ян Мо всё никак не мог понять, зачем ему заархивированные шестьсот шестьдесят шесть уровней какой-то «I wanna be the goshy» в хранилище самых секретных файлов компании.