Первосвященник.

      Сто лет. Для вечности – миг. Для Карлайла Вольтури – срок, за который все осколки его прежнего «я» окончательно растворились в новой, безупречной реальности. Реальности по имени Джаспер.       Спальня в башне Вольтерры была погружена в полумрак. Тяжелые шторы надежно скрывали комнату от навязчивых лучей итальянского солнца. В центре огромной кровати, свернувшись калачиком, спал Джаспер. Его тело, всегда стройное и смертоносно-изящное, изменила беременность – живот заметно округлился, скрывая под собой не одного, а трех мальчиков. Чье вампирское существование было чудом, дарованным Древом Жизни, источником силы и жизни оборотней Форкса, благодаря договору между Вольтури и племенем: Вольтури предоставляли деньги и защиту, а оборотни – преданность и возможность продолжения рода.       Сзади, крепко прижимаясь всем телом к Джасперу, одной рукой обхватив его живот, а другой сплетя пальцы с пальцами мужа, лежал, сам Карлайл. На их безымянных пальцах, в тусклом свете ночника, мерцали парные обручальные кольца из черного вулканического стекла, инкрустированного крошечными рубинами – в цвет их глаз.       Карлайл притянул Джаспера еще ближе, беззвучно вдыхая его запах – уникальный аромат, напоминающий кожу, полынь и грозу, а с беременностью к нему добавилась новая, молочно-сладкая нота. Его пальцы нежно скользнули по огромному животу, почувствовав шевеление малышей внутри. Их сыновья. Умиротворение длилось лишь мгновение. Быстрый взгляд на часы на прикроватной тумбе – время кормления.       Карлайл начал будить Джаспера с бесконечной нежностью. Он с особой любовью и осторожностью гладил его по волосам, кончиками пальцев водил по скулам, по линии челюсти.       Джаспер сморщился, не открывая глаз, его голос был хриплым от сна: «Ммм… что такое?»       «Дорогой,» – прошептал Карлайл, его губы коснулись мочки уха Джаспера. «Нужно поесть. Ради себя. Ради наших малышей. Ради меня.»       Карлайл мягко направил голову Джаспера к своей шее. Джаспер безошибочно нашел знакомую точку, вонзил клыки и начал пить. Глубоко, жадно, но с доверчивой покорностью. Карлайл придерживал его, одной рукой поддерживая голову, другой не отпуская живот, чувствуя, как сила его крови питает не только мужа, но и их нерожденных сыновей.       Насытившись, Джаспер отстранился, чмокнув губами с довольным звуком, и мгновенно погрузился обратно в сон. Карлайл аккуратно уложил его голову на подушку, поправил одеяло, поцеловал в лоб. Взгляд на часы – задержаться нельзя. Обязанности Вольтури ждали.       ***       Тронный зал Вольтури встречал его ледяным молчанием.       Холод. Мрамор. Величие, давящее своей древней тяжестью. Карлайл Вольтури, облаченный в черное – от шелковой рубашки до длинного сюртука, сидел на месте Аро, в середине, на одном из трех главных тронов. Его глаза, теперь постоянно кроваво-красные, бесстрастно скользили по бесконечным свиткам докладов. Раздражение, холодное и острое, как лезвие, копилось в нем. Он был далеко от своего мужа, от своих детей, а этот бюрократический ад казался бесконечным: медицинские эксперименты, отчеты о новых территориях, анализ угроз… И в самом конце списка – суд. Четырех ничтожных бродяг, пойманных на границе владений Вольтури.       Скорее закончить это все и вернуться. Мысль о Джаспере, о его тепле, гнала Карлайла вперед. Он подписывал приказы, отдавал распоряжения слугам ледяным, лишенным интонации голосом. Его аура – некогда теплая и целительная – теперь была глыбой вечного льда, заставляющей даже стражей Вольтури съеживаться.       Двери тронного зала распахнулись. Конвоиры ввели четверых пленников. Карлайл поднял взгляд. Перед ним стояли Эсми, Розали, Эмметт и Эдвард. Выглядели они ужасно – изможденные, в лохмотьях, с глазами, полными вековой тоски и новой, животной надежды при виде… него.       Старший конвоир склонился: «Господин Карлайл. Эти четверо проникли на наши земли. Вынюхивали, расспрашивали местных… О вас. О господине Джаспере.»       Четверо Каленов застыли, вглядываясь в того, кто когда-то был их мужем, отцом, главой семьи. Они увидели незнакомца. Черные одежды. Красные, лишенные всякого тепла глаза. Лицо – прекрасная, но безжизненная маска. И лишь в глубине этих алых очей мерцала искра – не доброты, а того самого безумия, что поглотило доктора Калена целиком.       Эдвард сделал шаг вперед, его голос дрожал: «Карлайл… мы… мы искали тебя… все эти годы…»       Карлайл не дал ему договорить. Его голос, холодный и четкий, как удар ножом о мрамор, разрезал тишину: «Они бесполезны. И в будущем могут доставить проблемы. Поэтому лучший вариант – сжечь. Ясно?»       Конвоир вытянулся: «Так точно, господин Карлайл! Будет исполнено!»       Раздался вопль. Нечеловеческий крик Эсми, смешанный с рыком Эмметта и проклятиями Розали. Эдвард просто смотрел на Карлайла, его золотые глаза были пусты, как будто душа в нем умерла окончательно.       «Карлайл! НЕТ! Пожалуйста! Мы твоя семья!» – закричала Эсми, пытаясь вырваться и достучаться до него.       Конвоиры грубо схватили их, потащили к выходу, к кострам, что всегда горели в подземельях Вольтерры для особо дерзких нарушителей. Крики, плач, мольбы – все слилось в один жуткий гул.       Карлайл оставался неподвижным на троне. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни тени сомнения, жалости. Он смотрел в пустоту перед собой, словно крики доносились с другого конца вселенной. Когда двери захлопнулись, заглушив последние вопли, он повернулся к стоявшему рядом секретарю.       «Это все на сегодня?»       «Так точно, господин Карлайл.»       Карлайл встал. Не попрощавшись, не оглянувшись, он вышел из тронного зала. Его шаги были быстрыми, целеустремленными – только одна цель имела значение.       В коридоре он столкнулся с Аро. Владыка Вольтури шел в сопровождении свиты, его обычно игривое лицо было задумчивым.       «Карлайл,» – вежливо кивнул Аро.       «Аро,» – Карлайл ответил кивком, не замедляя шага. Вежливость была формальностью, ширмой, за которой пылала нетерпеливая ярость от того, что он вынужден быть далеко от Джаспера.       Он уже прошел мимо, когда голос Аро остановил его: «Карлайл.»       Карлайл обернулся, алые глаза вопросительно смотрели на старшего вампира.       Аро подошел ближе, его бордовые, почти черные глаза изучали лицо Карлайла без обычной веселости. Его голос был тихим: «Ты знаешь, кого ты мне напоминаешь? Своим… безумством. Своей одержимостью.»       Карлайл не моргнул: «И кого же?»       Тень меланхолии скользнула по лицу Аро. «Меня. Когда я только нашел Кайуса.» Он не улыбнулся. Не добавил ничего. Просто развернулся и ушел, оставив Карлайла одного в мраморном коридоре. Разговор был окончен.       Карлайл смотрел ему вслед. Параллель была очевидна. И не лишена смысла. Та же всепоглощающая страсть. Та же готовность сжечь весь мир ради одного человека. Кайус, Аро, Маркус, Джаспер, Элис… и теперь он, Карлайл. Они понимали его безумие. Они уважали его. Потому что сами были такими же.       ***       Спальня.       Карлайл смыл с себя прах тронного зала, запах чужих страхов и криков. Он тщательно вымылся, сменил одежду – Джаспер во время беременности был сверхчувствителен к любым посторонним запахам.       Он вернулся в спальню. Джаспер все еще спал, но беспокойно. Карлайл достал тюбик с охлаждающей мазью, созданной им специально для Джаспера. Он сел на край кровати, осторожно взял в руки отекшую ногу мужа и начал массировать. Его движения были бесконечно нежными, знающими каждую напряженную мышцу, каждое болезненное место. Он чувствовал, как под пальцами напряжение немного спадает, слышал тихий стон облегчения Джаспера во сне. Хотя бы немного облегчить...       Закончив с ногами и укрыв их, он перешел к следующей задаче. Беременность изменила не только живот Джаспера. Его грудь стала полнее, тяжелее, в ней появилось молоко – еще одно чудо древней магии Древа Жизни. И это молоко причиняло боль, требовало сцеживания.       Карлайл осторожно снял с Джаспера свою большую рубашку, в которой тот спал. Он начал сцеживать молоко руками, стараясь быть предельно аккуратным, но видел, как Джаспер морщится во сне от неприятных ощущений. Слишком грубо. Тогда в голову пришла идея. Более естественная и правильная.       Он наклонился и взял сосок Джаспера в рот. И начал пить. Молоко было сладким, нежным, с едва уловимым привкусом крови Джаспера – нектаром его безумной, счастливой реальности. Он пил осторожно, но настойчиво.       Джаспер застонал, но уже не от боли. Его тело заерзало, дыхание участилось. Карлайл почувствовал возбуждение мужа. Он, не отрываясь от груди, одной рукой продолжая сцеживать, другой начал снимать напряжение внизу легкими движениями. Когда Джаспер особенно сильно всхлипнул и выгнулся, Карлайл оторвался от груди. Он подставил свою шею. «Пей, дорогой,» – прошептал он хрипло.       Джаспер, еще во сне, впился клыками в его шею, жадно глотая кровь. А Карлайл, кормя его, продолжил доводить его до тихого, сдавленного крика наслаждения.       После, когда волны удовольствия отступили, Карлайл бережно отнес Джаспера в ванную. Он вымыл его с бесконечной нежностью – сначала волосы ароматным шампунем, который любит Джаспер, потом все тело, смывая следы их близости и молока. Обтер насухо мягчайшим полотенцем, тщательно просушил волосы. Одел обратно в свою чистую рубашку – ее запах успокаивал Джаспера.       Когда они вернулись в спальню, слуги уже заменили постельное белье на чистое и свежее. Карлайл уложил Джаспера на бок – так было удобнее обнимать и его, и малышей. Сам Карлайл лег сзади, снова обнял его крепко, прижав к себе всей грудью, одну руку положив на огромный живот, а другую сплетя пальцы с пальцами Джаспера. Он поднес руку мужа к губам, поцеловал обручальное кольцо, затем сплел их руки вместе, кольцо к кольцу. Накрыл их одеялом. Зарылся лицом в макушку Джаспера, глубоко вдыхая его единственно важный в этом мире аромат – аромат дома, любви и его безумия.       Доктор Карлайл Кален исчез столетие назад. Здесь был только Карлайл Вольтури. Муж Джаспера. Отец его детей. Его верный страж и одержимый поклонник. В этой тьме, в этом безумии власти, подчинения и абсолютной, всепоглощающей собственности, он обрел свое окончательное, совершенное счастье. Весь его мир был здесь, в его объятиях – Джаспер.       И в редкие моменты предельной нежности, между сном и явью, Джаспер, его муж, его владыка, его жизнь, шептал одно слово, от которого в неживом сердце Карлайла вспыхивало что-то теплое и неистребимое: «Карл…»       Для Карлайла Вольтури не существовало имени слаще.