Если я уйду — ты найдёшь меня?

      — Уэнсдей Аддамс, — раздался в трубке голос Агнес, — если ты думаешь, что я когда-либо в жизни переживала нечто более унизительное, чем то, как твоя мать вытряхивала мою душу, как мелочь из кошелька, то ты ошибаешься! Это был худший день в моей жизни. Я до сих пор чувствую, как она её гладила утюгом. Я не в восторге.       И после паузы деловито добавила:              — Когда будет следующий раз?              Уэнсдей почти улыбнулась.       Их разговор состоялся вечером, спустя несколько дней после пробуждения в горной хижине. Молчаливый здоровенный курьер, больше похожий на родственника Ларча, доставил большой ящик с открыткой, на которой была изображена мексиканская Санта Муэрта, и короткой припиской: «Развлекайся. Целуем, мама и папа». Уэнсдей пришлось повозиться с посылкой: гвозди забивал явно Пагсли, а обрешётку подбирал Фестер. Доски были в сплошных занозах и подозрительных бурых пятнах. Разобравшись с ними при помощи топора, Аддамс занялась разбором «подарков», в числе которых был спутниковый телефон с заботливо записанными номерами, включая Агнес.

***

      Прошло десять дней. Суровый ритм жизни в каменном убежище стал чем-то вроде новой реальности. Утро начиналось с щупалец холода, проникавших под одеяло, и резкого голоса Ланы, будившего Энид на тренировку.       Это были выматывающие испытания на выносливость и силу. Каждый день Энид возвращалась с запавшими глазами, в синяках и ссадинах, но с новым огнем внутри — огнем обретенного контроля. Она еле дотягивала до ужина, а после падала без сил.       И ночь. Ночь стала для них обоих островком странного, вымученного покоя. Спать приходилось вместе — другого выбора не было. Низкая кровать-топчан была единственным местом, где можно было лежать, а дров Лана приносила ровно столько, чтобы поддерживать в комнате температуру, при которой не замерзала вода.              Сначала это было неловко. Первое время Энид старалась лежать неподвижно и как можно дальше, боясь своим прикосновением нарушить невидимые границы Уэнсдей. А Уэнсдей лежала на спине, словно деревянная, глядя в потолок. Но холод — великий уравнитель.       Энид, изможденная тренировками инстинктивно искала источник тепла. А Уэнсдей, к собственному удивлению, не только не испытывала дискомфорта, но и находила в этом свойственную ей практичную пользу. Во-первых, было действительно теплее. Во-вторых, она обнаружила, что когда Энид уходила на сутки с Ланой вглубь леса, она плохо спала. Постоянная температура в постели была не та, а беспокойный, пустой холод мешал концентрации. Присутствие Энид стало чем-то вроде живого, дышащего одеяла, которое к тому же пахло хвоей и снегом — запахом, который Уэнсдей теперь ассоциировала не с опасностью, а … своим. Теперь они спали в обнимку.       Однажды ночью Уэнсдей проснулась от того, что Энид ворочалась и тихо стонала во сне, её мышцы подергивались от остаточного напряжения. Не думая, почти на автомате, Уэнсдей положила руку ей на спину и провела ладонью от лопаток к пояснице одним плавным, успокаивающим движением. Энид вздохнула глубже и затихла. Уэнсдей замерла, осознав свой жест. Это не было запланировано. Это было… инстинктивно, как расчехлить лезвие перед боем. Она не убрала руку, позволив ей лежать на теплой спине Энид, и снова уснула.

***

      Вместе с очередной порцией данных — Агнес была незаменима — пришла посылка от семьи: сменная одежда, тёплое бельё, набор хирургических инструментов и странного вида складные щупы для Уэнсдей.       А ещё — деревянный бочонок с выдержанным токайским вином. Без намёка на шутку или подвох. Просто качественное, дорогое вино. Первая часть долга.       Лана, приняв бочонок, лишь кивнула с одобрением.       — Мортиша помнит о хорошем вкусе. Это обнадёживает.              Она откупорила его в тот же вечер и налила по небольшой порции всем троим — себе, Уэнсдей и Энид. Вещь получил каплю, которую он с любопытством растер ее между пальцев.       — За успех нашего… предприятия, — произнесла Лана с лёгкой иронией, поднимая кружку.       Энид, распробовав напиток, с удивлением обнаружила, что после почти двух недель изнурительных тренировок и спаррингов с женщиной-кугуар это простое человеческое действие — сидеть за столом и пить вино — кажется самым невероятным чудом. Она посмотрела на Уэнсдей, которая держала кружку с присущей ей элегантностью, и почувствовала тот самый странный трепет, который теперь возникал всё чаще.

***

      Вечером того же дня они сидели у камина. Энид, уставшая, но довольная после удачного дня, вязала носки из грубой шерсти, которым Лана ее научила — «чтобы руки не забывали мелкую моторику». Уэнсдей изучала карты шахт.       — Агнес жива? — спросила Энид, не отрываясь от петли.       — Более чем. И, кажется, получила от нашего исчезновения немалое удовольствие.       Энид улыбнулась.       — А вино... настоящее?       — Да, — ответила Уэнсдей. — Это значит, что они считают ситуацию серьезной. И доверяют нашей хозяйке.       Она посмотрела на Энид, на огонь, отражавшийся в ее глазах, на сосредоточенное выражение лица. Что-то щемящее и непривычно теплое шевельнулось в груди Уэнсдей. Нежность была иррациональной и неэффективной эмоцией. Но наблюдать, как кто-то, кого ты считал потерянным, обретает почву под ногами… В этом был свой холодный, железный смысл.       — Лана говорит, у тебя прогресс, — произнесла Уэнсдей, возвращаясь к картам.       Энид взглянула на нее, и в ее глазах вспыхнула искорка гордости.       — Да. Сегодня... я почувствовала его. Зверя. Не как бурю, а как новую часть себя. Как дополнительную руку. Ненадолго. Но это было... иначе.              — Хорошо, — коротко сказала Уэнсдей, и для Энид это прозвучало как высшая похвала. Они молча сидели еще некоторое время, слушая, как завывает ветер снаружи. Но внутри, в этом тесном каменном доме, было тепло. И это тепло исходило не только от огня.