Шёпот под дождем

Дверь захлопнулась за его спиной. Хлопок прозвучал как приговор. Отец толкнул Чимина в дом так резко, что тот едва не ударился о стену. В коридоре пахло спиртом и сигаретным дымом, всё было таким же знакомым и чужим одновременно. Чимин хотел обернуться, выдохнуть хоть слово — но взгляд мужчины прожигал насквозь. — Снимай обувь. Живо. — Голос был тяжёлым, срывающимся. Мальчик послушался, хотя руки дрожали. Телефона больше не было. Связи — тоже. И это было страшнее всего. День первый Вечером отец загнал его в комнату, ту самую, где стены будто давили ближе, чем воздух. В углу стояла кровать с перекошенным матрасом. — Ты забыл, кто в этом доме хозяин, — сказал он, захлопывая дверь. — Я тебе напомню. Чимин сидел в тишине. Он слышал сквозь стены: телевизор гремел, бутылки стучали друг о друга. И каждый звук заставлял его сердце сжиматься. Он ждал шагов. Он всегда ждал шагов. Ночью они пришли. Скрип половиц, тяжёлое дыхание. Силуэт заслонил свет от окна. Рука схватила его за волосы, дёрнула, и боль полоснула по коже. — Ты думаешь, можешь бегать за старшеклассниками? Позоришь меня перед всеми? — слова били хуже кулаков. А потом удары начались по-настоящему. Он пытался закрыться руками, но это только злило. Каждое движение отца было грубым, словно он хотел выбить из сына всё сопротивление. Когда всё закончилось, Чимин лежал на кровати, сжавшись в комок. Слёзы текли сами собой, и он ненавидел себя за то, что не мог их остановить. «Юнги…» — имя проскользнуло в сознании, но он зажал рот, чтобы не вымолвить его вслух. Если отец услышит — станет только хуже. День третий Голод стал привычным. Еду отец приносил нерегулярно — иногда бросал кусок хлеба и бутылку воды, иногда не приносил ничего. Чимин сидел у стены, слушал тишину. Тишина была давящей, в ней слышался каждый его вдох. Он начал считать трещины в обоях, чтобы не сойти с ума. Однажды он услышал за дверью: — Он должен научиться. Он будет делать то, что я скажу. Эти слова тонули в грохоте телевизора, но они впились под кожу, как иглы. Ночью он снова не спал. Каждый скрип пола превращался в угрозу. Он дрожал под тонким одеялом, вжавшись в угол, и молился, чтобы дверь не открылась. День пятый Силы почти покинули его. Лицо было в синяках, губа разбита. Телефонного звонка не было. Никто не стучался в дверь. В школе, наверное, думали, что он заболел. А может, никто и не думал вовсе. Он лежал, смотря в потолок. Мысли путались. «Если я исчезну, заметит ли кто-то?..» Только один образ держал его. Чёрные глаза, спокойные, уверенные. Голос, который всегда звучал твёрдо: «Ты не виноват». Он вцепился в этот образ, как в спасение. Даже если тело предаст, даже если силы уйдут — он не позволит памяти о Юнги исчезнуть. День седьмой Вечером отец снова вошёл. Запах перегара ударил в нос, ладонь обрушилась на щёку. — Ты мой сын. И ты будешь делать то, что я хочу, — злобно прошептал он, нависая сверху. — Запомни. Ты — никто без меня. Чимин не ответил. Слёзы уже не лились — они будто иссякли. Он только сжал зубы и отвернулся к стене. Отец выругался, ударил ещё раз и вышел, захлопнув дверь. В комнате осталась тьма и стук сердца. Слабый, но всё ещё живой. Он не знал, сколько ещё продержится. Но где-то глубоко внутри теплилась мысль: Юнги придёт. Он найдёт меня. Эта мысль была единственным светом в его тьме.