Если ты...

Баки курил. Курил так, будто пытался прожечь дыру в собственных лёгких, чтобы через неё вытекли все тени, вся эта мерзкая гарь прошлого, что прилипла к его костям и теперь скрипела, как песок на зубах. Дым выходил вязкий, серый, словно сгустки памяти о тех годах, когда он не был человеком, а машиной, чужой игрушкой, тенью, которую гоняли по чужим улицам. Он затягивался жадно, словно хотел проглотить сам себя, спрятаться в этом тумане, исчезнуть. Он сидел на подоконнике старой квартиры в Бруклине - окна давно не мылись, стёкла мутные, но сквозь них всё равно пробивался свет фонарей, расползаясь в неровные пятна. Внизу гудели машины, редкие прохожие шли быстро, не поднимая глаз, каждый со своей болью и со своим никому не нужным прошлым. Баки чувствовал, что он такой же. Чужой в этом городе, чужой в этой стране, чужой даже в собственной голове. Сигарета догорала, пепел падал на подоконник, оставляя следы, похожие на маленькие могилы. Внутри у него всё было точно так же: кладбище. Там покоились его имена, лица, крики, приказы. «Убей». «Забудь». «Слушайся». Каждый приказ врезался в череп, и теперь их эхо не отпускало, даже когда он был свободен. Свободен ли? Он смеялся про себя. Слово «свобода» звучало, как дешёвая реклама: ярко, броско, но внутри пусто. Свободен человек, который каждую ночь видит, как его руки обнимают чужие горла, как кровь заливает ладони, а он даже не пытается сопротивляться? Свободен тот, кто не может смотреть в зеркало, потому что глаза в отражении — это глаза палача? Он думал, что может зарыться в одиночество и там найти ответ. Закрылся от всех, даже от Стива. Особенно от Стива. Потому что Стив это солнце, слишком яркое, слишком прямое. А солнце обжигает, если слишком долго смотреть. Стив стучал иногда. Стук в дверь был как молот в сердце: бац-бац-бац. «Баки, ты дома?» Голос живой, сильный, упрямый. Голос, от которого хотелось одновременно спрятаться и броситься к нему в объятия, чтобы утонуть там, как в юности, когда они ещё были мальчишками в форме. Но Баки не открывал. Пусть идёт. Пусть живёт своей светлой жизнью. Он боялся, что стоит лишь открыть дверь, и Стив увидит, во что превратился его друг. Стив увидит, что внутри него пустота, яма, в которую падают воспоминания, люди, надежды. И ничего не возвращается. Баки затянулся снова, вдавливая окурок в стекло. «А ведь мы были пацанами, Стив. Помнишь? Ты худой, но с таким взглядом, будто можешь один весь мир переделать. А я твой щит, твоя стена. А теперь? Теперь у тебя щит настоящий, железный, сияющий. А я? Я сам железо, ржавое и старое. Не стена, а обломки стены». Он говорил сам с собой. Иногда вслух. В этом было что-то освобождающее: пускай стены слышат, они всё равно никому не расскажут. Стив пришёл вечером, когда город уже окутался дымом и звоном чужих голосов. Постучал. Баки услышал. Сделал вид, что не слышал. Но Стив не уходил. — Баки, — голос через дверь был глухим, но твёрдым. — Я знаю, что ты там. Баки затянулся, улыбнулся криво: «Знаешь… Конечно, ты всё знаешь». — Ты думаешь, я не понимаю? — продолжал Стив. — Думаешь, я не вижу, как тебе тяжело? Чёрт, Баки, ты всегда всё тащил сам. Всегда. Но это не работает. Не в этот раз. Баки резко встал. Его бросало из стороны в сторону. Хотелось открыть. Хотелось закричать: «Ну да, блядь, тяжело! Ты понятия не имеешь, что у меня внутри!» Хотелось ударить кулаком в стену, разбить костяшки до крови, чтобы хоть эта боль вытеснила другую. Но он не сделал ничего. Сигарета догорела. Он раздавил её в пепельнице. Взял новую. Закурил. — Баки… — голос стал мягче. — Ты мне нужен. Не как солдат, не как герой, а как друг. Как человек. Баки рассмеялся, хрипло, устало. «Человек? Какой к чёрту человек?» Он посмотрел на свою металлическую руку. Она блестела в тусклом свете. «Я уже не человек. Я набор запчастей, собранный из боли, крови и чужих приказов». Но в глубине души что-то дрогнуло. Стив говорил слишком искренне, слишком просто. Без пафоса. Словно они снова были детьми. Баки затянулся и наконец заговорил. Голос был низким, охрипшим: — Стив… если я открою… ты увидишь. Ты увидишь всё. И тогда ты не сможешь меня любить. Тишина. Потом ответ, такой же тихий, но упрямый: — Я уже видел, Баки. Я всё видел. И всё равно люблю. Эти слова ударили сильнее, чем пуля. Сильнее, чем любой крик. Баки почувствовал, как у него внутри что-то треснуло. Не сломалось, наоборот, будто что-то давно застывшее, каменное, дало трещину, из которой вырвался воздух. Он дрожащими пальцами затушил сигарету. Долго стоял у двери. Потом медленно открыл. Стив стоял там, такой же прямой, с этим проклятым светом в глазах, от которого не спрячешься. И Баки понял, что всё его одиночество, весь его дым, все его демоны - ничто перед этой упрямой, почти детской верой друга. — Ты упрямый ублюдок, Стив, — выдохнул Баки. — И я ненавижу тебя за это. Стив улыбнулся. — Я знаю. Баки опустил голову, проводя рукой по лицу. — Я не знаю, кто я теперь. Не знаю, как жить. У меня в голове пиздец. Всё крутится, всё давит. Я просыпаюсь и думаю, что лучше бы не просыпался. Я задыхаюсь в своей собственной коже, Стив. Он говорил, и слова срывались, падали, как камни. Это был не монолог, это было признание. Исповедь. — Каждый день я думаю: а вдруг я опять сорвусь? Вдруг снова стану той машиной, которая убивала по приказу? Что если я подниму руку на тебя, Стив? На тебя, — его голос сорвался. — Я не выдержу этого. *** Баки ловил себя на мысли, что если бы Стив жил с ним, если бы его шаги звучали в коридоре каждое утро, если бы этот чертовски правильный человек оставлял свои аккуратные вещи на стуле или кружку на столе, то он, Баки, бросил бы курить. Честно бросил. Не ради себя, ради него. Потому что Стив никогда не любил запах табака, говорил, что дым въедается в волосы, в кожу, в стены, и потом от этого запаха невозможно избавиться, как от старой вины, которой и сам ты уже не помнишь, а она всё ещё висит над тобой. Баки представлял, как Стив морщит нос, заходя в комнату, где стоял туман от сигарет, и как ему самому становилось стыдно. Стыдно, как ребёнку, пойманному на воровстве яблок. И он думал: «Да, если бы он жил со мной, я бы бросил. Честное слово. Я бы выкинул все эти пачки, разбил бы пепельницу, вымыл бы стены, чтоб не пахло этим дымом. Я бы смог». Но тут же в голове поднималась другая мысль, ужасная, вязкая, липкая, как чёрный мёд: «А что, если он устанет любить меня? Что, если он придёт, останется, поживёт рядом пару месяцев, а потом поймёт, что всё это невыносимо? Что я невыносим. Что моё прошлое, мои провалы, мои ночные крики и дрожащие руки это слишком. Что любить меня это всё равно что жить в комнате, где стены покрыты копотью, и сколько бы ты их ни мыл, они снова становятся чёрными». Эта мысль разъедала его сильнее, чем никотин. Потому что от сигареты можно отказаться. Но от самого себя никогда. Баки сидел и думал об этом часами. Он представлял, как Стив однажды встанет утром, натянет свою белую футболку, возьмёт кружку кофе и посмотрит на него взглядом усталым, тяжёлым, без того света, который всегда горел в его глазах. И скажет: «Баки, я пытался. Но я не могу больше». И уйдёт. Просто уйдёт. И Баки видел эту картину так ясно, что у него сжималось горло, словно настоящая петля легла на шею. Он говорил себе: «Ты с ума сходишь. Это паранойя. Он никогда так не сделает». Но ведь кто-то другой уже сделал, правда? Его мать, его друзья, его собственное прошлое. Все когда-то от него уходили. Все. А что, если Стив последний, кто ещё держит, и когда он отпустит, Баки окончательно провалится в пустоту? И тогда Барнс курил ещё больше. Курил так, будто каждая сигарета это минута отсрочки перед тем моментом, когда Стив скажет: «Хватит». Он смотрел на свои руки, одна живая, другая металлическая, и думал: «Я наполовину человек, наполовину машина. Но любить нужно всё. И моё железо, и мои раны, и мои сны, где я снова душу людей голыми руками. Сможет ли он? Да даже если сможет, на сколько у него хватит сил? А я ведь не дам ему ничего взамен. Я пустой. У меня нет ни будущего, ни даже настоящего. У меня есть только это чёртово прошлое, которое, как камень, тянет вниз». Баки шептал сам себе: — Стив, ты любишь призрак. Ты любишь того парня из Бруклина, который прикрывал твою спину. Но его давно нет. Есть я, и я гниль. В такие моменты он чувствовал, что задыхается. Сердце стучало неровно, мысли разрывали голову. Он смотрел в потолок и представлял трещину, которая ползёт по штукатурке, и думал: «Это моя жизнь. Трещина. Сначала маленькая, едва заметная, потом всё больше, глубже, и однажды дом рухнет». И снова сигарета. И снова дым. Дым, который вился, как призрак прошлого, и Баки будто разговаривал с ним: — Ну что, ублюдок? Ты снова пришёл. Опять смотришь на меня, опять шепчешь, что всё зря. Да я и сам знаю, что зря! Отвали хоть ты. Если бы Стив жил здесь, прямо в этой квартире, то, может быть, этих разговоров с дымом не было бы. Потому что Стив умел заглушать демонов просто своим присутствием. Он боялся признать, что нуждается в этом. Потому что нуждаться значит зависеть. А зависеть значит давать власть. А Баки всю жизнь был чьей-то марионеткой. И он ненавидел это больше всего. Но с другой стороны… может, именно зависимость и есть любовь? Эта мысль приходила к нему в самые тёмные ночи, когда он лежал без сна, и сквозь щели в жалюзи пробивался свет фонаря. Он думал: «Любовь это и есть зависимость. Только не от сигарет, не от приказов, не от боли. А от человека. От его голоса, его рук, его веры. Может, если я дам себе зависеть от Стива, это и будет моим спасением?» Он боялся. Боялся до судорог. Потому что это было страшнее, чем снова оказаться в лапах Гидры. Страшнее, чем снова убить. Страшнее, чем любое воспоминание. Потому что любовь это последняя ставка. Последний шанс. И если он его потеряет, то падение будет окончательным. Баки вглядывался в зеркало. Там был он с потухшими глазами, с морщинами, с этой чёртовой рукой. И он шептал: — Ты не заслуживаешь его. Никогда не заслужишь. А потом закуривал. Потому что легче было в дыму. Легче было верить, что можно спрятаться хотя бы на несколько минут. Но в глубине души теплилась мысль. Слабая, как огонёк спички. «Если он останется. Если он будет рядом. Я брошу. Я начну сначала. Я буду дышать чистым воздухом. Я перестану кашлять. Я перестану задыхаться. Ради него». И эта мысль держала его живым. *** Баки снова проснулся в три ночи, как будто чья-то рука дёрнула его за шнурок сна, вытащила из мрака в ещё более густую темноту. Лоб мокрый, подушка влажная, будто он плавал в собственных страхах. В груди теснота, дыхание обрывистое, словно лёгкие превратились в старые меха, в которых застрял песок. Он сел на кровати. Лампа не горела, и всё же комната была наполнена серым полусветом, зыбким, как призрак. Сухие губы. Дрожащие пальцы. Сигарета. Щёлкнул зажигалкой, и короткая вспышка огня озарила лицо, лицо усталое, лицо, в котором слишком много лет и слишком мало сна. Дым в лёгких разрезал тревогу на части, но каждая часть всё равно оставалась внутри. Он курил и думал: «Зачем опять жить этот день? Он всё равно такой же, как вчера. Часы тикают, но время не движется. Я в замкнутом круге. Каждый вдох повторение, каждый выдох наказание». Телефон лежал рядом, как живое существо. Чертов телефон, маленькая коробка, где прячется голос Стива, его упрямство, его вера. Баки протянул руку. Включил экран. Несколько сообщений от Стива. «Ты спишь?» «Я переживаю». «Ответь хотя бы». Он читал и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на теплоту, но вместе с ней приходила и боль. «Он всё ещё пишет. Он всё ещё ждёт. Он всё ещё верит. А я… я что? Я опять сижу, курю, прячу голову в дыму, как страус в песке. Когда он устанет?» Пальцы дрожали. Он долго смотрел на пустое поле для сообщения. В голове спорили два голоса. Один шептал: «Не смей. Ты его снова втянул, ты отравишь его этим дымом, этими снами, этой чертовой пустотой». Другой голос, тонкий, как ниточка, говорил: «Напиши. Пусть приедет. Пусть сядет рядом. Может, станет легче». Баки усмехнулся. «Станет легче… Вот ещё. С каких пор я позволяю себе верить в лёгкость?» Но палец сам нажал на клавиши. «Приедь, пожалуйста». Он сразу пожалел. Слово «пожалуйста» звучало так беспомощно, что его самого стошнило. Он хотел стереть, хотел выбросить телефон в окно. Но сообщение уже ушло. И, самое страшное, через десять минут раздался стук в дверь. Стив. Баки стоял в коридоре, слушал этот стук, и сердце билось так громко, будто сейчас пробьёт рёбра. Он открыл и увидел.. да, именно его: в куртке, без сна в глазах, но живого, такого упрямого, что самому стало тошно. — Ты попросил, я приехал, — сказал Стив просто, будто бы обыденную шутку. Баки отвернулся, прошёл в комнату, будто всё это ошибка. Сел на кровать, снова закурил. «Смотри, Роджерс. Вот оно я. Вот твой друг. Всё ещё любишь?» Но Стив не сказал ни слова, просто сел рядом. Даже не поморщился, хотя комната была пропитана дымом так, что можно было резать ножом. Они сидели молча. Баки курил, дым застилал их обоих. Он ждал, что Стив скажет: «Потуши. Я не выношу этого». Но тот молчал. И это молчание было громче любого упрёка. Баки наконец заговорил. Голос хриплый, как ржавый металл: — Я знаю, тебе противно. Я знаю, ты терпишь. Ты всегда всё терпишь. Но я не хочу, чтобы ты терпел меня, Стив. Я не хочу быть ещё одной твоей обязанностью. Стив посмотрел на него. Взгляд был не жёсткий, не мягкий, а настоящий. Такой, каким смотрят только на тех, кого знают до самого дна. — Баки… Я не обязан здесь быть. Я хочу быть. Это разные вещи. И в этот момент у Баки внутри всё зашевелилось, как будто под рёбрами сидела стая птиц, которые давно умерли, но вдруг вспомнили, что у них есть крылья. Он затянулся, выдохнул, и дым повис между ними, как стена. — А если я задушу тебя этим? А если я утоплю тебя в себе? Ты думаешь, я не боюсь? Ты думаешь, я не знаю, что однажды ты посмотришь и поймёшь, всё, хватит? Стив сел ближе. Так близко, что дым теперь касался и его лица. Но он не отодвинулся. — Я устал, Баки. Знаешь, чего я устал? От твоих страхов. От того, что ты всё время решаешь за меня. Думаешь, я не видел, во что ты превратился? Видел. Думаешь, я не знаю, какой ад в твоей голове? Знаю. И всё равно здесь. Так перестань решать за меня, кого я должен любить, кого терпеть, а кого оставлять. Баки опустил взгляд. Рука дрожала, сигарета почти обожгла пальцы. Он затушил её. Сел в тишине. — Ты говоришь так просто, — выдохнул он. — Словно всё это не яма, а просто лужа, которую можно перепрыгнуть. Но я тону в ней каждый день. Я просыпаюсь и думаю: «А стоит ли?» Я засыпаю и думаю: «А проснусь ли я вообще?» Я не вижу берега, Стив. Только туман. И я не знаю, куда идти. Стив протянул руку и положил её на его плечо. Ладонь тёплая, тяжёлая. — Тогда я сяду рядом и буду ждать с тобой. Пока ты не увидишь берег. Баки закрыл глаза. В груди что-то защемило, так остро, что он чуть не закричал. Хотелось плакать, но слёзы застревали внутри, как гвозди. Он снова заговорил тихо, будто шёпотом исповеди: — Я боюсь, что если ты слишком долго будешь рядом, ты сам утонешь. Стив усмехнулся. — Может, я умею плавать лучше, чем ты думаешь. Они сидели на кровати, в этой пропитанной дымом комнате, и Баки чувствовал: впервые за долгое время тишина не душит. Тишина дышит. Потому что в ней двое. И он подумал: «Может, ради этого стоит бросить курить. Ради того, чтобы эта тишина не пахла гарью, а пахла чем-то живым. Ради того, чтобы он остался». И всё же внутри шептала тень: «Он устанет. Он уйдёт. Все уходят». Но Баки впервые позволил себе не спорить и не соглашаться. Просто сидеть рядом. Просто дышать. Стив коротко чмокнул Баки в макушку и поволок спать. Не как нянька, скорее как солдат, тащащий раненого сослуживца из-под огня. Но в этом движении было что-то такое домашнее, простое, почти нелепое, как если бы весь мир рухнул, а они всё равно остались двумя пацанами с Бруклина, которым надо спать, есть и как-то жить дальше. Баки повиновался без слов. Молча, как тень, как старый пёс, который давно потерял привычку лаять. Слишком много шума было вокруг за все эти годы, взрывы, стрельба, приказы, вопли. Теперь он боялся собственных звуков. Даже дыхание своё ловил, будто оно чужое, будто его можно украсть. Стив уложил его на кровать. Не как героя, не как врага, даже не как друга, а как того, кого боишься потерять, даже если сам уже не уверен, что держишься. И стоял потом, глядя, как Баки засыпает. А тот не спал, нет. Лежал с закрытыми глазами, но внутри его всё дрожало, как тонкая ржавая пружина, которая вот-вот сломается. Стив сел рядом, потер ладонью лицо. Хотел закурить, но сигарет давно не держал, организм теперь слишком чистый, слишком правильный, чтобы позволять себе такую роскошь. Да и смешно было бы курить, когда в твоих венах сыворотка, которая должна спасти мир. Мир, блядь, который всё равно катится в пропасть. Он смотрел на Баки. И видел не Баки. Видел войну, видел лагерь, кровь, железо, цепи. Видел собственные сны, которые жрали его ночами, оставляя во рту привкус железа. Всё это лежало рядом, завернувшись в одеяло, дыша чуть слышно, словно ребёнок. И в голову лезли мысли. Мысли-яд, мысли-мухи, мысли, которые не вытравить. "Что, Стивен? Ты спас его? Ну и что дальше? Ты же сам знаешь, он никогда не станет прежним. Даже если будешь держать его за руку круглые сутки, даже если будешь обнимать его до хруста костей. У него внутри уже всё проржавело, всё прогнило. Ему залили в мозг столько чужих команд, что он сам себе не принадлежит. А ты? Ты кто, Стив? Капитан Америка? Хрена с два. Ты просто мальчик, который слишком рано научился верить в идеалы. Ты хотел спасти мир, а мир всё время плюёт тебе в лицо. Ты хотел вернуть Баки. Но Баки не вернётся. Ты держишь в руках его оболочку. Как сломанную куклу. Он улыбается редко, и каждый раз эта улыбка, как осколок стекла в горле. Ты любишь его, да? Конечно любишь. По-своему, странно, неловко. Но любишь. Потому что кроме него у тебя больше никого нет. Остальных давно смыло войной, временем, смертью. Ты цепляешься за него, как утопающий за кусок доски. Но, мать твою, а если эта доска тоже идёт ко дну?" Стив вздохнул. Наклонился ближе, вдохнул запах кожи и пота, запах усталости и долгих дорог. Как-то слишком по-человечески, слишком интимно. Он даже боялся признаться себе, что этот запах успокаивает. Что рядом с ним он чувствует, да, чёрт возьми, смысл. Но смысл всегда хрупок. Он рассыпается, стоит лишь сильнее вдохнуть. Стив вспомнил ночи, когда лежал без сна, слушая тишину, в которой каждый шорох казался предательством. Он вспоминал, как мечтал, что когда-нибудь будет мир, настоящий, честный. Но каждый новый день приносил войну, только в другой упаковке. Война всегда где-то рядом. И в голове, и на улицах. Баки зашевелился во сне. Губы чуть дрогнули, как будто хотел что-то сказать. И Стиву показалось, что он услышал свой старый бруклинский акцент. Там, где не было "Зимнего Солдата", не было крови. Только два мальчишки, которые дрались на заднем дворе и смеялись до боли в животе. Он накрыл его одеялом лучше. Осторожно, как будто прикрывал собственную душу.