Слухи

      Он стоит у этой двери уже несколько минут, но не видит ни малейшего намека на то, чтобы внутри был кто-то, кто его впустит. Он стучал, звонил, даже припадал ухом к тяжелой двери, чтобы что-то услышать, но ничего.       Го Хёнтак не репетитор, не математик и даже не близко; он здесь просто потому, что за пару часов ему обещали прилично заплатить – достаточно, чтобы он купил себе новые кроссовки для игры, – и потому, что волей судьбы он не настолько плох в математике, как его одноклассники и ребята из других школ.       В конце концов он достает телефон из кармана спортивной сумки.       — Адрес вообще тот? — бубнит себе под нос, активно перебирает пальцами по экрану и бросает быстрый взгляд на номер квартиры. — Да тот, блин.       Когда разговариваешь сам с собой, становится не так жутко; особенно когда ты один в темном коридоре жилого комплекса, стоишь напротив чужой квартиры в надежде, что тебя поскорее пустят, и страхе, что это идиотский пранк или, чего хуже, ловушка какого-нибудь психа.       Второй вариант кажется маловероятным. Если Го Хёнтак действительно попался на удочку маньяка, то этот маньяк не из быстрых – или он просто передумал. Спортсмен, например, не передумал и не передумает в ближайшие пять минут, поэтому он снова прижимает большой палец к кнопке звонка, держит, потом нажимает еще раз, и еще, и еще, и за дверью вдруг слышится возня; ругань, шаги и щелчок замка.       А потом дверь распахивается, и Го Хёнтак убеждается в том, что это все-таки не маньяк.       И жалеет об этом.       Даже встреча с самым отмороженным психом на планете не вытянет из него все соки так, как хотя бы несколько секунд общения с Гым Сондже. Все их стычки заканчиваются либо кровью, либо не самыми приятными словами в сторону школы Инчан, и мало кто хочет ступать ногой туда, где даже дышал этот психованный пёс. Го не из пугливых и уж точно не из тех, кто сломя голову побежит от опасности, но сейчас, когда он, кажется, случайно отыскал чужое логово, ему становится не по себе.       Глаза у старшего равнодушные – ровно до того момента, когда он, кажется, узнает, кто стоит напротив; тогда он вдруг морщит брови и всматривается, словно увидел галлюцинацию.       — Какого хрена? — Вопрос Гым Сондже больше похож на утверждение; он окидывает взглядом спортсмена с ног до головы, одной рукой придерживает дверь, а второй сжимает мобильник.       Непривычно видеть старшего в домашнем образе – в серой футболке и шортах, с голыми руками и ногами, и даже без очков, – но даже в самой своей необычной ипостаси Гым Сондже всегда остается Гым Сондже. Всегда выглядит старше своих девятнадцати, всегда носит эту дурацкую ухмылку, всегда смотрит с презрением и осуждением, а еще всегда травит все вокруг запахом дешевых сигарет, которыми впору уже обрабатывать поля от паразитов.       Младший откликается, когда выходит из своего небольшого транса:       — У меня тот же вопрос. Какого, блин, хрена.       — Ты чего тут забыл, придурошный? — Гым разговаривает спокойно, настолько, насколько можно, и Го уже сейчас догадывается, что драки не будет. Возможно, он захлопнет дверь и оставит его одного в коридоре без денег и с испорченным вечером, а в худшем случае добавит еще пару ласковых, но драться они не будут. Неподходящий для этого день.       — Я репетитор, — отвечает Хёнтак, но быстро перестраивается, когда видит напротив непонимающий взгляд: — Ну, вроде того. По объявлению.       Гым молчит примерно с минуту, и младший все ждет, когда тот рассмеется или просто пошлет его куда подальше, но все, что он в итоге выдает, это:       — Охренеть.       А потом, все-таки, посмеивается – так, устало и без особого энтузиазма.       — Спортсмены теперь учат малолеток математике?       — Чего?       — Чао говорю, кретин. — Тут рука Сондже напрягается и тянет распахнутую дверь на себя. — Дома никого нет, вали.       Кажется, сама Судьба из кожи вон лезет, чтобы уберечь Го Хёнтака от неприятностей и придержать для него хотя бы остатки собственного достоинства. Все складывается неплохо – он не простоял у двери достаточно долго, чтобы теперь окупать свое потерянное время, а потенциальная стычка с Сондже миновала; он чист, можно идти домой и не напрягать мозги попусту.       Только вот его тело реагирует на всю ситуацию молниеносно – быстрее, чем мозг, и уж точно быстрее, чем способность разговаривать, – и он цепляется за дверь. Держит, не дает старшему захлопнуть ее у него перед носом и смотрит, как олень в свете фар.       Сондже тоже реагирует: сильнее сжимает дверную ручку и толкает ее, так, чтобы Го отпустил дверь, но это не срабатывает. Хёнтак, как приклеенный, не двигается с места и не убирает руку с двери.       — Тебе мячом коробку отбило? — спрашивает Гым, а потом скалится и добавляет тише: — Убрал руку, или придавлю к херам.       В любых других обстоятельствах эта фраза, выплюнутая Сондже с его привычным жёлчным холодом, могла бы напугать не на шутку, но сейчас, когда Го стоит в пустом коридоре с тяжелой спортивной сумкой за плечом и отважной пустотой в голове, а старший – в домашней одежде и с обезоруживающе недоуменным выражением лица, между ними господствует абсурд. Абсурд, непонимание и грубая неловкость.       Все считают Гым Сондже психом, ночующим в барах или боулинге, не вылезающим из своих гигантских курток и с глазами, приклеенными к телефону, но Го Хентак теперь на собственном опыте убедился, что это не совсем так: у старшего есть дом, он носит нормальную одежду и не всегда стремится раскрошить череп первому же попавшемуся придурку.       Возможно, он не должен был это видеть, и, возможно, Гым Сондже не должен был позволять ему это видеть, но все случилось, как случилось, поэтому Го Хёнтак сглатывает и вдруг принимается мотать головой.       — Не.       Старший отзывается презрительно:       — Че «не»?       — Не уйду. Я пришел позаниматься математикой и получить свои долбаные деньги, поэтому…       — Никого нет дома.       — Да в каком смысле нет?! Ты маячишь передо мной и не даешь делать свою рабо…       — Работу? — Гым усмехается и отводит взгляд в сторону, смотрит куда-то на невидимый экран и говорит самому себе: — Какой же придурок.       Рукой Го тянет дверь на себя, впуская в коридор больше мягкого квартирного света, и обращает чужое внимание на себя. Сондже снова смотрит на него – и в этот раз как на умалишенного.       — Твоя работа – это долбить мяч об стенку и не бесить Союз, — говорит старший, делая шаг вперед. — А если так хочешь денег, то можешь пойти и посидеть на улице с таким же тупым и жалобным видом, с которым ты приперся сюда, и, глядишь, твой идиотизм окупится.       Он вдруг делает то же самое: тянет дверь в свою сторону, все стремится закрыть, но Го выставляет вперед ногу – аккурат в пространство, отделяющее дверь от порога.       — Мне нужно заниматься.       — Никого, мать твою, нет дома.       — Почему?       — Потому что мой брат на долбаном плавании и вернется не скоро, так что убери ногу, если не хочешь остаться калекой, и съеби с моей территории.       Го мог поклясться, что пришел сюда вовремя; он просчитал время выхода и добрался даже на несколько минут позже, но все равно уложился.       — Мы договаривались на шесть, — он отвечает уверенно, не убирая ни ногу, ни руку, и Сондже теперь выглядит, как мученик.       Он долго и протяжно выдыхает:       — Меня не трогает, о чем вы там договаривались. Моего брата не будет еще минимум полчаса, поэтому уматывайся в закат и договаривайся на другой день.       — Полчаса – не так уж и долго.       — Чего?       Гым опешил, совсем растерялся, и поэтому Го тянет дверь на себя, распахивает полностью и переступает порог.       Потом он обязательно даст самому себе втык за этот поступок – идиотский, иррациональный по всем фронтам и определенно чреватый последствиями, – но сейчас он плечом толкает Сондже в сторону и продвигается в чужую квартиру. Здесь много света, мало мебели и ни одного намека на то, что это – логово Гым Сондже, поэтому когда Го доходит до гостиной, то останавливается и оборачивается на старшего. Тот смотрит на него злобно, но не двигается.       Младший начинает:       — То есть ты реально тут жи…       — Го Хёнтак, — Гым перебивает его холодно, но резко. — Ты вообще, нахрен, страх потерял? — Не сводя глаз с незваного гостя, парень захлопывает входную дверь и щелкает замком. — Если думаешь, что я не выбью из тебя все дерьмо прямо здесь просто потому, что это квартира моей семьи, то ты охренеть как ошибаешься.       Теперь, когда Хёнтак на чужой территории – вдыхает сигаретный запах, смешанный с ароматическими палочками где-то на высокой полке, роняет сумку на серый ковер и бесконечно нагло озирается по сторонам, – у него в голове вдруг что-то щелкает: он и правда потерял весь свой страх.       Потерял и теперь отговаривается:       — Если успеешь за тридцать минут, то валяй. — Старший ничего не отвечает, поэтому спортсмену приходится лепетать с самим собой: — Здесь уютно. Это правда твоей семьи или ты сюда незаконно пробрался?       — Я выкину тебя из окна.       Угроза пролетает мимо ушей, и взгляд Го случайно цепляется за фотографии в рамках.       — Почему твоих фоток здесь нет?       Сондже шипит:       — Гребаный идиот, — и делает несколько шагов по коридору, так, что теперь расстояние между парнями сокращается на львиную долю: он может надавать младшему по лицу, если захочет, а может толкнуть на пол и избить ногами, но ничего из этого Гым Сондже не делает.       Просто стоит и смотрит, оценивающе и немного скучающе, хотя всего момент назад был готов озвереть.       Го Хёнтак знает, что все девчонки вокруг тащатся с этого психа. Думают, что раз он такой загадочный и жестокий, то сможет защитить их от хулиганов и подарить нескончаемый поток экстаза и запретной любви, но на деле все просто, как дважды два: Гым Сондже – и есть хулиган, которого не волнует ничего, кроме жестокости и компьютерных игр.       А девчонки его, кажется, вообще не привлекают.       По первости в Союзе ходило много слухов: о том, как Сондже косит парней по одному – весь из себя мужская версия Харли Квинн, – и как отказывает даже самым завидным красоткам из элитных школ; как играется в Дон Жуана, но на деле никогда и ни с кем не встречается, и как у людей подкашиваются ноги от одного его взгляда.       Кто-то говорил, что он девственник, кто-то – что на его счету по половине из каждой школы в Союзе; некоторые выдумывали истории про него и На Бэкджина, а несколько человек уверяли, что ничего, кроме игр, Сондже не интересует и ему чужды любые положительные эмоции.       Го Хёнтаку до этого нет никакого дела.       Он не девчонка, не дурак и не псих, и страдания по кому-то вроде старшего не входят в список его планов. Ему не должны быть интересны фантазии об ориентации этого парня, его никак не должны колыхать истории о его похождениях или их отсутствии, ему должно быть абсолютно по барабану, нравятся Гым Сондже девочки, мальчики или двухмерные компьютерные персонажи.       Только вот сейчас его терзает одна гадкая мысль где-то далеко – там, где начинается его пресловутый инстинкт самосохранения и заканчивается всякое уважение к себе.       Он никогда не прикладывал руку к слухам о Гым Сондже, но именно он – единственный, кто попал на его территорию.       — Ты действительно псих, ты в курсе?       Го Хёнтак не собирался произносить это вслух. Эта мысль давно сидит где-то на задворках его сознания, но озвучить ее ему не выпадало шанса – до сегодняшнего вечера.       Но Гым Сондже это не впечатляет.       — А ты – тупоголовый кретин.       — Потому что пришел зарабатывать деньги?       — Потому что продолжаешь бесить меня, зная точно, что я могу свернуть тебе шею. — Сондже произносит это с усталостью, словно он не выполнит свои угрозы даже в следующей жизни.       На секунду Го становится не по себе. Гым не настроен драться, не настроен отговариваться и даже угрожать по делу – так, чтобы вселить страх, – зато сам он полон энергии поиздеваться над старшим.       В нем вдруг включается детская наивность:       — Ты настолько меня терпеть не можешь?       Вопрос звучит резко и в лоб, и он ожидает, что Гым кивнет, но тот только вопросительно вскидывает одну бровь:       — Че?       Возможно, ему за это не только свернут шею, но и сломают ноги; покалечат как следует и выкинут за дверь, а потом ему прилетит письмо от всего Союза – но пока он здесь, он хочет выдать весь свой арсенал.       Поэтому он опускается на чужой бежевый диван.       — Я буду учить твою родню математике, так что на твоем месте я вел бы себя больше как гостеприимный хозяин и меньше как злобная псина.       Гым следит взглядом за спортсменом, но не двигается с места.       — Мне насрать. — Он ведет плечом. — Это все равно не моя хибара. Здесь живут мои родители и брат.       — А ты тогда что тут забыл?       — А что тут забыл ты?       И все же какая-то энергия в Гым Сондже осталась; возможно, она была изначально, или ее как следует разбудил сам Го, но ему вдруг становится еще интереснее. Он чувствует себя как в зоопарке, напротив вольера с тигром – жутковато, и от зверя тянет легкой опасностью, но он знает точно, что животное ничего ему не сделает.       А потому может спокойно наблюдать и дразнить, сколько влезет.       Сондже вдруг снова принимается говорить:       — С каких пор ты вообще знаешь математику, кретин? Я думал, ты умеешь только гонять мячи.       — А я думал, ты живешь в будке на улице, но, как видишь, мы оба умеем удивлять.       — Ты вообще до ста считать умеешь?       — А ты умеешь разговаривать, как нормальный человек?       В этой светлой гостиной сегодня они уже сказали друг другу больше слов, чем за все время их знакомства. Обычно они переходят сразу к драке или избегают друг друга, чтобы остаться каждый при своем, но теперь все складывается, как в какой-нибудь абсурдной диванной комедии из нулевых: вот парень приходит к девчонке, чтобы позаниматься с ее младшим братом, а брат все задерживается, так что они выпивают вместе, разговаривают, признаются в любви и живут долго и счастливо.       Только девушки тут нет; вместо нее – психованный Гым Сондже в своих домашних футболке и шортах и с безразличным взглядом, а вместо признаний в любви – пустые угрозы и оскорбления, отдаленно похожие на флирт.       — Почему ты так по улице не ходишь? — спрашивает Го, кивая на голые коленки старшего. Ноги у него длинные и крепкие, и от этой мысли спортсмену хочется довольно ухмыляться: пожалуй, никто еще не видел Гым Сондже в таком образе, кроме него.       — Не хочу пачкать тело чужой кровью, — вот так просто хмыкает Гым. Он вдруг двигается с места, словно о чем-то вспомнил, и исчезает в одной из комнат.       С дивана Го видит, что это кухня – небольшая и чистая, с желтоватым освещением. Он слышит, как звенит посуда, поэтому вдруг подскакивает и направляется туда. Сондже перебирает чашки в высоком белом шкафу над плитой: его серая футболка задирается, открывая полоску бледной кожи на пояснице и резинку черных спортивных шорт, и выглядит это так в корне неправильно, что Го отводит взгляд в сторону.       Прежняя задорность куда-то подевалась, словно он только что увидел что-то, что не должен был, поэтому он вдруг откашливается.       — Надеюсь, ты мне чего покрепче нальешь, — говорит, опираясь плечом на дверной проем с распахнутой дверью, сверлит пол взглядом, и Сондже замирает.       — Могу предложить крысиный яд.       Когда Го снова поднимает на него глаза, тот уже стоит к нему лицом – руки опираются на кухонную столешницу и напряжены, так, что видно каждую вену. Хёнтак не понаслышке знает, что руки у этого психа сильные и грубые, но теперь, когда он впервые видит, что парень прячет под одеждой, в животе у него что-то тянет. Светлая, чистая кожа, без царапин и синяков, словно эти вечные спортивные куртки – непробиваемая броня на его теле. Даже под широкой домашней футболкой Го видит, что Сондже худощавый, и когда он опирается назад и напрягает тело вот так, спортсмену снова хочется отвернуться.       — Больше девчонок бы бегало.       Он вдруг ловит себя на том, что произнес это вслух; снова.       — Что за хрень ты там бормочешь? — От Гым Сондже ничего не припрячешь: он стоит, хмурит брови на Хёнтака и выжидает ответ.       Го редко бросается словами – когда он говорит, он говорит с целью, и если ему вдруг ударяет в голову что-то безумное, он несет ответственность и за это.       Поэтому сейчас он мысленно бьет самого себя по лицу, но продолжает:       — Если бы ходил по улицам вот так, — он усмехается, — за тобой носилось бы вдвое больше девушек.       — Кто сказал, что они за мной носятся?       В голосе у Сондже ни капли притворства, словно он в самом деле понятия не имеет, о чем перешептываются его же знакомые из Союза.       — Приходилось слышать, — отвечает Го, дергая плечом.       — Я думал, ты у нас терпеть не можешь сплетни, Го Хёнтак. — Гым отталкивается от столешницы и делает несколько шагов вперед, к спортсмену. — И кто там за мной носится, м? Может, ты и еще что интересное обо мне слышал?       — Слушай, ты…       — Что еще ты слышал, Го Хёнтак?       Когда Гым говорит таким тоном, спортсмен вдруг вздрагивает. Он всем корпусом прижимается к дверному проему, рукой нащупывает стену и думает о том, что нужно бежать: если приблизится, нужно давать деру, и плевать, что сначала ему казалось, что борьбы не будет. Плевать на деньги, плевать на математику, плевать на кроссовки – Го Хёнтак не глупый и понял, в какую степь может зайти обсуждение чужих предпочтений.       И если Сондже узнает, если догадается, какие мысли спортсмену приходится отшвыривать в самый дальний угол своего сознания, когда он сталкивается с ним вот так, и какие позывы приходится подавлять, лишь бы не подать виду, – ему конец. Ему, его репутации, всему, во что он верит, и его вшивому притворству тоже.       — Го Хён…       — Слухи это слухи, хватит до меня докапываться, — перебивает Го, вставая в защиту.       — Тогда поставим вопрос по-другому, — кивает Сондже, замирая на месте. — С чего ты взял, что это просто слухи?       — А?       На его горло вдруг ложится рука – и тут же стискивает, грубо и больно. Го едва успевает осознать, что он не может дышать, как Сондже за шею протаскивает его через всю кухню и прямо к столешнице; прижимает с такой силой, что край деревянной конструкции впивается младшему в поясницу, а потом отпускает шею и опирается руками по бокам от парня, не позволяя улизнуть.       Теперь он близко, слишком близко, и Го оказался в этой ситуации потому, что переоценил самого себя – или, наоборот, недооценил соперника. Без очков глаза старшего выглядят злобно, смотрят так, словно знают все до единой детали, и в моменте Хентак ненавидит самого себя за то, что позволил слабости выйти наружу.       От Сондже пахнет чем-то странным – сигареты вперемешку с парфюмом, слабым, но едким, древесным, и он шепчет в сантиметрах от чужого лица:       — Слухи не берутся из ниоткуда, Го Хёнтак. Я тоже многое про тебя слышал.       Го хочет вырваться, выбежать на улицу и вдохнуть свежего воздуха, но почему-то не двигается с места, напрягшийся и смотрящий старшему прямо в глаза.       — Что ты несешь? — он шипит, но в груди давит от чужих слов.       — Поговаривают, у тебя что-то было с одним дуболомом из Союза, — продолжает Гым, зрачки бегают из стороны в сторону.       — Брехня, — вырывается у спортсмена, и тут он дергается в сторону, но пальцы Сондже впиваются ему в локоть, держат на месте, не позволяя сбежать.       — Да ну?       Хёнтак ни за что в жизни не рискнул бы делать это открыто.       Он был пьян, время близилось к ночи, и что-то все не давало ему покоя. Может, это был стресс из-за неудачной игры накануне, или его просто все достало, но он сцепился с молодым парнем в баре – тот был выше, немного моложе, но целился отлично и бил крепко. Они чуть не разнесли пол бара, а когда выбрались на улицу, в голову ударило все и сразу: свежий воздух, алкоголь, запах от чужого курева, усталость.       Тогда он взял и поцеловал того парнишку в губы – схватился за воротник его кожаной куртки, притянул к себе, целовался неумело и неловко, потому что никогда прежде не делал этого с парнем, и сначала ему понравилось.       Ровно до момента, как этот парень оттолкнул его и дал под дых – так, что Го согнулся пополам.       Он был не из Инчана, Хёнтак не видел его в Союзе и больше вообще никогда с ним не пересекался; черт возьми, он даже не сразу вспомнил о случившемся, но теперь ему напомнили.       И из всех людей в мире это сделал Гым Сондже.       — Он не из Союза. И нихрена у нас не было, ясно? — выплевывает Хёнтак, наблюдая за выражением лица напротив. — Откуда ты вообще знаешь?       — У меня есть свои источники, — ухмыляется Сондже – искренне ухмыляется, с искрой в глазах и привычной игривостью, впервые за вечер. — Ну и как оно, Го Хёнтак? — Чужой взгляд скользит куда-то вниз, туда, где грудь младшего вздымается и опускается под толстовкой, и поднимается обратно. — Понравилось?       Го не верит своим ушам.       — Чего?       — Жаль, что тебе прилетело по яйцам. — Старший надувает губы на секунду. — Нужно было сразу пойти ко мне. Слухи-то ты знаешь.       — Да что ты вообще меле…       Недосказанные слова вдруг застревают внутри – там, где кончаются его собственные губы и начинаются губы Гым Сондже.       Го Хёнтак пару раз прилетал старшему по лицу – им не впервые сталкиваться вот так, за школьными дворами, и решать чужие конфликты; конфликты, которые они выдумали сами просто потому, что принадлежат разным школам и водятся с разными людьми. Он нередко приходил домой побитым, с ободранной губой и синяками по всему телу из-за того, что вновь сцепился с теми, с кем лучше не пересекаться, и много раз давал отпор – так, что Сондже терял контроль и злился, ковылял обратно в свою будку и обещал устроить ему сладкую жизнь. Кажется, что они всегда были чем-то меньшим, чем враги, – и большим, чем просто два драчливых студента.       Го Хёнтак всегда был против Союза и не стеснялся говорить об этом; вместе с друзьями он всегда выступал против таких, как Гым Сондже, творящих безрассудства и портящих чужие жизни.       Го Хёнтак всегда много чего думал о Гым Сондже, когда оставался один. Думал о том, какой он надоедливый и жестокий; о том, как он может испортить его день одним лишь своим появлением на горизонте; о том, правда ли все все эти сплетни, и если да – как он должен себя чувствовать?       Много такого происходило в жизни Го Хёнтака, что приводило бы его к Гым Сондже, но еще ни разу они не занимались тем, чем занимаются на этой светлой кухне; еще ни разу старший не целовал его – с непослушными мягкими губами, рукой, скользящей по животу под кофтой, до пошлости шумным дыханием, – и еще ни разу он не отвечал на поцелуй; еще ни разу у Го не спирало дыхание и не тянуло в животе не потому, что туда пришелся особо удачный удар, а потому, что страшно отстраниться и сделать хоть один вдох, упустить хоть секунду момента.       Он представлял, что будет делать, если такое произойдет, не мог не представлять, и в его мыслях он всегда боролся, отбивался и не позволял себе так низко падать, но сейчас, когда язык Гым Сондже у него во рту, а сильные руки блуждают под его кофтой, он даже не может по-настоящему на себя злиться. Он должен – еще как должен, – злиться на свою слабость, на покладистость и бесхребетность, но получается только хватать Сондже за волосы, сжимать край его футболки и всем телом прижиматься ближе, так, будто не пытался врасти в дверной проем еще пять минут назад.       Край столешницы все еще больно давит ему на спину, поэтому он опирается руками и приподнимается – усаживается сверху, целует Гым Сондже интенсивнее, ногами обхватывает его талию и тянет к себе. Ему хочется, ему жизненно необходимо быть к старшему ближе, чем то возможно физически, иначе он взорвется, лопнет на части и не сможет этого вынести, поэтому он делает все – цепляется, хватает, мычит в поцелуй что-то неразборчивое, – а Сондже держит его крепко, сминает кожу на боках, ныряет в нее ногтями больно, но отрезвляюще, и кажется, что они целуются уже несколько часов без передышки.       — Что ты… Ты… — Гым отстраняется первым и бормочет едва слышно, задыхается, своим носом касаясь носа спортсмена, и одна только мысль о том, что это он заставил Сондже чувствовать себя так, заводит Го еще сильнее, поэтому он берет чужое лицо в обе ладони и снова прижимает, в этот раз целует сам – дико, как изголодавшееся животное, – а старший теряется; не знает, куда деть свои руки, а потом опускает их на чужие бедра в спортивных штанах и поглаживает.       Когда они разрывают поцелуй снова, это тоже инициирует Хёнтак. Он замыленным взглядом смотрит на раскрасневшееся лицо напротив, прикрытые глаза и влажные губы, а потом его руки вдруг обретают сознание и сами тянутся к чужой футболке, как на автомате. Поднимают ее края, оголяя подрагивающий живот, а сам Го тяжелым голосом просит:       — Снимай.       Сондже не приходится повторять дважды: пальцами он хватается за собственную футболку и стягивает ее через голову, и теперь все совсем иначе. Ненужная ткань на кухонном полу, руки Го трогают горячую обнаженную спину, они снова целуются, и этот поцелуй кажется невозможным, совершенно далеким от той грубости, из которой они оба состоят поодиночке. Далеким от драк, синяков, ударов в живот и по ребрам, от злых слов и презрительных взглядов, далеким от драчливого спортсмена и необузданного психа, от всего, чем они являются и всегда являлись.       Го приходится нагнуться, чтобы прижаться губами к чужой груди и поцеловать, и от одного такого поцелуя Гым вдруг вздрагивает и откидывает голову, приоткрывает рот и тяжело дышит, так, словно больше не может сдерживаться. Хентак целует, кусает, оставляет на чужой коже влажные следы, и ему так жарко, так невыносимо душно, что он вдруг хватается за край собственной толстовки. Снимает, откидывает в сторону, и Гым тут же присваивает его обнаженный торс себе: помечает багровыми пятнами его грудь, сжимает зубами так, что остаются следы, и все это и больно, и приятно, и странно одновременно, поэтому Го тянет:       — Не… Не останавливайся.       В оставшейся одежде неуютно, ткань давит, и Хентак почти вскрикивает, когда чужая рука вдруг по-хозяйски залезает в его нижнее белье: резко и без предупреждения, словно так и должно быть. Он сжимает плечо старшего, впивается в него ногтями и напрягает ноги вокруг чужой талии, внутри все болит и ноет от желания, переизбытка чувств, всего и сразу.       Губы Сондже вдруг отрываются от его тела и возвращаются к лицу. Он целует губы, подбородок, скулы Го, и младший приоткрывает глаза: ему хочется видеть, как выглядит тот, кто заставляет его чувствовать все это; как выглядит тот, кого он прежде видел лишь побитым или до смешного раздраженным и кто теперь тяжело дышит, вздрагивает от чужих прикосновений и сам трогает так, как не вообразить ни в одном сценарии.       Рука Хёнтака сама по себе хватается за чужие волосы: сжимает их на затылке и тянет назад, чтобы взглянуть на лицо. Бледная кожа Сондже вся раскраснелась, его губы припухли, глаза расфокусированы, и Го сомневается, что он видит хоть что-то перед собой, но он смотрит, смотрит пристально, с полуопущенными веками, и один этот взгляд действует на спортсмена почти так же, как пальцы в его боксерах.       Почти, потому что Гым вдруг сжимает его, так, что младший дергается, выгибает спину и выпускает стон, который потенциально мог бы прозвучать где угодно, от кого угодно и с кем угодно: но не на этой кухне, не от Го Хёнтака и не из-за Гым Сондже. Только не из-за Гым Сондже.       Он вдруг думает о Баку. О Джунтэ. О Сиыне. О всех его друзьях и студентах Инчана и о том, что случится с его репутацией, если кто-нибудь узнает, чем они сейчас занимаются. Баку, возможно, перестанет с ним разговаривать, Джунтэ будет в шоке, Сиын – кто знает, что у этого парнишки в голове, а вся школа будет презирать его и показывать пальцем за то, что он спутался с кем-то вроде Гым Сондже.       И все же эти мысли вытесняются под давлением чужих пальцев и губ; их заглушает чужое дыхание, затмевает чужое лицо перед собой – и Го выбирает не думать больше ни о чем. Сондже снова целует его торс, лбом прижимается к груди, и Хёнтак зарывается носом в его волосы, тяжело дышит, то и дело подаваясь бедрами вперед с каждым новым касанием.       Он чувствует предел, чувствует, что сейчас взорвется, что от него не останется ничего, и он перестает слышать вообще все вокруг – и собственное дыхание, и стоны, и даже пронзительный дверной звонок, от которого рука Сондже вдруг замирает. Все останавливается, как на паузе: чужие губы отрываются от его живота, пальцы в боксерах больше не смеют его касаться, и когда Го открывает глаза, он видит, как старший повернул голову и теперь смотрит куда-то в сторону, на выход из кухни.       Он едва слышит собственный голос, когда спрашивает:       — Что?       Сондже никак не реагирует – ровно до того момента, как кухню сотрясает еще один звонок, более долгий. Тогда все вдруг ускоряется: он убирает руку, опускается вниз за своей футболкой, и сам Го, как по инстинкту, спрыгивает со столешницы; спрыгивает и не может стоять на ногах, а потому падает на кухонную плитку.       — Это мой брат, вставай, — Гым шепчет, но не подает младшему руки; вместо этого он хватает толстовку и кидает ее в сидящего спортсмена. — Шустрее, твою мать, у него нет ключей.       Когда Хёнтак находит в себе силы подняться с пола и кое-как натянуть кофту обратно на покрытое мурашками тело, Сондже уже нет. Где-то в прихожей он слышит высокий детский голос, и это отрезвляет его успешнее, чем падение на пятую точку. Трясущимися руками он зарывается в собственные волосы и приглаживает, молясь, чтобы чужая детская непредвзятость не заметила то, в какой хаос превратились его старший брат и репетитор.       И когда он выходит в коридор и видит мальчишку с тяжелым рюкзаком за спиной и большой спортивной сумкой, топчущимся в дверях с уставшим видом, он вдруг ясно осознает: занятия математикой сегодня не будет. Он поплетется обратно домой со своими вещами и тянущей болью в животе – без денег, без мыслей и без мельчайших остатков собственного достоинства.       Ребенок с ним даже не здоровается; он лениво проходит мимо и исчезает в гостиной, и спортсмен теперь смотрит на Гым Сондже. Тот стоит, спиной упираясь в стену узкого коридора прихожей, из кожи вон лезет, чтобы натянуть на лицо самый безучастный вид, но голос у него дрожит:       — Отмена. Вали домой.       В отличие от младшего, он даже не удосужился привести себя в приличный вид: футболка на нем вывернута наизнанку, волосы все еще растрепанные, лицо красное, и от этой картины Го усмехается.       — Ну и потрепало же тебя, псих, — говорит он.       Вместо ответа Гым поднимает с пола чужую спортивную сумку – похоже, думает Го, он забрал ее из гостиной прежде, чем открыть дверь брату, – и протягивает ему.       — Вали.       Когда дверь за Хёнтаком закрывается, он делает несколько глубоких вздохов. Теперь он один, в темном коридоре, где-то на поверхности думает о том, что случилось с чертовым освещением, а глубже – о том, что сейчас вообще было. Тело не двигается с места, руки сжимают лямку сумки, и он так и стоит спиной к двери, смотря куда-то перед собой, пока вдруг не слышит щелчок. Тонкая полоска квартирного света освещает весь мрак перед ним, и когда он оборачивается, губы Гым Сондже тут же врезаются в его. Это едва походит на поцелуй – они просто прижимаются напряженными губами друг к другу, а пальцы старшего крепко стискивают воротник чужой кофты, – но когда они отстраняются, у Го снова едва не подгибаются колени.       — Теперь точно вали, — шепчет Сондже.       Быстрее, чем он сам то осознает, из спортсмена вырывается:       — Завтра в семь.       Гым смотрит на него оценивающе, не торопясь возвращаться обратно в квартиру.       — У моего брата плавание, — отвечает старший, кладет пальцы на дверную ручку, и Го мотает головой.       — Я не про твоего брата.       Взгляд Сондже прожигает его насквозь, он долго молчит, думает, а потом его губы изгибаются в подобии оскала:       — Так горишь желанием позаниматься репетиторством?       Теперь наступает очередь Хёнтака ухмыляться. Он стоит, смотрит на старшего еще несколько секунд, прежде чем развернуться и зашагать прочь по коридору.       И все то время, что он идет, он не слышит звука дверного затвора.