Плач

      Я никогда ни о чём не прошу, но перед тобой падаю на колени, не разбивая их о землю лишь благодаря пышным юбкам. И молю, молю лишь об одном — закончить это мучение.       Ты смотришь на меня сверху, словно это ты, а не я, не мой муж управляешь империей. Смотришь несколько долгих вечностей, а после опускаешься передо мной на одно колено. И даже так смотришься всё так же властно, когда обхватываешь мою голову холодными руками, когда наклоняешься, когда целуешь... В лоб. От того, как этого мало, как это не то, мне хочется выть.       За спиной у меня гроб сына, невыносимое чувство вины и страшно всёпрощающий супруг, а перед застлаными слезами глазами — ты. Такой же, как на протяжении многих лет, не изменившийся ни на мгновение. Чёрный принц, который одним касанием может забрать жизнь, но сейчас почему-то медлит.       Издеваешься, понимаю, глядя в бездонные глаза. С такого ракурса они напоминают гладь замёрзшего озера.       — Пожалуйста.       У меня срывается голос. Я никогда ни о чём не прошу, но сейчас и тебя — молю. Потому что именно этого ты и хочешь.       И одного слова тебе хватает. Ты смотришь на меня не отрываясь, мучительно неторопливо наклоняешься вновь — и целуешь. В висок. А потом чуть ниже в щёку. И ниже. С каждым движением — ближе к губам. Я закрываю глаза и жду.       Ты медлишь, и в голове моей начинают без перебоя метаться мысли. Вдруг вспоминаю о стоящем так близко холодном гробу. Я так хотела свободы, но цена её — вон там лежит безмолвно, забрав жизнь у самого себя и всякое желание существовать — у меня. От твоих касаний вдруг становится противно. Ведь так же ты касался его и именно ты виной тому, что мне так не хочется жить.       Но я потерплю, мне не важно, это же всего мгновение. Потерплю, чтобы избавиться от этого кошмара. Я так устала, давай же, быстрее...       — Нет.       Только когда в сознании бьющимся стеклом звучит твой голос, понимаю, что шептала это наяву. Я испуганно открываю глаза. Ты близко, так близко, что, если бы дышал, я бы чувствовала это губами. От такого желанного освобождения отделяет пара сантиметров. Так мало — и так много. Всего лишь податься вперёд, всего лишь...       — Ты не желаешь смерти. — Голос бьёт плетью, ты смотришь не удивлённо, но раздражённо, и холод у меня по коже бежит уже не от касаний.       Ты медленно отпускаешь меня и выпрямляешься, и я впервые по-настоящему боюсь — не тебя, но того, что ты уйдёшь, сейчас, когда я больше всего в тебе нуждаюсь. Подаюсь вперёд, тянусь за тобой, цепляюсь за ноги, готовясь молить вновь, ведь это невыносимо, невыносимо, невыносимо!.. Но ты грубо отталкиваешь меня — и отступаешь так, как отступают от грязи на дороге.       — Ты просто не хочешь жить. — Говоришь совершенно ровно, но на лице дёргаются мышцы и я вижу не больше, не меньше — презрение. — И это не устраивает уже меня.       Ты разворачиваешься, а у меня в груди что-то обрывается снова. Я тянусь к тебе, но не достаю, падаю вперёд. Ладони бьются о землю, и я хочу хотя бы позвать, но голос отнимается. А ты уходишь, уходишь так стремительно, что почти можно сказать — растворяешься. К горлу подступают новые рыдания.       Я никогда ни о чём не прошу. Но если бы ты дал мне хоть шанс сейчас, я бы разразилась унизительными мольбами.