Без тебя

С. Первая буква его имени. Второй, кажется, была "А", но Пугод совсем в этом не уверен и не думает, что есть смысл вот так угадывать. С. был весь неидеальный и странный, весь несуразный, весь такой, от каких Пугод старался держаться подальше, только намного настойчивее остальных. С. был везде, заполнял собой всё пространство, обращал на себя внимание, даже находясь где-нибудь на другом конце коридора. Пугод привык игнорировать таких, Пугод вообще всех привык игнорировать, у него, в конце концов, учёба, ему не до бессмысленного общения с раздражающими людьми. Пугод никогда никого прямо не посылал – нельзя так необдуманно портить отношения с окружающими – но вполне однозначно показывал, что к общению выше уровня знакомых относится отрицательно. С. это не волновало. Пугод в моменте даже думал, что тот просто тупой, не понимает очевиднейших намёков, не осознаёт, что Пугод каждой фразой пытается его от себя отвадить. Пугод себя тогда убеждал, что ссора с С. может повлиять на его репутацию, конечно, именно по этому он терпел так долго. Сейчас осознаёт, что просто не умеет и не любит ссориться, что ему терпеть хоть до конца жизни было бы проще, чем проораться один раз и жить дальше спокойно. С., наверно, с самого начала считал, что они друзья. Странные друзья. Периодически садился с ним за одну парту, просил помощи с заданиями, рассказывал о смешных ситуациях в очереди в буфет и о том, как ходит гулять с другом из паралели. Показывал фотографии бездомных котов из своего двора. Это всё было до удивительного наивно и искренне, вызывало сначала только недоумение и какое-то отторжение. Будто все эти рассказы бесполезны, и Пугоду не стоит в них вслушиваться. Но Пугод слушал. Это было тепло и жёлто, как летние рассветы, ярко ассоциировалось с солнечными зайчиками. С. был вдумчивым и проницательным, просто, чтобы заметить это, нужно было познакомиться с ним поближе. Он сам, без подсказок, понял, что Пугод не жалует разговоров на уроках, что никогда не пойдёт ни к кому в гости и, тем более, не позовёт никого к себе, что бесится, когда кто-то указывает на то, что Пугод перерабатывает. Со спокойствием в глазах принял чужие очень чёткие личные границы, не наседал, старался не надоедать, будто точно знал, что, рано или поздно, Пугод к нему привыкнет и потянется сам. С. не удивлялся, когда Пугод в потоке мыслей вскакивал с места и начинал наворачивать круги по комнате, когда так сильно нервно тряс ногой, что сбивал вещи, когда один раз разнервничался из-за нерешённой задачки, прокусил губу и из неё струёй по подбородку хлынула кровь. С. стал неотъемлемой частью жизни Пугода, чем-то очень-очень заметным, но таким привычным, что уже перестаёшь так остро на него реагировать. Пугод когда-то сравнил его с панк-постером на стене в углу своей комнаты. Пятно в пустом светлом пространстве, мазолящее глаза уже много лет, но слишком уж родное, чтоб снять. "Родное". Пугод этого слова испугался, и побаивается до сих пор. Никогда не скажет в сторону С. "родной". Привычный, приятный – это максимум. С. стал преследовать его и вне школы. Он был буквально везде, виделся в каждой вещи, вспоминался при каждом удобном случае. Пугод фотографировал закаты, чтобы показать ему – хоть в итоге этого никогда и не делал, Пугод, разбираясь в новой теме по какой-нибудь истории, сразу готовился объяснять её С. – ощущалось странно, Пугод вдруг стал надеяться на то, что кажется ему умным и симпатичным – что за бред? Он и так таким всем казался, и прекрасно это знал, и какая вдруг разница, если С. так не думает, верно? Почему-то разница была. С. не поселился в его голове, нет конечно! Просто они проводили много времени вместе. О людях, которых видишь часто, не получится думать редко. Это просто так работает. Просто С. оказался очень удобным. Не "понимающим", нет конечно, это слишком громкое слово для того, на кого тебе плевать. Звучит смешно – Пугод в тот момент продолжал убеждать себя в том, что ему плевать. Просто он симпатичный... С. симпатичный. Сдвиг пошёл именно по этой линии. Пугоду никак не может казаться симпатичным кто-то такой. Объективно, С. не просто симпатичный, а красивый, но Пугода подобная объективность никогда не волновала, ему красивым казалось то, что приближено к идеальному, то, что стремится ввысь. С. было вполне комфортно у себя внизу. С. построил вокруг себя четыре стены без потолка, чтоб наблюдать закаты, разбросал там нереалистично жёлтую осеннюю листву и запустил солнечных зайцев. Пригласил в свою неидеальность Пугода. С. невозможно представить, он расплывается перед глазами, становясь размытым подсвеченным сзади солнцем тёплым силуетом. Зато Пугод помнит его взгляд. Такой восхищённо-гордый, будто Пугод – что-то настолько ахуенное, крутое и невообразимое, что С. не верится в его существование. Помнит его нежные руки – с погрызанными ногтями, мазолями от струн и несуразно выпирающими костяшками, зато прикосающиеся всегда так аккуратно... и редко, понимает ведь, что Пугод этого не любит. Был бы Пугод честен с самим собой, на С. бы накинулся, прикоснулся так, чтоб потом никогда не отпускать. Помнит его привычную широкую рубашку с красными манжетами, от которой всегда отчётливо пахло стиральным порошком. Помнит запах самого С. – цитрус, но при том нереально сладкий. Помнит широкую улыбку, родинки на щеках и выжженные белёсые волосы. У Пугода в памяти не сохранилось лица, цвета глаз и голоса, но в то же время осталось всё. Пугода это пьянило и пугало. С. тыкал пальцем ему в плечо, когда хотел обратить на себя внимание, сгибался, пытаясь заглянуть в глаза, когда Пугод опускал голову, стукался с Пугодом кулачками на прощание. На прощание его так бесконечно сильно хотелось обнять. Пугод себя боялся. Человек с форума (уж простите, у Пугода никогда не было кучи друзей, даже в сети, больше обращаться за советом было не к кому) сказал, что это определённо точно влюблённость. Пугод его послал. Тот оказался достаточно настойчивым, чтобы предположить ещё напоследок, что Пугод страдает от внутренней гомофобии. И полетел в блок. Дело не в гомофобии – к этому он относится абсолютно спокойно, просто это не могла быть влюблённость! Пугод никогда не собирался влюбляться! Такие яркие чувства попросту мешают, их надо стараться избегать. Он очень старался, именно поэтому отказывается называть чувства к С. даже симпатией. С. завязал на запястье Пугода жёлную ниточку, и она неприятно тёрлась о кожу при каждом движении, и нервировала своим видом, и портила идеальный "выходной" образ Пугода, но, когда она порвалась в тот же вечер в душе и скользнула в слив, Пугод ещё долго тупо смотрел себе под ноги, и ему было жаль не меньше, чем когда потерялся любимый галстук. С. на прогулки наделал кучу фотографий Пугода и несколько совместных селфи. Пугод помнит только одну – он сам, на качеле, смазанный из-за движения, весь жёлтый в закатном солнце. С. деловито пошутил, что будет хранить её на видном месте и никогда не потеряет. (Пугод в глубине души надеется на то, что это не просто шутка. Может ли С. сейчас думать о Пугоде так же часто, как Пугод о нём?) С., когда нужно было сообщить что-то на уроке, писал Пугоду записки, чтоб он мог прочитать, когда закончит задание или отвлечётся по собственной воле. Пугод эти записочки складывал в пенал, а потом в ящик стола. С. познакомил Пугода с тем своим другом из параллели. Друзьями они, конечно, не стали, Пугод свой предполагаемый лимит друзей (ноль) и так уже привысил, но Алфёдов оказался прикольным. Они с С. сидели на скамье у какого-то подъезда, С. хотел по привычке достать сигареты, но тут же опомнился – Пугод лицо кривит на малейший отголосок запаха табака. Пугод тогда разрешил ему там покурить, и ярко запомнил дрогнувшие от удивления чужие пальцы. Пугод сидел к нему близко-близко и вдыхал дым, и старался не закашляться, и ещё раз убедился в том, что это самый худший запах, и бесконтрольно счастливо лыбился, будто сделал только что что-то очень важное. С. своим существованием мешал успеваемости Пугода. Не в школе, нет конечно, и даже не во всём доп.образовании, и не в подготовке к экзаменам, а только в каких-то дальних мелких планах, выполнение которых никак не влияло на жизнь. Но Пугод ощущал эту перемену слишком остро. Он будто в раз перестал соответствовать собственным ожиданиям, и вообще потерял все жизненные перспективы. Стал нервным – хотя его "спокойствие" и так спокойствием не являлось – повторял, что С. ему мешает. А С. только смотрел взволнованно, с болью, и не потому что его ранили слова, а потому что видел, как Пугод страдает, но ничего не мог сделать. Знал ведь, что Пугода при слове "трудоголизм" заедает оправданиями, мол, это точно не про него. Знал, что тот никогда не признает проблемы, а давить было не в его компетенции. Хотя, как сам Пугод теперь думает, надавить стоило. Он просто придурок, до него только после подзатыльника доходит. Но тогда он был безумно раз чужой аккуратности. С. оставался рядом. Всё такой же упёртый. Как же Пугода бесило сначала, что С. ни на что не обижается и ни за что не отстанет, и как же он боялся теперь, что в один день он пропадёт. Просто испарится со всей оправданной обидой на Пугода. Пугод изодрал предплечья ногтями до крови, потому что впервые за два месяца согласился на прогулку. У него не было ничего запланированно на это время, и он всё успевал, но чувствтвал себя так, будто имеет наглость отлынивать от самого важного дела в своей жизни. Прогулка должна была продлиться буквально час-два. За час-два до неё Пугод звонил С. в сухой инстерике, просил всё отменить, прекрасно осознавая, что от этого если что-то и изменится, то только в худшую сторону. С. предложил приехать, хоть и понимал, наверняка, что Пугод откажется, пытался помочь и успокоить, как мог. В школу на следующий день пришёл, как и Пугод, очень рано. Только Пугод так делает всегда, а С. просто очень волновался за него. Он первым делом Пугода обнял, некрепко и неуверенно, давая возможность отстраниться, но так тепло, что сердце щемит даже просто от воспоминания. С. весь его образ жизни испаганил. Жизнь Пугода всегда была днём сурка, но сам он никогда этого не замечал, потому что, пока не узнаешь, как круто на самом деле можно проводить время, привычная рутина тоже кажется не такой уж ужасной. Пугод к этому "круто" умудрился привыкнуть, теперь никак не удавалось забыть о прогулках и вечерних разговорах по телефону с С. Пугод споткнулся и завис – если не видеться с С., жизнь кажется совсем серой и однообразной, но при этом встречи с С. отнимают уйму времени, которое он мог бы потратить на что-то объективно важное. С. испуганно оглядывал полосы от ногтей у Пугода на щиколодках, уже не замазывающиеся синяки под чужими глазами и постоянно нервно дёргающиеся конечности. Пугод и так всегда двигался чутка дёргано, а теперь это было так хорошо видно, что учителя стали задаваться вопросом, что с ним такое. Пугод старался не ответить случайно на очередной такой вопрос слишком грубо. С. сказал, что лучше Пугода никого не встречал. Пугод хотел ответить, что тоже, и вообще, уверен, что и не встретит, что никого лучше С. не существует вовсе. Но выдавил до боли дежурное "спасибо". А С. только шире улыбнулся, будто мысли прочитал. С. пытался удержать его, а Пугод всё куда-то бежал-бежал-бежал, запинаясь о препядствия, падая и тут же вставая снова, не давая себе и секунды передышки. Постоянно что-то делать, куда-то идти, над чем-то думать. Плакать от бессилия и бить себя по щекам, чтоб только прекратить. Ничего не помогало, ну конечно. Пугод катался в истерике по полу своей спальни, когда однажды забыл надеть галстук, и заметил это только в школе, поднялся на ноги по будильнику и сел за подготовку к ЕГЭ, не успев стереть размазанные по лицу мокрые дорожки, продолжая хлюпать носом. Пугод день за днём решал, что важнее ещё часик поучить язык, чем поспать. С ног пока не валится, значит, всё ещё очень даже неплохо. Ну естествненно! С. ничего особенного не сделал, по крайней мере, в общепринятом понимании – для Пугода он весь был особенным. Пугод думал, что С. всё испортил, искренне в это верил. Пугод в один день, по дороге домой с экзамена, – на котором сильно перенервничал, но всё равно написал всё правильно, ведь не зря же готовился втрое усерднее остальных, – ничего заранее не планируя, просто в секундном порыве высказал ему всё. Пугод тараторил о накопившемся, о том, как много времени, оказывается, приходится тратить на дружбу, о том, что ему вообще друзья не нужны, у него на первом месте сейчас учёба, а в будущем – успешная карьера, а лучше бы сказал, насколько С. ему важен, и как ему от этого больно, как он ненавидит за это себя. Сказал бы хоть раз прямо и до конца всё, что думает, без поправки на правильность и точность. С. улыбнулся до ужаса тоскливо, когда Пугод сказал, что им лучше прекратить общение, но смотрел на него всё так же нежно и до ужаса понимающе. В этом вся проблема – это же С., какой ещё реакции Пугод от него ожидал? Хотелось убиться головой об стену. Нет. Хотелось, чтоб головой о стену его долбанул С. С. исчез. Первые два дня Пугод держался, глядел в распахнутое окно на необыкновенно серый июнь, осознавая, что им с С. совсем необязательно теперь видеться, выпускной уже прошёл, у них теперь из общего остались только пара экзаменов. А ещё три года страданий-или-счастья, скамья возле какого-то подъезда, качели во дворе возле школы, все уличные коты и солнечные зайцы, неидеальный мирок С., четыре стены без потолка. На третий съехали крыша и нервы. Эта истерика была хуже всех тех, что были до и после, (хотя можно ли вообще сравнивать слёзы от усталоси с этим?) Пугод буквально весь день провёл в рыданиях на полу у двери своей комнаты. Оклемался только к десяти часам вечера, когда голод стал совсем уж невыносимым, но так ничего и не поел, не попил даже, просто отрубился, переползя с паркета на ковёр. С. ему писал, аккуратно, вкрадчиво, обеспокоенно. Пугод очистил чат – только у себя – отключил уведомления. Не блокировал, на такое сил не наберётся. Пугоду было плохо – это мягко сказанно. Пугода херачило, как не в себя. Он не помнит и пятой части этого лета, но знает точно, какие даты будет писать в комментариях под видео "Какую часть своей жизни вы боитесь вспоминать?" Это было бы похоже на депрессию, если бы Пугод не продолжал целыми днями учиться и работать, сворачивая шею и завязывая в узел позвоночник над письменным столом. Его продуктивность возрасла, но он обрадовался этому меньше, чем обычно. С. пробовал сказать что-то через Алфёдова, надеясь, наверно, что хоть ему Пугод ответит. Пугод пытался! Хотел хотя бы банально сказать, что у него всё в порядке – ага, да, конечно – но глаза уже заранее были на мокром месте, и чтобы Алфёдов на той стороне (С. предусмотрительно не стал сам подходить к трубке) не услышал первый всхлип, быстро отключился. Заблокировал. Через пару дней разблокировал обратно. Звонков больше не поступало. К бесчисленному множеству сообщений, даже с какого-то третьего номера, не притрагивался. С. окончательно остался где-то там, позади, когда Пугод, как и планировал, конечно, поступил в крутой Московский ВУЗ. На новом месте всё было не так серо, но всё ещё очень тяжело. Была куча незнакомых людей, с которыми необходимо было налаживать знакомства, куча новых мест и мешанина эмоций. Были рассветы – розовые, фиолетовые, голубые, какие угодно, но не жёлтые. Не было С. Какой в этом смысл, когда он не рядом? Какой в этом смысл, из-за этого плакать? С. становился всё менее реальным. Пугода пугало то, как вопоминания о нём отдалялись, становясь в рядок с картинками из детства, где была жива мама. А С., вообще-то, не умер! С. всё ещё где-то там, существует себе спокойно! Нельзя его образ ставить рядом с мёртвыми! С., всё-таки, многому его научил. Не в прямом смысле – просто знакомство с ним сильно повлияло на восприятие мира. Пугод не так рьяно отталкивал от себя людей, и даже перешёл с соседом по общажной комнате на ступень "друзей". Пугод вдруг стал волноваться, когда говорил кому-то что-то не то на эмоциях или, наоборот, в важный момент оставался безэмоциональным. Это всё почему-то теперь имело значение. Общение, как явление, перестало казаться чем-то бесполезным. С. больше не был единственным в своём роде, но продолжал таким казаться. Одногруппники замечали чрезмерное трудолюбие Пугода и пытались как-то отвлечь, сосед упрекал в зациклинности на учёбе и грубым образом заставлял отдохнуть. За Пугода кто-то волновался. Другие делали то, что раньше делал С., конечно, далеко не так мягко, далеко не так понимающе, но старались, "мешали" Пугоду с благими намерениями. Он им всем благодарен, хоть так и не научился говорить о чей-то значимости вслух, хоть они, в отличии от С., и не понимают его без слов. – Он на тебя не обижается – сказал на вписке Алфёдов, оказавшийся знакомым знакомых. (Модди месяц уговаривал Пугода сюда прийти. Пугод в жизни больше не выйдет из дома, с таким-то везением) С. – одна буква, оставшаяся от человека, горчила на языке. В этом и проблема. Это же С., он не обижается, он бы, увидев Пугода, обнял его. Это же С., он, услышав потом от Алфёдова, что Пугод жив и пребывает в плюс-минус нормальном состоянии, наверняка искренне обрадовался, вздохнул облегчённо. Пугод молча опустил голову, чтоб глаза скрылись за чёлкой, часто моргающие, бегающие и слезящиеся. Алфёдов смотрел так, будто в полной мере осознавал, что в глазах Пугода является одним большим напоминанием о другом человеке, и сам по себе никакой ценности не представляет. Оказавшийся в поле слуха Жираф спрашивает, о ком они. Алфёдов культурно мотает головой, мол, не его дело, Пугод, если что, сам расскажет, и уходит. Об С. больше ничего не говорит, вообще теперь никак не напоминает о том, что они с Пугодом были знакомы до вечеринки. С. – больше не центр вселенной. У Пугода теперь всё по-другому, хоть сам Пугод и не изменился. По крайней мере, ему так кажется. Он всё так же не умеет ссорится, всё так же требует от себя небывалых достижений и чересчур сильно нервничает из-за мелких ошибок. Не переносит табачный дым, готов придушить каждого, кто посмеет его отвлекать, уже машинально старается заводить везде знакомых, мало ли, в будущем связи пригодятся. Но у Пугода к третьему курсу куча друзей. Вечеринки, настолки в огромных компаниях, Жираф и Модди, постоянно рядом, в поле зрения. С. до сих пор кажется самым ярким лучиком солнца, но не единственным ведь. Да, Пугод, кажется, никогда не ощущал себя настолько живым и настолько счастливым, как в эти считанные спокойные дни, что он был с С. Да, все вокруг говорят, что надо жить дальше, (хоть никто из них и не знает, что за человек-то такой преследует Пугода во снах), и он, конечно, с ними в огромной степени согласен. Его жизнь без С. была похожа на бесконечно однообразный замкнутый круг, в котором он только спал и терпел ничем не примечательный день – но ведь сейчас это уже не так. Пугод до сих пор не оклемался, он это признаёт, но он очень-очень старается жить! С., возможно, не придаёт этому всему такого значения, но Пугод надеется, что тот вспоминает иногда о нём. Пугод до конца никогда этого не отпустит – ведь в ящике стола, теперь уже общажной комнаты, лежат скомканой стопочкой глупые записки знакомым почерком, ведь у него есть целый список песен, которые слушал С., которые остались в плейлисте, но всегда пролистываются, а запах стирального порошка в общажной прачечной всплывает перед глазами рубашкой с красными манжетами и торчащими из рукавов тощими запястьями. Пугод всеми силами будет стараться жить дальше и преодолевать всё дерьмо, но в его памяти С. навсегда останется до боли приятным воспоминанием, что вызывает у него ком в горле. Это был приятный опыт. Пугод постарается поменьше контактировать с Алфёдовым, и будет надеяться, что никогда больше с Санчезом не встретится.