Если я уйду — ты найдёшь меня?

      Энид, тяжело дыша, смотрела на него с яростью и непониманием. Что он несет? Какая точка? Она и есть зверь! Это ее форма, ее сила, ее проклятие!       — Ищи! — он придавил сильнее, заставив взвыть от боли. — Глубоко внутри. Не инстинкт, не ярость. То, что делает тебя слабой. То, чего боится зверь. Твою человечность. Вернись к ней. Сейчас!       Она снова попыталась вырваться, отчаянно, с паническим ужасом. Мысль о том, чтобы добровольно отказаться от своей силы, от этой брони, когда Уэнсдей ранена, была абсурдной, безумной!       — Или ты думаешь, что сейчас сможешь ей помочь? — его голос прозвучал с ледяной насмешкой. — Ты только порвешь ее на клочья, когда попытаешься поднять. Ты — угроза для нее в этой форме. Вернись, или она умрет из-за тебя.       Последние слова прозвучали как приговор. Они вонзились в Энид острее когтей кугуара. Угроза для Уэнсдей. Та самая мысль, что таилась в глубине ее сознания. Ее сопротивление ослабло. Отчаяние сменилось холодным, всепоглощающим страхом. Не за себя. За нее.       — Ищи точку, — уже без злости, почти настойчиво повторил кугуар. — И вернись. Ради нее.       Энид закрыла глаза, перестав бороться. Внутри бушевала война страшнее любой физической схватки. Зверь внутри выл в ужасе, цепляясь за свою форму, за свою мощь. Но поверх этого вопля звучал тихий, ясный голос разума, повторяющий: Уэнсдей. Уэнсдей. Уэнсдей.       Она заставила себя забыть о боли, о тяжести, придавливающей ее.              «Найди точку. Где ты — это ты».       Школьный стадион. Закат. Она, десятилетняя, стоит на краю поля, где ее семья, ее стая, легко и грациозно переходят из одной формы в другую, шутя, играя в догонялки. Их смех звучит музыкой, к которой у нее нет слуха. Она пытается. Сжимает кулаки, до боли впивается ногтями в ладони, пытаясь вызвать ту перемену, которая для них так же естественна, как дыхание. Ничего. Только дрожь в коленях и горький привкус стыда.       — Не заставляй себя, Энни, — говорит мать, ее голос звучит устало, а не утешительно. — Может, твоя природа… иная.       — Иная? — фыркает брат, уже дважды сменивший облик на волка и человека. — Она просто сломанная. Бесполезная.       Она не сломанная. Она — пустота. Место, где должен быть зверь, но есть только тишина. Их взгляды — не ненависть, а что-то похуже: разочарование. Невозможность дать ей то, что дано им от рождения. Их поддержка заключалась в молчаливом принятии ее неполноценности. Они никогда не понимали, каково это — быть изгоем в собственной стае.              Эта память жгла изнутри больнее когтей кугуара.       — Нет… — звериное горло не предназначено для человеческой речи, но хриплое «нет» прорывается сквозь отчаянный рык.       — Это — твоя правда, — голос кугуара над ней прозвучал твердо, но без прежней насмешки. Он чувствовал смятение ее духа. — Ты убежала в зверя, когда он наконец явился, как в крепость. Но та девушка… она полюбила не зверя. Она полюбила тебя. Ключ — не в отвержении, а в той, что через него прошла. Вернись к ней.              Его слова падали, как камни, в болото ее памяти, вытаскивая наружу самое больное. Но теперь, под прицелом необходимости спасти Уэнсдей, эта боль приобрела новый смысл. Она была не слабостью. Она была ее уникальным, человеческим опытом.              Энид перестала сопротивляться памяти. Она позволила себе ощутить тот старый стыд, ту боль одиночества. И странным образом, принятие этой боли стало началом превращения. Зверь внутри, чувствуя, как она обращается не к ярости, а к уязвимости, отступил с тихим скулящим воем.       Ее тело начало меняться. Кости заныли по-другому, не так, как в бою, а с глубокой, почти духовной болью перестройки. Густая шерсть начала таять, словно снег под солнцем, обнажая бледную кожу. Лапы вытягивались в руки, когти втягивались.       Через несколько мгновений под лапами кугуара лежала уже не серебристая волчица, а юная девушка с короткими растрепанными волосами, вся в синяках и кровоподтеках. Она дышала прерывисто, по-человечески, и слезы, которых не могла пролить волчица, текли по ее щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Она открыла глаза.              Кугуар медленно ослабил хватку, отступив на шаг. Его гибридная форма тоже начала таять, но процесс был другим — более плавным и контролируемым. Уходила звериная шерсть, обнажая смуглую кожу. Черты лица становились четкими, но не теряли остроты: высокие скулы, тонкий нос, пронзительные глаза, в которых горел холодный, оценивающий огонь. Длинные темные волосы, заплетенные в тугие косы, падали на плечи. Теперь перед Энид стояла женщина. Суровая, бескомпромиссная, со шрамом через бровь, который лишь подчеркивал ее нечеловеческую элегантность. Она была высока, жилиста, и в ее позе читалась не просто сила, а уверенность хищника.             — Вот и все, — произнесла она, и ее голос, низкий и хриплый, звучал уже не как угроза, а как констатация факта. — Теперь ты можешь ей помочь. Как человек.       Энид лежала на снегу, дрожа всем телом. Холод обжигал оголенную кожу куда сильнее, чем в шкуре зверя. Каждая рана горела огнем, а мышцы ныли от нечеловеческого напряжения. Она попыталась подняться на локти, но тело не слушалось, предательски слабое.       Женщина-кугуар наблюдала за ней с невозмутимым, почти отстраненным видом.       — Двигайся, щенок, — ее голос по-прежнему звучал жестко, но теперь в нем слышались нотки чего-то похожего на... нет, не на сочувствие. На опыт. — Лежать здесь — значит замерзнуть насмерть. Твоя человеческая форма хрупка.       — Уэнсдей... — прошептала Энид, с трудом поворачивая голову. — Она...       Энид стиснула зубы и, превозмогая боль и головокружение, медленно, мучительно поднялась на ноги. Колени подкашивались. Она стояла, пошатываясь, чувствуя себя новорожденным олененком на льду.       Кугуар фыркнула, но в ее глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.       — Иди. Сделай то, ради чего вернулась.       Энид сделала первый шаг, потом второй. Каждый шаг отзывался болью во всем теле. Она шла, не глядя на кугуар, вся ее воля была сосредоточена на том, чтобы добраться до Уэнсдей.       — Кто... кто ты? — выдохнула она, не оборачиваясь.       — Тот, кто спас тебя от тебя же самой, — последовал уклончивый ответ. — И, возможно, спас твою пташку. Пока что. Этого достаточно.       Энид не стала настаивать. Сейчас это не имело значения. Она, спотыкаясь, шла через снег, и с каждым шагом ее человеческое сердце билось все тревожнее. Что, если она опоздала?       Она увидела их. Вещь отчаянно суетился: его пальцы то прижимались к шее Уэнсдей, то счищали налипший лед с век, то щипали ее за нос и уши. Он обернулся на звук шагов, и его пальцы дернулись в быстром, отрывистом жесте — смесь отчаяния и надежды. Энид рухнула на колени рядом с Уэнсдей, забыв о собственной боли. Она протянула дрожащую руку и коснулась ее щеки. Кожа была ледяной.       — Уэнсдей? — ее голос сорвался на шепот.       Глаза Уэнсдей приоткрылись. Взгляд был мутным, неосознанным, но он был направлен на Энид.              — Энни...       Это имя, произнесенное всегда отстраненной Уэнсдей Аддамс, сработало сильнее любого эликсира. Энид Синклер вздрогнула, ее глаза распахнулись от изумления.       — Я здесь, — выдохнула Энид, ее голос дрожал, но был наполнен такой нежностью, которой она сама от себя не ожидала. Она бережно, но крепко обняла Уэнсдей, чувствуя, как та слабо прижимается к ее груди, ища тепла. На мгновение мир сузился до них двоих — до хрупкого человеческого тепла посреди ледяной пустоши.              Но адреналин, подпитанный этим чудом, быстро иссяк. Тело, доведенное до предела трансформацией, боем и шоком, не выдержало. Облегчение стало последней каплей. Обняв Уэнсдей, Энид закрыла глаза, и ее тело обмякло, потеряв последние силы. Она отключилась, так и не разжав объятий.       Женщина-кугуар, наблюдавшая за этой сценой с каменным лицом, тяжело выдохнула. В ее глазах мелькнуло что-то усталое, почти раздраженное.              — Прекрасно, — пробормотала она себе под нос. — Вместо одного полумертвого котенка — два. Идиллический конец.