Сладость или гадость

У меня ушло целых пять секунд на то, чтобы осознать, что происходит, потому что я едва могу хоть что-то воспринимать, кроме веса своего члена в руке. Я резко открываю глаза, поворачиваюсь и вижу Мейсона через стеклянную дверь душевой, его янтарные глаза переводят взгляд с халата на полу на меня. Мой член пульсирует, несмотря на то, что я чувствую себя застывшим на месте. Какая-то часть меня думает, что, может, он просто зашел сюда отлить, но когда я вижу, как он небрежно снимает футболку, затем брюки, оставляя их поверх халата на полу, я не могу отрицать, что каждая клеточка моего тела воспряла от восторга. Меня окутывает тепло, и я знаю, что это не только из-за насадки для душа или самой воды. Я медленно выдыхаю, проводя пальцем по своей головке, и не отрываю от него взгляда, пока он неторопливо пересекает небольшое пространство, открывая стеклянную дверь. Вблизи, когда свет падает на него сзади, он выглядит как настоящий дьявол: соблазнительный и чертовски божественный. – Я думал, ты занят десертом, – говорю я, и в моем голосе нет и намека на то, как сильно я нервничаю из-за его близости. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на его член, который, я знаю, выставлен на всеобщее обозрение. Я не хочу, чтобы он думал, что со мной так легко, но правда в том, что... Я опускаю взгляд без особого сопротивления. – Да, – говорит он хриплым от вожделения голосом, закрывая дверь. Он делает шаг ближе ко мне, что заставляет меня отступить на шаг, хотя я не чувствую себя неловко. На самом деле, все как раз наоборот. Мой член пульсирует в руке, когда я смотрю на него. Прошлой ночью я не разглядел его как следует, потому что было темно, но по тому, как он заполнил мою ладонь, я понял, что он был довольно крупным, и мое суждение было более чем верным. От его толстого, твердого члена, выставленного передо мной напоказ, у меня слюнки текут, а мой собственный член пульсирует, когда в голову приходят совершенно неуместные мысли. Если безумие – это часть проклятия, то у меня могут быть проблемы. Я ударяюсь спиной о кафельную стену, боковые брызги бьют в нас обоих, как камикадзе в фонтанах дождя. Меня никогда раньше не прижимали спиной к гребаной стене, и я знаю, что должен быть обеспокоен — даже встревожен не на шутку. Но я ничуть не смущаюсь, и уж точно не когда Мейсон протягивает руку, упираясь ладонью в плитку рядом с моим плечом. Его взгляд умоляет меня. – Я не большой поклонник яблок, но... – Мейсон замолкает на полуслове. Его янтарные глаза, полные огня, отливают золотом, что заставляет меня вспомнить дедушкины истории. Из всех, что он мне рассказывал, мне всегда больше всего нравилась та часть, где все мои предки находили свои сокровища. Я всегда думал, что это золото, потому что десятилетний ребенок не может подумать, что сокровище означает что-то еще. Я всегда представлял, что, может быть, вырасту и найду какое-нибудь легендарное сокровище, какой-нибудь пиратский сундук, полный золота и драгоценных камней, или что-то в этом роде - как будто именно это было моим наследием как Галлахера, а не превращение в гребаную тыкву. Когда я смотрю в глаза Мейсону, что-то щелкает. Я словно понимаю, что этот мужчина – мое сокровище, даже если в этом нет ни капли смысла. – Но что, Мейсон? – Мой голос понижается на октаву, а взгляд падает на его идеальные губы. Я с трудом делаю вдох, когда чувствую его руку на своей. Я позволяю ему оттолкнуть мою руку, наслаждаясь теплом его ладони, обхватывающей мой член. – Я всегда больше любил тыквы. Мои губы растягиваются в озорной улыбке, когда я кладу руку ему на бедро. Он не делает ни малейшего движения, чтобы оттолкнуть меня. Вместо этого он сжимает мой член, медленно двигая рукой, точно так же, как я делал с ним прошлой ночью. – Ты же не серьезно, – насмехаюсь я, приподнимая подбородок и толкаясь в его руку. У меня кружится голова, и я не хочу, чтобы он останавливался, но он останавливается. И на мгновение мне кажется, что он вот-вот поймет, что происходит, и все пойдет прахом, но нет. Вместо этого Мейсон опускается на колени и берет мой член в свой рот, отчего из моего горла вырывается удивленный возглас. Давненько никто не прикасался ртом к моему члену, но, вашу ж мать! Я закрываю глаза, и все мое тело напрягается, словно он контролирует каждый нерв, каждую клеточку моего тела. Его руки скользят вверх по моим бедрам, и я протягиваю одну руку, чтобы опереться о стену. Вместо этого я натыкаюсь на мягкие влажные волосы. Мне приятно ощущать их между пальцами, так что я не сопротивляюсь. – М-м-м, – бормочет он, заглатывая мой член, его язык кружит вокруг него, прежде чем проникнуть в мою щель. Одной рукой он обхватывает мои яйца, а другой сжимает мою задницу, притягивая меня ближе, глубже, пока я не упираюсь в его горло. – О, черт, – ругаюсь я, мое удовольствие растет, когда возвращается знакомое ощущение липкой теплоты и кашицы. Такое чувство, что в любую минуту я могу разлететься на миллион крошечных кусочков. Инстинкт берет верх, когда я толкаюсь бедрами вперед, вызывая глубокий стон у мужчины, в горле которого находится мой член. Настоящий заклинатель тыкв, серьезно… – Мейсон, – я пытаюсь говорить связно, но мне трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме того факта, что я чувствую, что могу кончить в любую секунду. Его ногти впиваются в мою задницу, и он заглатывает мой член целиком, так что мои глаза едва могут оставаться открытыми, а ноги, кажется, вот-вот подкосятся. Моя хватка на его волосах усиливается, когда я кончаю со стоном, в котором слышны напряжение и эйфория, потому что я остро осознаю, что никто и никогда так приятно не сосал мой гребаный член. Мне хочется кричать, когда я упираюсь свободной рукой в кафельную стену. Я кончаю — сильно. Так сильно, что, кажется, у меня под веками появляются синяки, но Мейсон просто продолжает сосать, доя меня, словно я его любимый десерт. – М-м-м, – стонет он, облизывая меня языком и сжимая мою задницу, проглатывая каждую гребаную каплю. Мне немного неловко, что спермы довольно много, намного больше, чем обычно. Когда я возвращаюсь на землю, вода уже остыла. Мейсон встает, вытирая рот тыльной стороной ладони, и улыбка на его лице становится поистине произведением искусства. Возможно, я целую его, потому что он чертовски идеален. А, может, потому, что я никогда в жизни не чувствовал себя так восхитительно. В любом случае, я не сопротивляюсь тому, что кажется таким правильным. Я притягиваю его к себе, прижимаясь губами к его губам. Когда мой язык касается его, все, что я чувствую, – это сладость тыквенных специй, и я снова таю.