Часть 7
17 ноября 2025 г., 18:00
Энид, дрожа, поднималась из снега, уже не зная, идет ли она вперед или просто падает. Вчерашнее безумие сбило ее не только с толку, но и окончательно запутало внутренний компас, который до этого уверенно вел вперед.
Волчица втянула морозный воздух — утро после бури было мертвым. Лес стоял в тяжелом молчании: ни звука, кроме скрипа снега под лапами и редкого шума упавшей снежной шапки. Лишь слабый ветерок иногда приносил обрывки чужих запахов. Снег блестел кристалликами льда, и каждое дыхание вырывалось облаком пара. Внезапно шерсть на загривке встала дыбом: кто-то рядом. Такой же, как она… и все же не она. Синклер мгновенно замерла и прижалась к земле, укрытой снегом, пытаясь слиться с белизной.
Впереди появилась фигура в темной одежде — высокая, гибкая, движущаяся с неестественной, почти бесшумной скоростью. Снег не хрустел под ее ногами, а словно рассыпался — и от этого призрачного звука у Энид снова поднялась шерсть. Незнакомец был похож на человека, но воздух вокруг него пах иначе — слишком по-звериному, слишком чуждо для человека.
Незнакомец остановился, оглядываясь, словно что-то вынюхивая. Затем он плавно двинулся к сугробам, наметенным у скальной полки, и начал методично их обследовать: обошел кругом, а потом резко прыгнул вперед, подобно лисе, охотящейся на мышь под снегом, поднимая фонтан снежной крупы.
Убедившись, что незнакомец занят, Энид начала пятиться, держа вес на полусогнутых лапах. Но тот, словно учуяв движение, резко обернулся.
— Отойди, — прорычал голос. Слова звучали как человеческие, но в них дребезжало низкое, животное эхо. — Не вмешивайся.
Энид не сразу поняла, что отшатнулась. И тут до нее донесся знакомый запах — едва уловимый, но не иллюзорный. Синклер рванулась вперед — и снова замерла. Взгляд незнакомца вонзился в нее: хищный, настороженный, до боли знакомый. От этого взгляда внутри отзывался ее зверь, а человеческий разум кричал об опасности.
Мир перевернулся.
— Она не твоя, — прогудел голос, и незнакомец полностью развернулся к ней, приняв позу хищника: корпус подан вперед, плечи напряжены, пальцы согнуты, будто готовые выпустить когти. — Не приближайся.
И запах… Запах был смесью пота, пыли, трав и дикого зверя, похожего на того, что жил и в ней. Но в нем не было смятения Энид — только уверенная, первобытная ярость, охраняющая свою добычу. Этой добычей была Уэнсдей. И в этом Синклер была уверена так же твердо, как в том, что солнце всходит на востоке.
Энид издала низкий, предупреждающий рык, который шел из самой глубины груди. Она сделала шаг вперед, лапы глубоко провалились в снег. Мышцы дрожали от напряжения, от борьбы с инстинктом, приказывающим немедленно рвать глотку сопернику.
— Повторяю, отойди, — голос незнакомца стал уже не просто голосом, а чистым рычанием, за которым зверь готов был вырваться наружу. — Ты не знаешь, с чем связываешься.
Внезапно тело Уэнсдей на снегу шевельнулось. Ее пальцы едва заметно сжали горсть снега. Крошечный, почти незаметный знак жизни. Взгляд незнакомца на секунду метнулся к Уэнсдей — и этого мгновения нехватки внимания хватило.
Энид рванулась с места. Не на него, а в сторону, пытаясь обойти, чтобы оказаться ближе к Уэнсдей. Это не был ясный план — это был порыв.
***
Уэнсдей пришла в сознание так же внезапно, как провалилась в него — волной ледяной боли и оглушающей слабости. Мир возвращался к ней рывками: сначала — давящая тяжесть на груди, будто ее похоронили заживо. Потом — холод, пронизывающий до костей. И наконец — звуки. Приглушенные, но оттого еще более зловещие. Низкое рычание. Слова, произнесенные хриплым голосом, в которых сквозила угроза: «Она не твоя. Не приближайся». Разум, обычно ясный и холодный, как лезвие ножа, был похож на разбитое зеркало. В нем отражались обрывки последних воспоминаний: как она, решив, что буря идет на убыль, выбралась из временного укрытия. Как снежная стена обрушилась на нее, закрутив в белом хаосе. Как отчаянно, с единственной мыслью «Найти Энид», цеплялась за сознание, пока тьма не поглотила ее окончательно. И теперь эти голоса, этот рык… Было ли это продолжением бреда? Агонизирующим мозгом, проецирующим единственное, что имело значение? Она попыталась открыть глаза, но слипшиеся от льда ресницы не поддались. Попыталась пошевелиться — тело не слушалось, отвечая пронзительной болью в ребрах. Ей удалось пошевелить рукой, но она не была уверена, что это не иллюзия. Ее губы, побелевшие от холода, дрогнули. Воздуха не хватало, чтобы издать звук. Но она заставила их шевельнуться, выталкивая из себя единственное слово, которое имело значение. Имя, бывшее и клятвой, и молитвой. — Энид…***
Фигура незнакомца замерла. И в тишине, последовавшей за шепотом Уэнсдей, прозвучал хриплый, полный невероятного удивления вопрос: — Энид? Это было не просто повторение. В голосе звучало узнавание. Словно незнакомец знала это имя. Словно она сама была той, кого искал. Но у Энид не оставалось времени на раздумья. Ее инстинкты, обостренные подтверждением, что Уэнсдей жива, уже привели ее в движение. С низким, яростным рыком она бросилась вперед. Вместо контратаки незнакомец резко отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от когтей. В его движениях была невероятная скорость и плавность, но теперь в них появилась новая цель — не просто защищаться, а маневрировать. Снова маневр: на этот раз уводя атаку Энид подальше от Уэнсдей. Энид, ослепленная яростью, отметила это на периферии сознания. Ее звериный ум зафиксировал: угроза отступает, уводя ее от раненой. Это было логично. Этот незнакомец не хотел причинять вред Уэнсдей. Этот факт проскользнул в мозг как холодная данность, не растопив лед ярости, но уже изменив геометрию боя. И тогда начало происходить нечто. Незнакомец затрясся в странной судороге. Это было не просто уклонение — противник менялся на ходу, сбрасывая одежду. Походка из ловкой и человеческой стала тяжелой, клонящейся вперед, походкой хищника. Он все еще отступал, заманивая Энид в чащу, но с каждым шагом все меньше походил на человека и все больше — на нечто иное, могучее и пугающее. Энид преследовала его, и ее разум продолжал механически складывать факты: знает ее имя, защищает Уэнсдей, превращается в зверя. Загадка, а не враг. Но враг, пока он стоит на пути между ней и той, кого она должна спасти. Ее тактика была прямолинейной и мощной, как и подобает волку: броситься, повалить, вцепиться в горло. Но ее противник был иным. Не волком, как привыкла Энид, а большой кошкой. Оборотень-кугуар не принимал лобовую атаку. Он уворачивался с кошачьей грацией, его движения были не силовыми, а точными и молниеносными. Энид никогда не встречала такого. Волки сражались за доминирование; их схватки — испытание силы. Это же… это был бой с тенью. Она сделала мощный рывок, но кугуар не отпрыгнул назад, а резко шагнул в сторону, и ее собственный импульс понес ее мимо. В тот же миг она почувствовала острую, жгучую боль в боку — его коготь, длинный и острый как бритва, скользнул по шкуре, разрезая мех и плоть. Она взвыла от боли и ярости, развернулась, но он был уже не там. Он двигался по кругу, низко пригнувшись, его глаза в темноте горели холодным зеленым светом. Он не рычал, как она. Он шипел, и этот звук был куда зловещее. Энид снова атаковала, пытаясь предугадать его движение. Но кугуар использовал рельеф: оттолкнулся от ствола замерзшего дерева, совершил невероятный прыжок почти над ее головой и снова оставил на ее спине кровавую полосу. Схватка шла не в ее пользу. Она была сильнее, массивнее. Но он был быстрее, хитрее и обладал незнакомым ей боевым стилем. Каждая ее атака заканчивалась пустотой и новой раной. Он изматывал ее, словно играл. Энид, тяжело дыша, с кровью, капающей на снег, впервые за этот бой почувствовала холодную искру страха. Она не могла победить его. Не так. Энид выдохлась. Ее могучие лапы подкашивались, а глубокие царапины на боку и спине жгли огнем. Ярость, питавшая ее, иссякла, сменившись животной усталостью и отчаянием. Она попыталась сделать еще один рывок, но ее движения стали медленными, предсказуемыми. Кугуар использовал это с безжалостной эффективностью. Он не стал наносить новый удар. Вместо этого он совершил стремительный бросок, врезался в нее всем телом и, используя ее же инерцию, с силой пригнул к земле. Энид с громким хрустом снега и хриплым выдохом рухнула на бок. Прежде чем она опомнилась, он оказался на ней, его лапы с острыми когтями придавили ее плечи к земле. Его вес, меньший, но сконцентрированный, не оставлял шансов на освобождение. Она рычала, пыталась вырваться, но силы были на исходе. И тогда с телом кугуара произошла перемена. Его звериные черты поплыли, как отражение в воде. Морда укоротилась, уши сместились, шерсть отступила, обнажив участки кожи. Он не стал полностью человеком — это была гибридная, переходная форма, но ее было достаточно, чтобы из пасти, усеянной острыми зубами, вырвался хриплый, но членораздельный голос. — Успокойся, щенок, — прошипел он, и его дыхание било ей в морду. — Борьба окончена. Слушай. Энид в ответ лишь оскалилась, из последних сил пытаясь высвободить шею. — Хочешь спасти свою черную пташку? — его слова заставили ее замереть. — Тогда найди ее. Ту точку, где ты еще человек. Не волк. Не зверь. Ту самую первую память, где ты — это ты.
