ОНО СРЕДИ НАС

Российская государственная академия современного искусства имени Нюберга, основанная в первой половине прошлого века, переняла многое от Штатовской системы — например, огромный закрытый студенческий городок, занимающий практически всю территорию Шелепихи, корпуса, сосредоточенные в одном кампусе без надобности кататься по всей Москве, развитый спорт, включающий в себя баскетбол и даже группу поддержки, свои цвета и даже герб, но главное — это система закрытых клубов, гарантирующих золотой билет в хорошую жизнь. Все верно — те самые братства и сестринства на Греческой улице с названиями, состоящими из трёх также греческих букв. Каппа Каппа Тау — сестринство, живущее в дорогом бело-розовом особняке с колоннами. Сигма Сигма Дельта — братство в не менее пафосном здании, но лишь выполненном в других, более темных тонах. Для девушек из семьи Плакс их студенческое сообщество было максимально важным шагом — во-первых, студенты-греки получали гораздо больше привилегий от академии, в том числе — рекомендаций на хорошие и престижные стажировки. А во-вторых… Их мать, Агафоклия, в свое время закончила именно РГАСИ. Она тоже входила в Каппу и закончила тот же факультет, на который в этом году поступила Лали, а за два года до этого и старший из детей, единственный сын четы Плакс Серафим — эстрадно-джазовый вокал. Адель, старшая дочь, была единственной в семье, кто не пел, но и она нашла для себя выход, избрав факультет теле-радиожурналистики. Действующим президентом Каппы была Оля Щиборщ, что обожала мнить себя Шанель из «Королев Крика», но на деле не дотягивала хотя бы на десять процентов, хоть и старалась держать всех названных сестер в страхе, а кандидаток — особенно. За членство в клубе приходилось еще и платить постоянные взносы, что делало его еще более элитарным и богатым, и той же Адель, поступившей год назад, приходилось ради этого, совмещая с учебной, работать хостес в ночном клубе. А Лали… Лали повезло оказаться невольной… нахлебницей. Ее парень, Тимофей, с которым они вместе уже два года, был из богатой семьи — три года в школе с седьмого по девятый класс он даже проучился в Штатах и теперь записывал музыку исключительно на английском, выкладывая ее на Саундклауде и тем самым уже зарабатывая признание. Они были одноклассниками и в этом году вместе поступили в одну академию, но стоило Лали заикнуться, что она тоже устроится на работу, чтобы попасть в сестринство, Тимофей тут же сказал, что берет взносы на себя — хотел, чтобы они могли проводить вместе больше времени. А сам… несмотря на то, что в свои восемнадцать уже водил гелендваген, в братство идти не захотел — выбрал простую жизнь в общежитии кампуса. Но взносы были не единственным условием греческих клубов. Оля, как президент, категорически не хотела видеть Лали в рядах Каппы, потому что… да обзавидовалась элементарно, как только увидела Плаксу — всему, начиная с зефирных светлых локонов, заканчивая идеальной фигурой с тоненькой талией и большой грудью. Но решение президент принять в одиночку не могла — на стороне Лали был и тот факт, что в свое время их с Адель мать была в клубе, и тот, что, собственно, ее старшая сестра тоже заняла в нем свое законное место в прошлом году. И потому Оля… рассчитывала на адскую неделю. В течение практически всего сентября первокурсницы, желающие вступить в Каппу, считались кандидатками и выполняли разного рода поручения старших сестер клуба, а завершалось все именно традиционной адской неделей, полной испытаний — своего рода квест на устойчивость. Так, например, Виола с оперного факультета выдержать испытания не смогла и отвалилась. Периодами те были довольно тяжелыми и даже жестокими, но Лали… удалось вовремя воспользоваться одним правилом — если ты успеваешь, то в течение испытаний можешь «взять в заложники и пытать» старшего члена клуба. И в ее случае… Этим членом оказалась сама президент. Так Лали и остальные девочки, с которыми она успела подружиться — Вика, Дора, Аня, Мальвина и Венцена пополнили ряды Каппы, а Оля… рвала и метала, потому что ее авторитет среди сестер был подорван. А ведь… ее собственная родная младшая сестра, Камилла, свои испытания едва не провалила. Еще больше Щиборщ ненавидела Лали за то, что она, со своим балетным прошлым и идеальной растяжкой, пробилась и в чирлидеры, когда Оля была хуевым, но все же капитаном и для их «Жнецов». А потом… Президентом мужского братства, Сигмы, из года в год оставался Давид Деймур — начал еще будучи студентом-специалистом и сохранил за собой это звание по сей день, уже будучи на первом курсе аспирантуры и даже преподавая культурологию у других бакалавров и специалистов. И вот Оля, как и многие другие, стала… замечать, как предмет ее давнего воздыхания, не обращая внимания на нее ни разу за ее три курса менеджмента, стал смотреть на эту Лали. А ведь Плакса еще и часто посещала его факультатив, связанный со звукорежиссурой — его основной специальностью… Адская неделя завершилась в прошлую пятницу, а на этой неделе уже началась масштабная подготовка «посвята» первокурсников, запланированная на начало октября. И вместе с тем — в эту пятницу состоится большая игра — баскетбольная команда их академии столкнется с РГГУ. А где мужской спорт, там и чирлидерши в своих коротеньких обтягивающих юбочках и топиках… И именно в форме группы поддержки Лали спешила с тренировки на встречу со своим парнем и старшим братом. Форма у них… скрывала мало, мягко говоря — короткая черно-серебристая юбка с маленьким вырезом на бедре и такой же короткий топ в цвет с эмблемой жнеца смерти с косой и на коне, вышитой на груди. Символика их академии. И по пути она встретила… кое-кого еще. Лучшим другом Тимофея еще со школы оставался Глеб Викторов — угрюмый, меланхоличный рокер, тоже поступивший с Лали на один факультет — эстрадно-джазовое пение, когда как Тимофей учился на музыкальной звукорежиссуре. На вокале учился и Серафим, без проблем сдавший внутренние экзамены академии еще три курса назад — даром, что с тех пор их семейный высокий голосок смачно прокурил, понизив на несколько тональностей. А Лали не могла не зацепить возвращающегося с факультатива Глеба с собой — Серафим и Тимофей ждали ее в антикафе на территории кампуса, ведь она, как новоиспеченная Каппа, не слишком уж часто могла наведываться в их общежитие, когда как все трое, не сговариваясь, вариант попадания в братство просто проигнорировали. На улице уже зажгли желтые фонари в затянувших небо поздних сентябрьских сумерках, когда Лали буквально втащила Глеба за собой в антикафе с уютным приглушенным освещением гирлянд в виде полумесяцев и звезд. И пока сама она, радостно хихикая, моментально заползла на колени к своему Тимоше, чтобы чмокнуть его в нос, Викторов слегка неловко присел за стол напротив Серафима. — Только посмотрите, кого я нашла по пути! — смеётся Лали, кивая в его сторону. — Еще упирался и идти не хотел… — Разве я виноват, что Давид Игоревич завалил домашкой перед семинаром? — закатывает глаза Глеб. — Когда я поступал на музыкальный факультет, я так-то рассчитывал давать жизнь своей музыке, а не ебаться с культурологией… И когда ему, блин, еще создавать свою группу?.. А Лали при упоминании препода-аспиранта едва заметно ерзает — самое, блять, забавное здесь то, что она была фанаткой музыки GSPD — или ранее МС Господя — еще, наверное, минимум… за пару лет до поступления?.. — Фу, Давид Игоревич, — ворчит Тимофей, смешно закатывая глаза, и тут же добавляет для Лали: — Что? Он мне просто не нравится. Ни как человек, ни как препод. Он… плохо объясняет свою культурологию! Изначально, еще до того, как они поступили, Соколов ворчал, потому что… Когда ты сам музыкант, делающий, объективно, классную музыку, ты хочешь, чтобы твоя девушка слушала только твои песни. Ну вот есть такое иррационально-ревностное желание. Но когда Тимоха, со своими глубокими треками со смыслом, услышал шедевры уровня «Ротик открывай пошире, а писечку уже», ему стало дурно. С этого момента он заранее невзлюбил загадочного Давида Деймура… И как же долго Тимоха ворчал, когда оказалось, что на специалитете этот дурацкий Давид учился именно на «Музыкальной звукорежиссуре». И до сих пор некоторые преподы на парах вспоминали его, как лучшего студента. Конечно, отличник, песни записывать успевал, при этом до сих пор остается президентом братства!.. Все ему пророчили большое будущее… А Тимоху от него тошнило. Он даже на парах, пока Деймур не видел, изображал, будто заталкивает себе два пальца в рот от тошноты. Но мягкий птенчик Тимофей никогда не мог выйти на прямой конфликт, особенно с преподавателем. Он злился, да, злился, что его Лали до сих пор фанатка этого, злился, что, как казалось Тимохе, аспирант уделяет ей особенное внимание при любой возможности повзаимодействовать, но… Так вот злятся маленькие котята, когда их зажали в угол, они дерутся своими лапками с мягкими коготочками, а реального урона нанести не могут. Вот на такие случаи… Сам Тимоха обожал этот комикс, в тик-токе нашел и постоянно скидывал. Это была серия картинок про маленького котенка с бантиком, который постоянно попадает в разные глупые ситуации, и его лучшем друге — огромной овчарке, потрепанной жизнью, со шрамами на морде. Вот у него такая овчарка тоже была. — Да в рот я ебал эту культурологию и его самого, — фыркает Серафим. — Как будто, ебанный рот, чтобы петь, надо наизусть знать всю историю искусств. Старший Плакса всеми фибрами души обожал парня сестры с момента, как о нем впервые узнал. Едва увидев Тимоху, над бровью которого была татуировка «Cry Baby», то бишь, плакса, Серафим буквально не возопил, что вот она, судьба!.. Они сошлись и на музыкальном вайбе, и по характерам, и по взглядам на жизнь, и… вообще по всему, короче. Так что да, если Тимохе не нравился Давид, Серафим его автоматом аж ненавидел. Но сейчас… Взгляд его перемещается к Глебу. Не то что бы Серафим когда-то общался с ним сильнее, чем на уровне одноклассника младшей сестры и лучшего друга, но… Он сам-то, вообще-то, и не против был пообщаться… — Не, ну с культурологией я не помогу, сам в рот ебал… — вкрадчиво начинает старший Плакса. — Но вот с музлом… И Викторов аж… со стороны может показаться, что он поежился, но на самом деле таким образом попытался скрыть, что просто… задрожал. Они с Тимохой поймали общий вайб мгновенно, когда тот в десятом классе вернулся из Омэрики — тогда же они начали встречаться и с Лали. И поскольку два этих чудесных события совпали, то Глеб оказался вхож и в Дом Плакс — приходил, бывало, вместе с Соколовым, а там… Серафим. Единственный парень среди всего выводка Плакс тогда уже был первокурсником и жил в общаге, но частенько захаживал домой, чтобы видеться с сестрами и мамой, ну и… Иногда эти события тоже совпадали. Ну, вот когда Глеб приходил в гости. Глебу он сразу понравился. Они с Тимохой со своими татухами тоже были на одном вайбе, но с Серафимом выглядели так, будто братья тут они, но… Слава богу, они ими не были. Потому что Викторов-то… засматривался, блять. И сейчас, когда они учатся в одном университете, и старший Плакса еще и куратором их с Лали группы стал… Но сейчас он предательски не может вымолвить ни слова. То есть понимает головой, что типа что-то ответить надо, а сам сидит… и молчит, страшно-страшно глядя исподлобья. Но зато… вместо него открывает рот Лали. — Да что вы прикопались… — обиженно, словно оскорбили ее лично, надувает губы она, аж заметно поникнув. — Давид нормальный и человек, и препод. Не его вина вообще-то, что он обязан вести нас по программе. Зачем вообще в универ поступали, если учиться не хотите? В таком случае можно было просто на реп базах и репетировать, ничему не учась… Зря она это, наверное?.. Слишком поздно Лали поняла и то, что, в отличие от Глеба, зовет аспиранта просто по имени. Без отчества. Да, должно быть, о том, что Давид на днях предложил ей выступить женским голосом в его новых треках, стоит пока умолчать?.. Лали ведь, хоть и училась на вокальном, частенько посещала его индивидуальный факультатив и по звукорежиссуре… Но она просто честно хочет хорошо учиться! У нее и другие предметы есть. Например, основным иностранным языком был английский, но она взяла себе дополнительно еще и французский с итальянским. И у них обязаловкой был какой-нибудь музыкальный инструмент — Лали для себя избрала ударные. А еще вот входила в группу поддержки, тем самым откосив от физкультуры с мерзким Машновым, но оттого спортивная нагрузка меньше не стала — Лали была легкой и очень пластичной, поэтому Плетнева, их тренер по чирлидингу, быстро определила ей роль ведущего флайера команды. А после ее слов о Давиде аж тишина воцарилась на пару мгновений. — Лаль, у тебя самая блестящая успеваемость на его семинарах, — тянет Глеб, казалось, с подозрением… но продолжает уже проще: — Может, просто списать дашь? — Без б, — легко соглашается и она, ведь эта традиция у них сложилась еще в школе, а сейчас Лали очень старалась скрыть собственное внезапное смущение. — Потому что я бы хотел, чтобы мне помогли с музлом, — а сам Викторов наконец едва ли не впервые смотрит на Серафима прямо и открыто. — Как полагается куратору, да?.. И вот тут вечно слишком болтливый Серафим, который ухитрялся на семинарах на парах наскрести хотя бы на тройку, когда просто нихуя не делал перед этим, а только умел ворочать языком, подвисает. По очереди смотрит то на Лали, то на Глеба, осознавая, что эти двое только что выдали… — Давид, значит? — медленно переспрашивает Тимоха. И хотя он себе ни тоном голоса, ни взглядом не позволил показать, что что-то не так, чувствовалось же, что… задело. — Я тебя понял. — Тимох! — аж подрывается Серафим. — Тебе че, норм?.. Если бы не то, что у него было пять младших сестер, и он буквально с рождения был приучен к тому, что некоторые вещи надо обсуждать мягче, потому что без девочек Серафим себя не помнил, потому что он родился в июле две тысячи пятого, а идущая за ним Адель — в августе две тысячи шестого… Короче, он бы тогда прямым текстом сказал, что по вот этому «Давид — нормальный человек и препод» можно было бы подумать, что они ебутся. Еще и успеваемость у нее, блять, лучше всех. Но это же Лали, которая от такой прямолинейности может как заплакать, так и захотеть его отхуярить, и… — Да забейте, — неопределенно отмахивается Соколов, старательно вытягивая из себя подобие искренней улыбки. — Я сам начал. Лаль, извини. И как будто бы даже и не задело… Нет, на самом деле, задело, и еще как. Тимоха никогда не был из тех, кто будет там отношения выяснять, кулаками махать, цапаться… Единственный раз, когда он быканул, был, когда одна девчонка, с которой он встречался в Америке, выложила страдальческую сторис о том, как ей больно и плохо из-за него. Сразу замолчала, когда Тимоха вбросил, что, мол, конечно, плохо, но когда она ему показывала фотки того, как сосала другому парню, плохо ей явно не было… А сейчас… Он просто слишком любил свою Лали, чтобы делать ей больно и неприятно. Даже если… оскорблением любимого препода. И именно это сейчас заставляет неловко затихнуть, чуть крепче обнимая ее за талию. Зато Серафим едва не рычит. Но, решив, что по-хорошему бы да, тему ебучего Давида стоит закрыть, он снова переключается на Глеба. И вот тут он просто не может не вбросить: — Ну надо же, ты со мной еще и разговариваешь, и даже смотришь… А то по тому, как ты от меня все это время бегал, я думал, ты меня боишься. В любом другом универе с таким подходом к обучению, как у Серафима, его бы давно отчислили, но в РГАСИ он был звездой. Да, изначально это была только хотелка мамы, потому что сам он скорее хотел вот как раз-таки просто репетировать по репбазам и делать музло, но… В итоге завайбило. И в итоге именно ему доверили новоиспеченных первачей, с большей частью которых Серафим быстро поймал общий вайб. С Дашкой, которая Дора, у них уже был фит, после которого его лучшая подружка и одногруппница Хима считала, что они даже начнут встречаться, и Дашка, как будто, тоже надеялась… Если бы не одно такое «но». «Но», о котором никто, блять, не был в курсе. Даже родные сестры. И пока одна из них сейчас явно активно чмонится, пряча лицо где-то в сгибе шеи своего парня, Глеб аж теряется. Да не так уж он и бегал… или?.. — Да чего боюсь-то сразу… — вновь ведёт плечами Викторов, ежась. — Ничего я не боюсь… Я просто… необщительный. А вот это оправдание звучит совсем кринжово, но ничего лучше порядочно растерянный Глеб просто не придумал. Ведь откуда вот, например, ему ебать, могут ли Серафиму… нравиться парни, а? Особенно действительно учитывая ту же Дору, с которой они так задорно поют про жулика, своровавшего сердечко. И сейчас ему некомфортно что пиздец, но все же… — Так что по музлу-то?.. — еще более неловко уточняет он. Ему нужна группа. Песен-то написано дохуя и больше, но пока единственным, с кем Глеб законтачил, был тоже первокурсник — гитарист Лука с другого факультета. А у Серафима уже музыканты были, и… не то что бы Викторов собирался их спиздить — скорее, рассчитывал, что куратор поможет и ему кого-то подобрать, а так заодно и… время вместе проведут, да?.. Лали, которая, как и Тимоха, догадывалась о чувствах их лучшего друга к ее брату, тут же и подрывается: — Вот и решайте свои музыкальные вопросики. Тимош, пойдем, да? У меня Викуськи сегодня допоздна не будет, можем кино глянуть. Оля, разумеется, рвать и метать будет, что Лали опять привела в Каппу парня, который не вхож в Сигму, но… Не поебать ли? Ее соседка по комнате, Вика, никогда не имела ничего против Тимофея и действительно сегодня должна была задержаться в городе. А в это время… Лали же не помнит ни единого случая, чтобы Серафим приводил каких-нибудь девушек. Вот ни разу не было. Разумеется, она не может быть в курсе всей его студенческой жизни, пока сама еще была школьницей, но учитывая, какое ее брат трепло… Он бы не выдержал и рассказал — это точно. А Глеб все время так глаза прятал, когда Серафим оказывался рядом, что… по крайней мере с этой стороны все было более, чем очевидно. И ей хотелось сейчас напомнить заодно, что репетиционные комнаты открыты аж до десяти вечера, но… потом вспомнила, что это так работает только для членом эксклюзивных клубов — сестринства и братства. Для всех остальных привелегий никаких нет, и комнаты закрывали в восемь. Ох уж эта классовая система, работающая в студенческом городке как маленький аналог такой же во всем мире. Если у тебя есть деньги и признание, то для тебя и все двери открыты. Кампус действительно был буквально городом в городе — он занимал целую станцию метро, был окружен пафосным забором, имел свою внутреннюю полицию кампуса и даже свои автобусы от корпуса к корпусу. И тут уж, раз уж студенчество — демо-версия взрослой жизни, каждый сам за себя… И так Лали с Тимохой и уходят, оставляя Серафима и Глеба наедине. Последний неловко мешает свой давно остывший чёрный кофе, вновь мнется, боясь даже взгляд поднять, чтобы снова переспросить о музыке… Навязчиво же будет, да? — А, про музло, — чуть рассеянно откликается Серафим. Потому что на мгновение из-за товарища-аспиранта внутри какое-то такое… нехорошее предчувствие мелькнуло. Ему всей душой нравился Тимоха, но речь как бы шла про его любимую младшую сестру, и… Сложно, блять. — Короче. Я ж с Федосом в комнате живу. Ефимов был тоже третьекурсником, но учился как раз-таки на «Музыкальной звукорежиссуре». И пускай сосед из него вышел душным и занудным, общение с ним давало Серафиму весьма неплохие для музыканта преимущества. — А у них уже есть доступ ко всей аппаратуре. Тоже ограниченный, правда, но не суть. Я могу до него доебаться и тебя записать. — Потому что, несмотря на то, что у него была другая специальность, во всей аппаратуре Серафим разбирался пиздато. Так и не скажешь, но музыку он задротить готов был до бесконечности, каждый раз перезаписывая все заново, если ему не нравилась какая-нибудь одна нотка. Поэтому кое-какие «взрослые» песни, которые он дропал максимум на личный телеграм-канал, предпочитая блистать с более позитивным жестяком, свет увидят еще не скоро — Плаксе не нравилась ни музыка, ни собственный вокал. — Типа не ссы, ток я приду. Ну, это если хочешь. А во-вторых… А это его главный козырь. Чисто теоретически, Серафим спокойно мог присоединиться к рядам местных «сигма боев», прости господи. Неделю кошмаров он бы пережил на похуях, деньги бы где-нибудь нашлись. Но фишка в том, что и Сигму, и Каппу Серафим считал редкостным сектантством. И если сестринство еще имело право на жизнь, потому что там были и Лали, и Адель, то братство, президентом которого как раз был Давид — это пиздец. Просто пиздец. Серафим так ярко представлял, как они там поголовно наряжаются в одинаковые рубашечки, как хорошие мальчики, играют в теннис, встречаются только с красивыми девочками… Вот поэтому он и Светусику, которая уже тоже блистала на сцене в школе, выкатил чисто стебную песню «Сигма Бой», невольно породив новый мем среди пиздюков. Но движухи-то хотелось. И так у него собралась… типа группа? Без названия, как бы, но… — Смотри, у меня есть барабанщица, Мари, может видел синюю девулю, она со второго курса зрелищ и событийных проектов, — продолжает Серафим. — Еще девуля, Феня, она с моего третьего, и вообще она на гитаре, но ты бы слышал, как она поет. Это прям пиздец, Тейлор Момсен-момэнт. И вообще, я сам на гитаре играю. Так что, если нужна группа, как самый пиздатый куратор в мире, я готов делиться девочками и собой… Как двусмысленно-то прозвучало, блять. Тем не менее, забирать свои слова назад Серафим не собирался, потому что следующее же, что он делает, это вбрасывает провокацию: — Ну, и еще на басуху надо бы. Но я туда планирую спиздить твоего Луку, если он согласится. — Он не мой, — зачем-то взволнованно спешит заверить Глеб. — То есть, вернее… мы подружились, уже есть идеи для многих песен, и он точно будет рад полноценной группе, но… Мы просто друзья. Лука был вихрем хаотичной фиолетовой энергии — серьёзно, даже гитару себе купил в цвет своих волос — и Глеб его искренни полюбил, но… не так, блять. Вот вообще ни секунду. Лука был вайбовым, но Глеб не чувствовал с ним какого-то иного мэтча, кроме чисто музыкального. А это вообще нормально заранее считать родственной душой, блять, Серафима, буквально его практически не зная?.. — Но с группой было бы круто, — поспешно продолжает Викторов. — У меня есть очень много текстов, почти готового материала, но мы с Лукой не могли реализовать все только вдвоём, и я был бы рад… поработать с тобой. Стоит ли говорить, насколько сильно его вдохновлял пример именно старшего Плаксы? Глебу очень нравилась музыка того же Тимофея, и не только из-за близкой школьной дружбы, но его музыку было логичнее отнести к какому-нибудь эмо-рэпу, а ту же Лальку постоянно несло в сторону ретро-времен России и еще, бывало, откровенного рейва — особенно как с Давидом Игоревичем заобщалась, а Глеб… он хотел мутить старый добрый рок. Что-то такое депрессивное и гранжовое, как у Курта Кобейна. И откровенный панк-рок Серафима ему очень заходил, буквально пример и подавал. — Я слушал твои записи, — продолжает он, теперь сминая несчастную салфетку. — Это очень круто. Может, ты бы даже… согласился на фит? У меня и на такое тоже есть идеи, и… Говорить, что эти задумки были изначально лишь сладкими мечтами и заранее рассчитывались именно на Серафима?.. — Фит? — немедленно цепляется Серафим… Господи боже, блять, хорошо, что смог удержаться от облегченного вздоха, когда услышал, что они с Лукой просто друзья. И как бы, это все еще ничего не значило, но… — Прям идеи? Не идея, а идеи? Разговаривать с Серафимом иногда было опасно — он сам мог болтать, не следя за языком, но при этом цеплялся за слова других. И вот сейчас внимание-то и заострил на том, что из одного фита все вдруг пришло к идеям. И как бы у Серафима тоже были моменты, когда песни вылетали, как по щелчку, но обычно он над текстами заебывался. И хотя с принципами работы Глеба он знаком не был, но… И давно он это планировал?.. — Давай, — абсолютно легко соглашается Серафим. — Мне не со всеми вайбит фитоваться, но есть мнение, что у нас прям идеально получится. Сейчас у него были полноценные записи вот с Химой, пиздострадальческий вайб которой Серафим обожал, с Русиком с актерского аж два — про смерть и про паранойю, и с Андрюхой, с которым все изначально началось с того, что он стал парнем его самой старшей из младших сестер. Еще был тройной и с Андрюхой, и с Федосом, но как бы и все. Или… В этот момент телефон Плаксы начинает вибрировать. Он тянется к нему, чтобы разблокировать, и… матерится в итоге. Новое сообщение в телеграме — от все той же Доры, которая с обилием волнистых черточек и умилительных смайликов предлагала сегодня посмотреть фильм. Потоком после того, как она явно увидела, что Серафим прочитал, пошли умоляющие стикеры с анимешными девочками, а когда она увидела, что Плакса записывает аудио-сообщение, у нее явно сердце остановилось, но… — Даш, иди нахуй, — весьма коротко комментирует Серафим, прямо вот так и отправляя, и снова переключается обратно на Глеба. — Так вот, че все время молчал-то? Явно же не только сегодня придумал. И вот так вот весьма прямолинейно, но вместе с тем достаточно завуалированно, Серафим буквально… прощупывал обстановку. Да, факт, сестры вряд ли осудили бы его, если бы узнали, что ему реально не нравятся девушки, мама бы тоже приняла, батя бы развонялся, но на него поебать… А в универе всем недовольным можно было разбить ебало, но… Хима вот сама догадалась. И пускай прямо они с лучшей подружкой они об этом не разговаривали, Машка, абсолютно точно на него никаких видов не имеющая, стабильно его спасала от особо настойчивых поклонниц, а пару раз как бы между делом знакомила с парнями с их курса, на которые его гей-радар буквально вопил… Но не вайбило. Прямо вот вообще. Настолько, что дальше ниочемных разговоров не заходило. А вот тут вот тоже все вопило, как сирена. И с Глебом как раз и вайбило. Настолько, что когда Серафим между делом выведал у Тимохи и Лальки, что Викторов будет поступать с ними в РГАСИ, ему аж дышаться легче стало. В академии-то, блять, шансов поймать его будет больше!.. Ну да, он не знал о Глебе толком ничего, кроме того, что он их бывший одноклассник и тусит с Тимохой. Но это же не значило, что Серафим не хотел узнать больше! — Не, типа знаешь, — продолжает Плакса, — не хочу звучать по-сталкерски, но каждый раз, когда я хотел с тобой попиздеть, ты так филигранно ухитрялся исчезнуть, что мне даже было немного обидно. — Серьёзно?.. — выпаливает Глеб в ответ, совершенно не подумав, и от такой резкости у него даже невольно голос на пару октав выше звучит… А ведь он мог… этого так и услышать? Если бы вот в общагу обратно убежал и не дал Лальке отвести себя сюда, то и сидел бы дальше в их с Тимохой комнате, погрязнув в своей меланхолии и… Черт, да он за это даже культурологию сам сделает. И даже сам ответит на семинаре!.. — То есть, ну типа… — выдыхает Глеб. Салфетка в его взмокших ладонях уже превратилась во влажный мякиш. — Да я ж говорю, я просто не очень общительный… Типа, знаешь, не всегда уверен, что правильно куда-то и к кому-то впишусь. Даже с Лалькой и Тимохой не всем делюсь. Например, так и не поделился такой важной информацией, как влюбленность в Серафима, блять. Нет, очевидно, что ребята догадались сами и просто не хотели его смущать и долбить, но… — Но да, идей для фитов несколько, — салфетка аж крошится уже на молекулы. — Как будто бы даже на целую EP-шку хватило. Вот и я думал о том, что именно в сочетании наших голосов и стилей было бы прям круто. Так когда… мы могли бы этим заняться? Я свободен завтра после пар, и… — Да не насилуй ты эту салфетку несчастную, — смеется Серафим, когда просто рефлекторно тянется, чтобы несчастную пленницу из этой пытки спасти… И вот в момент, когда их пальцы соприкасаются, Глеб вздрагивает так, как будто его обожгло, и Плакса немедленно плюхается обратно на свое место. — Извини!.. Я это… нормально ж все, ну, не переживай ты так. Как будто бы получилось… несколько неловко, да. В моменте Серафим подвисает, тупо смотря на свои руки, подумав, что может реально чем-то уколол или что-то такое… Но кольце он перестал таскать еще в школе, когда окончательно вышел из своей совсем уж ебнутой эры, когда у него были зеленые волосы со стрижкой под горшок и ебнутая привычка красить ногти. И он был жирный, что пиздец. Потом распидорасило еще хлеще на антидепрессантах, но… — Я тоже не всегда правильно к кому-нибудь вписываюсь. И люди обычно неправильно понимают, уверенные, что я чисто прикалываться умею. Останавливает меня это в желании с тобой пообщаться? Да нихуя, — продолжает Плакса уже заметно мягче. — Можешь посчитать меня ебнутым, но вот мы когда пересеклись, я был почти уверен, что тебя очень давно знаю. И что типа у нас… мэтч будет. Но ты ж от меня бегал, аж галопом, и я такой «пу-пу-пу». Можешь до Тимохи доебаться, он подтвердит. Вот Тимоха, скорее всего, тоже о чем-то догадывается, а где он, там и Лали. И Серафим сейчас тоже подумал о том, что это поспешное «нам надо срочно идти смотреть кино» как будто бы тоже было сделано и из-за него в том числе, но… Напиздит, если скажет, что не благодарен. Наоборот, блять, и даже очень, иначе бы вряд ли Глеба поймать вообще смог. И не смог узнать бы про то, что с Лукой они реально просто дружат. А уж тем более выяснить про то, что у него там идей аж на совместную EP-шку… Совместная EP-шка, блять. По музыке Серафима можно было филигранно проследить все его настроения, все мысли и каждый эпизод депрессии, потому что она была буквально автобиографичной. И поэтому именно совместные песни были для него процессом чуть ли не интимным. С Дорой вот… бес попутал немного. Это просто был один из депроэпизодов, когда чувство одиночества аж душило, и скрываться за всякой хуйней типа «Отдай кота» уже не получалось. А тут она вылезла. Своим аж дрожащим от волнения голоском спросила, не хочет ли «Серафим Архипович» с ней спеть… Ну, он и согласился. А та, видимо, тоже решила, что это аж начало отношений, поэтому и не понимала, чего он ее динамит каждый раз и посылает нахуй. — Но вообще, можем хоть сейчас. Федос сегодня предпринимает очередную бессмысленную попытку найти себе женщину, так что у меня даже пустая комната. — А Федос ведь тоже и не догоняет, чего это Серафим отказывается с ним «выходить на охоту», блять. — Ну типа… если хочешь. Я не настаиваю!.. Ну, особенно при условии, как Глеб шарахнулся, когда Серафим его руки коснулся. — Погнали!.. — и все равно опять все так же неловко, как пулемет, блять, выпаливает тот в ответ. — Давай. Только… бля-я-ять, культурология… Ладно, я просто у Лальки спишу, и все… Потому что Викторов будет редкостным долбоебом, если вот сейчас такой шанс просто… упустит. Когда Серафим сам хочет провести время вместе, соглашается вместе спеть, про мэтчи всякие говорит, от которых Глеба реально аж трясёт, и… бля-я-ять, а если Плакса сейчас реально подумал, что спугнул его или еще че? — Извини, током просто шандорахнуло, — совсем глупо оправдывается он. Конечно, разряда никакого не было… кроме, блять, любовного. — Ну что… пойдем, да?.. В чем была прелесть антикафе — ты платишь только за время, которое проводишь в заведении, и всякие вкусняшки типа печенек и кофе в эту стоимость входят. Идеальный вариант для кампуса, где студенты получают далеко не сказочную стипендию. И теперь они могут не расплачиваться ни за что из того, что успели взять и, разумеется, не допить — за время заранее заплатили Серафим и Тимофей. Сейчас поздний сентябрь, и на улице заметно похолодало — приходилось ходить либо в толстовках, либо… как эти два додика, которые никак не поймут, что друг в друга влюблены — в одинаковых черных кожанках. Кампус действительно очень большой, но все развлекательные места вроде кафешек и бара находились почти в центре, и отсюда было рукой подать что до элитной Греческой улицы, что до общаги для простых смертных. И вот к ней Серафим с Глебом и направляются. Они жили в мужском крыле на разных этажах — Глеб делил комнату с Тимохой на втором этаже, в то время как Серафим жил с Федосом аж на самом верхнем четвертом — это Викторов, блять, знал отлично. И кто тут еще ебнутый сталкер?.. А теперь Плакса сам пригласил его к себе. И вряд ли это значило сейчас что-то большее, чем просто совместное написание музыки, но… Едва выйдя на улицу, Глеб от нервов принимается шарить по карманам своей кожаной куртки в поисках сигарет, но… оказывается пусто. — Блять, — выругивается он, тут же чмонно глядя на Серафима. — А у тебя есть сиги?.. — Да не суетись ты, ну боже мой, — со смехом вздыхает Плакса. Вот со стороны посмотреть, так можно подумать, что Глеба сейчас как минимум на съедение какой-нибудь монстр ведет. — Ща все будет. Прелесть именно творческого универа была в том, что у него здесь был шанс вполне неплохо учиться. Ну, по всем предметам, что были связаны с музыкой, а вот всякие культура речи, основы российской государственности, основы государственной культурной политики и прочая дичь — это все три года было знатной головной болью для Серафима. Вывозил он, в основном, с помощью списывания у умной Химы, у которой, несмотря на то, что она постоянно встречалась с какими-нибудь парнями, которые оказывались мудаками, находились силы вот эту всю дичь запоминать. И все ради чего? Правильно, чтобы оставаться на стипендии. Две тысячи шестьдесят семь рублей, между прочим!.. — Наслаждайся богатой жизнью, пока можешь, — смеется Серафим, щедро делясь и сигой, и зажигалкой. И вот в этот момент их руки опять соприкасаются, но… Глеб даже не вздрагивает. — Сессия пройдет, будешь получать на двести рублей меньше. Две тысячи — это, блять, всего четыре пачки сигарет, которых Серафиму хватало на два дня. А вот золотые времена первого курса со стипухой две двести — это аж пять пачек, между прочим!.. И уже два с половиной дня. И чтобы не выпрашивать денег у отца, приходилось подрабатывать, где получается… Ну, либо стрелять у своих замечательных однокурсников. А еще в этом плане Серафим таки обожал Делиного Андрюху — маминому пирожочку всегда денег кидали столько, что ему хватало и самому курить, и делиться еще… Так и идут. И пускай какое-то время Серафим не мог сообразить, чем продолжить разговор, это не ощущалось каким-то дискомфортным. Обычно он в тишине едва не шизел, а сейчас вот… Более чем комфортно. И тогда вдруг… — Слушай, это, — и чего, блять, у самого-то аж сердце из груди выпрыгивает… — Типа… Нахуй тебе Лалька? Я не спорю, что моя сестра прекрасна, но я типа… Со мной тоже домашку можно сделать. И не только по культурологии. И не только домашку — обязательно бы сказал Серафим, если бы в голове не сидел этот заеб, из-за которой он решил хранить свою ориентацию как великую тайну. Но при этом вот такое очевиднейшее желание проводить больше времени вместе считывалось без труда. По сути-то… напрашивался аж. Глеб же, как главный дурик, нихуя не понимает. То есть типа… Серафим сейчас реально набивается ему… как минимум, в друзья?.. Он ведь не мог и помыслить о большем. Вокруг Серафима вились три первокурсницы — помимо Доры Глеб лично видел еще Камиллу с дизайна, та еще овца из Каппы и сестра их президента Оли, и Виолу с оперы — к счастью, последнюю хоть не взяли в сестринство. Или… к сожалению?.. Ведь теперь она жила в одной общаге с ними, пусть и в женском крыле, и весьма пугала своим опухшим лицом и улетевшими бровями… А если Плакса пользуется такой популярностью у девушек, а с Дорой аж пел, то… а есть ли между ними что-то? Наибольшими бабниками, конечно, обычно считают парней из братства, но… Серафим же красивый пиздец. Объективно. И как бы ему могли нравиться парни? Как бы ему мог нравиться… Глеб?.. Он же даже не как тот, другой Глеб, который тоже состоит в Сигме… И все же сейчас они идут к общаге вдвоём. Асфальт мокрый, а листья на деревьях уже начинали желтеть и тоже блестели в свете фонарей, огней вечернего студгородка и переключающихся светофоров… Получалось мрачно-неоново, как в неонуарном кино. Глебу нравилось. Атмосферно. И вот он прежде, чем ответить, сначала щелком отправляет дотлевший окурок в лужу, в которой плавали потемневшие кленовые листья, и лишь потом с остатками дыма выдыхает: — Я думал, у вас на третьем курсе завал?.. Но если бы мог… со мной заниматься не только музыкой, это было бы… круто?.. И кто тут, блять, двусмысленно разговаривает, а? А сам Глеб, едва осознав, что ляпнул, аж краснеет, но это так удачно скрывает красный сигнал светофора… На мгновение от вот этой слишком очевидной двусмысленности внутри Серафима все аж кульбит делает. Типа… как вот в детстве, когда гоняли к деду Христосу в родную Выксу. Через нее протекали две реки — Железница и, собственно, Выксунка, а еще был целый ворох заводских прудов. И как бы купаться в большинстве случаев официально было нельзя, но всякой хуйней, типа прыжков с тарзанки в воду на пляже с гениальным названием Белый песочек, толпа беспокойных пиздюков все равно занималась. Серафим тоже прыгал. Но даже вот в момент свободного падения не перекосоебливало все внутри так, как сейчас. Ведь… ну… сам ж не понял, че сказал, да?.. Естественно, не понял. Или скорее Серафим сам не понял, потому что да, хоть гей-радар вопил, но… Это ж, блять, только в фанфиках нормально будет спросить, а че какой ты ориентации, го ебаться. В жизни-то так не работает. И это, объективно говоря, ебанный пиздец, потому что… Да потому что ебанный пиздец, блять! — Да че там завал, — неопределенно отмахивается Серафим. Не утерпев, но хотя бы удостоверившись в том, что их не собьет какой-нибудь Юрец на своей тачке в момент истерики, он, схватив Глеба за рукав, потащил его прямо на красный. — Ну поебут меня лишний раз на сольфеджио, прости господи. Ниче, мне даже полезно будет. Хотя, к чести сказать, его даже хвалили за то, что хотя бы попадает в ноты. Серафим знал точно, что Андрюха, будущая мюзикловая звезда, когда пытался именно петь, летел мимо всех нот сразу. Следом за ним абсолютно это же делал Илюха, искренне считая, что это круто и вот так и надо… — Ну и типа я считаю, что если чувствуешь, что мэтч, это гораздо важнее, чем, блять, учеба, которую еще можно исправить, — продолжает Плакса. И вот сейчас… час настал, наверное, для последней, самой ответственной проверки. Про Луку-то выяснил, но как бы еще один вопросик оставался открытым… — Смотри только, чтобы девушка не заревновала. А то мало ли, скажет, что ты такой необщительный, а тут какой-то кудрявый хуй с горы вылез… Божественно, блять, информацию выведывает. Но при условии, что Серафим вырос в чисто женской семье, как будто не было ничего удивительного. Но… вот это вопрос контрольный, блять. Радар-то все еще вопит, но… если сейчас окажется, что где-то там у необщительного Чмони окажется девушка, то мэтч это не отменяет, конечно, но это все равно общение иного толка. Но если вдруг… Попытаться же как бы можно, да? — Девушка?.. — совсем растерянно переспрашивает Глеб. Была у него, блять, одна девушка в школе — такая удалая, что он до сих триггерился с имени Анжела, и несчастная Жиркова с оперного еще не вдуплила, почему его аж перекосоебило, когда она представилась на первом собрании первокурсников. Та Анжела, их с Лалькой и Тимохой одноклассница, была откровенно конченной, из тех, что серьёзно может насрать бывшему под дверь, а потом распространять по школе всякие слухи про него — чаще всего лживые. На ее фоне Викторов даже себя вполне здоровым нормисом почувствовал. И потому… — Не-е-е, не-не-не, бля, никаких девушек никогда, — активно мотает головой он, аж трясясь от ужаса из-за одних только воспоминаний. — Ни в жизни просто. Я… А что ты опять пизданул, родной?.. Только что открыто сказал, что не хочешь связываться с девчонками, тем самым подчеркивая, что… любишь парней?.. А если Серафиму окажется неприятно теперь с ним общаться? Все же в русском менталитете «пидоров» принято гнобить и не уважать, всячески опускать и просто относиться брезгливо… и теперь… теперь… — Вернее, я имею в виду… — совсем чмонно оправдывается Глеб, едва не спотыкаясь о ступеньку уже на входе в общежитие. — Ай, блять!.. Так вот, я… Ну типа просто бывшая ебанутая была, ты не подумай ничего такого, я не… А ведь спиздеть и не может — вдруг этим проебет шанс?.. Господи, пошто ему так сложно… — Да ты аккуратнее, бож! — аж подрывается Серафим. И хотя угроза, объективно говоря, уже миновала, он все равно… за плечи придерживает, особенно когда они переходят порог. Нехорошо было бы закончить сегодняшний вечер случайно сломанным носом или просто разбитым ебалом. — Ты так отчаянно помереть пытался, что у меня все еще ощущение, что ты меня боишься, чесслово. А самого-то полученная информация заставляет немного подгрузиться. Здравый смысл в голове как будто бы пиздит о том, что надо бы сейчас уже сказать все прямо, а потом уже смотреть за реакцией, но Серафим вдруг, оказывается, такая ссыкуха редкостная. Потому что он опять зацепился вот за это «ничего такого», которое можно было растолковать двусмысленно. Адель его вечно пиздила за то, что иногда касательно слов Серафим слишком сильно душнит, но он нихуя с собой поделать не мог. Особенно сейчас, когда дело все еще касается очень важных вопросов!.. И ему все еще поебать, что он толком о Глебе ничерта не знает, кроме того, что он бывший одноклассник его сестры и лучшего друга, они учатся на одной специальности, делают похожее по стилю музло, а, ну и еще, у него была какая-то ебнутая бывшая… Ощущение-то ведь, что знает. И Серафим все равно молчит достаточно долго, вплоть до момента, пока они не доходят до комнаты. В ней сразу можно было понять, что одна сторона, педантично вылизанная — это сторона Федоса, который надеялся, что если когда-нибудь у него получится затащить в общагу девчонку, то она не посчитает его засранцем. Вторая сторона, на которой был творческий беспорядок — это царство Серафима. Тут тебе и брошенные в рандомном порядке шмотки, от каких-то разноцветных свитеров до пафосных черных рубашек, которые выбирались по принципу «что сегодня под руку попадет, в том на пары и идем», и рокерские плакаты на стене, которые соседствовали с кривенькими рисунками из дома от младших сестер, и даже когда-то давно открытый учебник, и парочка фигурок, за которые пришлось чуть ли не почку продать — Рюк из «Тетради Смерти» и Атакующий Титан из «Атаки титанов». Собственно, вся натура хозяина сразу чувствовалась. Лишь одной гитаре явно было отведено особое место. С нее буквально сдувались пылинки, хранилась она в чехле, тоже декорированном сестрами — тут, надо сказать, руку приложили все, даже бука Адель расщедрилась на пару сердечек. Но за инструмент Серафим пока не берется. Вместо этого, усевшись на кровать, откинувшись спиной к стене, Плакса вдруг интересуется: — А какое такое? Ну, какое такое я должен был подумать? Как будто стоило сейчас закрыть рот, чтобы не напугать, да?.. Но… И Глеб действительно аж бледнеет, так и замерев посреди комнаты, как дурак. А что он должен сказать?.. Начать оправдываться, что не… голубой?.. перед парнем, блять, в которого он влюблен. Потрясающе. В моменте Викторов аж едва не дрожит, ситуация кажется ему просто патовой, и все инстинкты велят прям сейчас сбежать и все-таки сделать ебучую культурологию, заняться чем-то полезным, а не паническими размышлениями, оттолкнет он Серафима или нет, если скажет правду… и сделает ли совсем плохо, если соврет?.. — Да ну типа… — мямлит он, пока мнется на месте. — Ну типа… типа… бля, знаешь… «Бля, знаешь, я все же пойду сделаю домашку». — Бля, знаешь, всякое там… — ради бога, возьми себя в руки, а!.. — Нехорошее? Бля, забей нахуй, пожалуйста, я не хочу об этом говорить, как-то тупо совсем получается, и… К счастью, он сам все же замечает гитару в расписанном чехле. И теперь даже не осознает, что выглядит еще более неловко, когда начинает от стыда аж хозяйничать — открывает молнию, чтобы отвлечься на музыкальный инструмент. И тогда… — Ого, это же оригинал Корта? — на выдохе уточняет он, когда видит сие чёрное великолепие. — Электроакустика? Типа у которой верхняя дека из ели, из-за чего получается идеальный баланс прочности и мягкости, и она одинаково круто звучит как подключенная, так и нет… Он так отчаянно надеялся, что пустил пыль в глаза и съехал с темы, от которой то краснел, то бледнел, то зеленел… — Она самая, — чуть заторможенно поддакивает Серафим. Потом головой вечно взъерошенной трясет, как наваждение сгоняя, и продолжает: — Мама половину подарила, когда я одиннадцатый класс пережил. На остальное пришлось побатрачить, конечно, но это того стоило. Ведь в чистую электронщину уходить не хотелось, потому что иногда Серафим ловил этот вайб, чтобы чисто по-пацански поиграть какую-нибудь хуйню типа «Арии», но при этом иногда электронщина звучала пизже. Поэтому, когда речь впервые зашла о поступлении в творческий институт, который уже окончила мама, он знатно заебался с подбором идеального инструмента, чтобы в итоге кайфовать каждый раз, когда вообще касается струн. И даже полностью проебать лето перед поступлением на работе оказалось не так уж и плохо, да. Но сейчас мысли Серафима были не о песнях. И даже не о ебучей культурологии, которую он пообещал помочь сделать. Скорее всего, в его вечном бардаке даже должны были остаться первокурсные тетрадки. А возможно, он и сейчас в них пишет. Сестры-то заебывались над канцелярией, а Серафим мог годами юзать одну и ту же тетрадку, если в ней еще есть место. И вряд ли культурология с его первого курса сильно поменялась, хотя вел у него и не Давид. Но… Диалог, на самом деле, явно обрел уже такой… волнительный оборот. Глеб выглядел так, как будто в ближайшие пять минут хлопнется в обморок. И он так страшно смущается буквально всему, что… Гениальная мысль в голову все-таки закрадывается. Серафим себя всегда считал, на самом деле, весьма эмпатичным. И сейчас он, не отрывая от Глеба совсем задумчивого взгляда, вдруг бросает: — Единственная женщина, которой есть место в моей жизни. Ну, кроме сестер и мамы. И если кто-нибудь из них разродится на племянниц. И смотрит, блять. У самого сейчас сердце из груди выпрыгнет, но Серафим категорически не собирался забирать слова обратно. Единственное — путь к отступлению все-таки оставляет: — Так что, сначала попоем или твою дорогую культурологию сделаем? Если все-таки все не так, как Серафим понял, завуалированный намек Глеб спокойно может проигнорировать. Но если… …если он понял все правильно?.. Глеб-то сам, блять, стоит — ну точно глупый олененок в свете фар, как любила говорить Лалька с этими своими Бэмби-вайбами. И он не знает, что его смущает больше — что Серафим… кажется, намекает, что он тоже не по… девушкам?.. или все же вот этот выжидающий взгляд… И возможно, что он об этом пожалеет, но… — В пизду культурологию, — отмахивается Викторов. — Давай лучше какие-нибудь песни поразбираем? У меня с собой в рюкзаке тетрадка со стихами. И… Настроение-то такое… весьма поэтическое, потому что Глеб вдруг позволяет себе… осознать. Что он сейчас реально стоит посреди комнаты Серафима, например — когда тот съехал в общагу из квартиры Плакс, Лалька быстро прибрала его комнату к рукам и переделала во все розовое-розовое, потому вайб был уже не тот. И вот сейчас Серафим реально сам привел его к себе, позволяет касаться своего инструмента, что вообще-то для музыканта почти как прикасаться к хую, и, кажется, он… флиртует, да?.. То есть… Вот с ним? Вот прям реально… с Глебом?.. Депрессивным мальчиком на два года младше, другом его младшей сестры и ее парня, настоящим Чмоней, угрюмым и закрытым, необщительным и… Боже. — Так что… — аж на тон ниже хрипло выдыхает Глеб. — Вы с единственной женщиной покажете мне мастер-класс?.. — Ну ты сядь, для начала, — протягивает Серафим… И аж вот эта семейная лукавость в голосе прорывается. Ладно, во времена, когда он звучал, как ангел, было даже забавнее, но… — Только не на кровать Федоса! Я не уверен, что на тебя там какая-нить хуйня не выскочит. Он змей обожает. А при условии, что единственный стул в комнате был доверху забит брошенными шмотками Серафима, оставалось только на его кровать. Прям… рядом. И Плакса едва не расплывается в самой довольной улыбке, когда это все-таки происходит, потому что так он может поближе подползти… Чисто чтобы тетрадку смотреть, естественно. Исключительно ради стихов, написанных кривеньким и явно скачущим почерком, в котором Серафим неиронично понимает каждое слово. На маленькую EP-шку набирается спокойно, да. И судя по тому, что все писалось разными ручками, а то и карандашом, это реально было делом далеко не одного дня. Серафим довольно улыбается, когда объявляет: — Короче, я хочу все спеть. Единственное, мне вот в некотором вайбит, чтобы припев пел ты, а некоторые я спизжу. И я тебе скажу, ебать я доебчивый к музлу, но вот тут прям… И касается струн, буквально сходу, блять, генерируя мотив. Получается что-то такое чуть напряженное и неоднозначное — точно вот как строчки, которые написал Глеб, но при этом как будто… с легкой надеждой. И хотя вот этот припев Серафим планировал отдать ему, сейчас он сам почти мурлычет: — В нашей квартире весна, медленно сходим с ума Ты выдыхаешь молитвы свои дымом в глаза В нашей квартире весна, медленно сходим с ума Скажи, когда, никогда, белая полоса Лали вот в их компании всегда была такой чужой среди своих, блять. Пока ей нравилось писать более радостную танцевальную музыку, все парни в ее окружении писали про тлен, страдания, депрессии и смерть. И вот сейчас Серафиму буквально с первых же строк и зашло. И он чуть суетится, когда передает гитару Глебу, заявляя: — Во, смотри. По сути, он сейчас к нему, блять, слишком жмется к нему, но ради целей благих — накрыв руки своими, показывает мотивчик. И все равно… Делает все еще более неловким, когда лукаво интересуется: — А про молитвы специально вставил, потому что я из семьи священника, да? И вот как бы… тут и закралась мысль, что это реально изначально замышлялось фитами именно с Серафимом и ни с кем более. Три… два… один… Взрыв. — Нет!.. — аж задыхается Глеб, пытаясь подорваться, чтобы чисто инстинктивно побежать, скрываться, прятаться и… возможно, делать культурологию… — Нет, я… Это просто… я просто… И если первая попытка побега не удалась, потому что он стукнула бедром о корпус гитары и… о бедро самого Серафима… то вторая оказывается куда успешнее — ему хотя бы удается подскочить на ноги. Но следующая задача — не наступить на свои же развязавшиеся шнурки… Он так флиртует?.. Да? Он совершенно точно флиртует. Или… блять, нет, некоторые парни же не видят ничего такого в гейских шутках, это необязательно может означать, ну… именно настоящий флирт. И вот если Глеб все неправильно понял, то… Разумеется, он едва не падает снова — если о шнурках подумал, то вот о ковре — нихуя. Вот и спотыкается, совсем нелепо и глупенько хватая ртом воздух… — Я тут вспомнил!.. — дыши, Глеб, дыши… — У меня это… дало одно есть. Не сделанное. Нехорошо, если я его не сделаю, поэтому… встретимся завтра, да?.. Ну или нет… Ну, как захочешь, в общем. Я… И вот так и ковыляет к двери, шарахаясь каждый раз, когда Серафим сам собирается встать — не хватало еще беспомощно руки вперед выставить, а потом резко стартануть с места так, чтобы только пятки сверкали… Естественно, он даже не вспоминает о своей несчастной тетрадке, которая так и осталась лежать на кровати Серафима. Серафима, который сейчас лыбился, как дурачок, готовый сейчас обе почки поставить на то, что все он правильно понял, блять. И от этого внутри так тепло становится, что он просто… — Беги-беги, — елейно протягивает Плакса. — Я тебя сам потом найду, если что. И хуй ты от меня куда-нибудь сбежишь. Ну не понял ведь, это точно. Но главное, что Серафим понял. И этот такой волшебный вайб, когда понимаешь, что не только тебе человек нравится, но и ты ему нравишься прямо вот так, что ему явно аж дурно. И хотя что-то внутри все-таки настаивало на том, чтобы вывалить всю инфу сейчас, Серафим все-таки… не спешит. Ему понравилось. Дразниться. — На шнурках не убейся только, родной! — предупреждает страшно довольничающий Серафим. И надо было видеть, как подорвался-то весь, как побледнел, лепеча что-то совершенно бессвязное, и из комнаты буквально вылетел… А Серафим, откладывая гитару в сторону, все улыбался, как дурак. И аж эту потрепанную тетрадку к груди прижал, как истинное сокровище, чувствуя себя таким, блять… Счастливым. *** А в это же время Лали и Тимофей уже шли по Греческой улице, которая вообще-то была довольно короткой — в начале находился особняк Каппы, а практически напротив, чуть дальше вверх по улице — особняк Сигмы. Плакса цеплялась за локоть своего парня, и со стороны они выглядели весьма комично — пусть на ней и была надета черно-серебряная форма чирлидерши, кроссовки все равно были розовыми, а в светлые локоны были вплетены блестящие термо-нити, как было модно в нулевых, а потом и в легендарном две тысячи семнадцатом. А сам Тимоха ничуть не уступал своей девушке в любви к розовому цвету — у него того же оттенка были и штаны, и толстовка. Оба блондины… Только он аж на голову выше — Лали коротышкой не была, ее рост считался средним, зато Соколов давно перескочил отметку в сто девяносто сантиметров. Они просто говорили о своём, о предстоящей игре, учитывая, что Тимоха входил в состав баскетбольной команды и даже был нападающим, набравшись больше всех опыта в Штатах, а Лали буквально была ведущим флайером в группе поддержки. Могло бы звучать идеально… если бы они были в школе. Университет с этой классовой системой дележки на элитарные клубы идиллию рушил — даже сейчас, пока они шли по Греческой улице, была заметна разница. У общежития обычно мусор из урн аж вылезал, и вокруг была царила такая прям… похуистичная атмосфера, а здесь, около братства и сестринства, газон был идеально постриженным, как, собственно, и прочая зелень вроде туй и цветочных деревьев и кустарников. Так возле братства вовсе красовался куст, выстриженный в форме целого льва. — Тимош, случай… — вдруг перескакивает с будничной темы Лали, звуча заметно тише. — Я тебя обидела? Ну, когда говорила о Давиде… Игоревиче. Ты не думай ничего такого, пожалуйста, я же просто… ну, мне правда нравится у него учиться, но это не же не значит, что я… Блин, я же… Она хотела сказать, что очень сильно любит именно его — своего Тимошу. Да Лали в жизни не знала никого нежнее!.. Даже девушки не все обладали такими трепетными характерами, как тот, что был у ее парня. Они вместе уже два года — с самого его возвращения из Америки. И это действительно прекрасные два года настолько, насколько это вообще возможно. А он же… черт, да он даже, когда забил лицо татуировками, водя Лали в рестораны, постоянно смущенно ее спрашивал, не стыдно ли ей, такой идеальной принцессе, появляться с ним на публике… А ей стыдно не было. Она его любила. Всего и целиком. Он — ее первая любовь во всех смыслах. Нежный, сладкий и по-котеночьи мурчащий парень. И Лали действительно страшно его потерять или даже просто обидеть — они оба были одинаково ранимы, и больше всего она не желала делать ему больно. Но закончить свою мысль Плакса не успевает, ведь они натыкаются… прямо на Давида, что шёл от особняка Сигмы прямо им навстречу — должно быть, в магазинчик кампуса. Он был значительно ниже Тимофея, но в нем угадывалась взрослость и зрелость. В нем угадывается и то, что он — статный член братства, президент эксклюзивного мужского клуба. И Лали ощущает себя особенно некомфортно, неловко и растерянно, когда лепечуще здоровается: — Привет… То есть, вернее… здравствуйте?.. — Мы же договаривались, Лаль, — мягко улыбается Давид, — что мы будем на ты. Я же ненамного старше вас. В том числе, он заставал, так сказать, начало музыкальной карьеры Серафима, который для песен выбрал псевдоним Мукка. Когда старший Плакса появился в стенах академии, Давид уже был на четвертом курсе и второй год являлся президентом братства. И они так сразу… Ладно, можно было бы сказать, что невзлюбили друг друга, если бы Давид не относился к старшему Плаксе с такой чисто взрослой снисходительностью, что Серафима бесило только сильнее. Почему-то он решил, что Давид такой… идеальный мальчик в костюмчике, а вот он-то рокер, значит они должны друг друга ненавидеть. Но фишка-то в том, что о маргинальности Давида можно было складывать легенды… Только он своих бесов умел держать на коротком поводке. Или не всех. Ведь его единственная слабость, изменившая все ранние представления Давида о семье Плакс, сейчас стояла прямо напротив и жалась к другому парню, взгляд которого говорил больше тысячи слов. — Здравствуй, Тимофей, — и ему улыбается Давид, на что получает явно нервное: — Здрасьте. Все внутри него вопило, что нужно сейчас крепче прижать к себе Лали, что-нибудь страшно рыкнуть на препода, мол, они торопятся, и спешно уходить смотреть кино. Но он… не может. Ведь пока Лали думала, что она его обидела, сам Соколов был искренне уверен в том, что это он ее обидел. Надо было держать рот на замке и не выпендриваться, нахватавшись от Серафима, но… В итоге теперь ему стыдно и ужасно виновато. И Тимоха шагу в сторону сделать не может, одновременно с этим не зная, куда себя вообще деть. Это было ужасно. Просто ужасно. — А вы… — начинает было Давид, но тут у Тимохи все-таки вырывается: — Кино идем смотреть. Вдвоем. — А, я понимаю, — чуть усмехается Деймур в ответ. И в глубине души он, возможно, чувствует себя полной сволочью, но… Он все равно говорит: — Лаль, взять тебе твое клубничное «Чудо» на завтра? Ну, на факультатив. А в моменте Тимоха зубы сжимает едва не до скрежета. Он теперь еще… и вкусняшки ей покупает, блять?.. Как-то… чересчур для препода, нет? А ведь это уже было… своего рода тенденцией, блять. Когда Давид занимался с Лали, то себе неизменно брал энергетики и всегда что-то прихватывал и ей — будь то чупа-чупс или сладкая вата… или «Чудо», вот… — Э-э, да? — совсем растерявшись, аж соглашается она. — Давай. Спасибо. И только потом понимает, что… блять, это очень плохо, что она так ответила, да? Но Плакса просто не могла ничего с собой поделать, ведь… Она не могла этого объяснить. Она действительно любила своего парня, они были вместе уже внушительный, особенно для подростковых отношений, срок, и… И какого хуя, блять, тогда у нее внутри все аж трепещет, когда за ней ухаживает Давид? Становится так блаженно-приятно, когда он выделяет ее среди других студентов — особенно студенток — и смотрит вот так, и говорит своим мужественным низким голосом, и… Блять, Плакса, окстись!.. На него буквально надрачивает большая часть девчонок академии, включая президентку твоего сестринства, он — президент братства, а у тебя… у тебя есть чудесные отношения!.. И все же она уже не может себя заткнуть, когда в ней одновременно борются два желания — сбежать, скорее увести Тимоху в особняк Каппы, и… поговорить с Давидом еще?.. Очевидно, самому правильному варианту ее одурманенный дофамином мозг проигрывает. — Я, кстати, тут на тренировке еще несколько рифм придумала, — лепечет она. — Ну, для нашего «Заряженного». Очень легко тексты пишутся, когда тебя подбрасывают на четыре метра в воздух, а тебе еще при этом надо крутить там сальтухи… И неловко смеётся… пару секунд. Пока сама не обрывается, осознав, что только что буквально сказала, что даже во время ответственной спортивной тренировка думала… о неком фите с Давидом?.. — Ну, мы пойдем, да?.. — и аж сама жмется к Соколову ближе, буквально оплетая его руку своими двумя. А, между прочим, полноценно придумывать именно связные строчки во время тренировки — это, должно быть, очень сложно. Тимоха был свидетелем и многих тренировок девочек, и как бы да, он играл в баскетбольной команде, и… Даже с мячом в руках не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться своей девушкой. Все действия чирлидерш должны были быть доведены до автоматизма. И, на самом деле, в момент прыжка на четыре метра как будто бы надо думать о том, чтобы Оля, которая тебя подбрасывает, в итоге тебя и поймала, но… Лали сама сказала — она думает о Давиде, и… У них, значит, и песня совместная уже намечается, да? Она прямо так и сказала — наш «Заряженный». И бедный Тимоша все еще не подает виду, только прикусывает губу со внутренней стороны, продолжая рефлекторно глупенько улыбаться. Солоноватый привкус во рту — мерзкий. И сам Тимоха сейчас себя чувствует таким мерзким, что к словам цепляется, что вообще воспринимает их общение как-то не так, что как будто бы сомневается в любви Лали, хотя это было не так, но просто… Он всегда все рассказывал. Возможно, иногда даже больше, чем следовало. Про фит с аспирантом Тимофей услышал впервые. И как бы это ничего не значило, ни к чему не обязывало, но… Наверное, он слишком любил музыку, чтобы воспринимать ее не как что-то действительно серьезное. — Напишешь мне тогда, что придумала? — предлагает Давид. — Можешь хоть ночью. Ага, блять. Как будто обычно преподы не любят, чтобы после окончания их рабочего дня им вообще писали, а? — И я доработаю, как получится, — продолжает Деймур. — В теории, сможем скоро записать, да? И тогда… — Знаешь… — внезапно подает предательски севший голос Тимоха. И кто бы знал, каких трудов ему сейчас стоило аккуратно выпутаться из рук Лали. — Я тут вспомнил, что я еще тоже домашку не доделал… Поэтому, если вам надо песню дописать, то… — Если что, я как раз свободен, — немедленно поддакивает Давид. Но фишка в том, что она прекрасно знает, что никакой недоделанной домашки у ее парня нет. Он учился не идеально, особенно в школе, но в академии многое изменилось, потому что здесь Тимоха буквально занимался любимым делом, и… Они еще с утра договаривались, что этот вечер проведут вместе — на прошлой неделе полноценно так и не вышло, потому что Лали была слишком занята испытаниями адской неделе в сестринстве, и… она скучала, блять. Скучала по своему нежному котенку. А сейчас ситуация была просто патовая, потому что Лали отлично знала этот тон и тот факт, что обычно после него потоком следовали песни типа «нахуй мою жизнь, детка, не пытайся спасти это дерьмо»… И это все из-за нее, да? Из-за того, что ее тело неадекватно реагирует на молодого преподавателя?.. Да, у них с Давидом определённо был мэтч. То есть… Тимохе, после трёх лет за границей, был очень близок весь этот американский вайб, в Лали, как и их аспирант, слишком любила чистый русский ретровейв, все эти маргинально-криминальные приколы, и… Именно за это она еще в школе музыку Давида и полюбила. И даже идею для своего псевдонима — BIMBO POLICE — буквально слизала с одной из расшифровок GSPD… Но она все еще любила своего парня и… не собиралась, блять, его отпускать. Нет, про то, что нет у него на завтра никакой домашки, она сейчас озвучивать не собирается, чтобы не ставить Тимошу в неловкое положение, но… она может подыграть, да? Ведь ей стало так холодно и страшно, когда он буквально впервые выпутался из ее рук… — Так давай я тебе помогу, — настаивает она. — Ты же знаешь, что я у тебя имею один из самых высоких баллов на курсе, да? Вместе сейчас быстро со всем закончим. И… — теперь уже оборачивается к Давиду, но… прячет взгляд так очевидно. — Увидимся на парах, хорошо?.. И теперь уже гораздо крепче вцепляется в руку Соколова, пытаясь заглянуть ему в глаза с такой… мольбой. В этот момент и Давид искренне благородно давит в себе высказывание о том, что нужно делать то, что действительно хочется делать самой, а не опираясь на чужие чувства. Но, как сам Деймур считал, в отличие от Тимофея он понимал, что этим поставит девушку в неловкое положение, поэтому сейчас примирительно поднимает руки вверх. — Без проблем, — мягко улыбается он Лали. — Но не забудь написать, что придумала. Я буду ждать. И одному Богу сейчас только известно, насколько сильно Давид хотел быть на месте Соколова. Хотел ходить с Лали под ручку, хотел смотреть фильмы в одной комнате, целовать ее, иметь возможность открыто говорить ей о том, что любит ее, а не пытаться вставить завуалированные намеки в песни, прикрываясь лирическим героем. Она была занята, да. Давид это знал с момента, когда он впервые увидел первокурсников. Но он не мог ничего с собой поделать. Лали буквально вскружила ему голову и забрала сердце, просто вот одной своей улыбкой. Общаясь с ней, Давид чувствовал, как будто они были знакомы миллион вселенных до этого, как будто они — родственная душа, которую просто раскололи, чтобы вложить ее в разные тела. Их так очевидно тянуло друг к другу. И главное препятствие сейчас стояло и растерянно хлопало глазами, пока Давид смотрел на него с предательским раздражением. — Буду с нетерпением ждать завтра, Лаль, — продолжает Деймур. И на мгновение он чуть подвисает, как будто хотел сказать что-то еще, но все-таки… Уходит, как и собирался изначально, в сторону магазина. А вот Тимофею было предательски нехорошо. Казалось, что некие невидимые руки словно сжали его горло, мешая полноценно вздохнуть. Легкие пекло от недостатка кислорода, голова при этом кружилась, и он сам крепче вцепился в пальцы Лали, когда судорожно залепетал: — Прости! Прости меня, пожалуйста, Лаль, я не должен был, я… Губа с обратной стороны саднила. И сердце так больно билось в груди от одной лишь панической мысли, что сейчас она бы хотела быть… не с ним?.. — Эй-эй-эй, ну ты чего… — а она разворачивается так, чтобы теперь они могли стоять лицом к лицу, и высвобождает руки, но только на того, чтобы приподняться на носочки и еле дотянуться до его лица, беря его в свои ладони. — Все хорошо, птенчик, ну ты что, за что ты извиняешься… Такие моменты бывали сложными. И Лали, и Тимофей были личностями мягкими, чересчур эмоциональными, им обоим требовалась сильная опора… Да, они могли дарить друг другу безграничную нежность, но это не всегда было… тем самым необходимым. Но Лали все равно его очень любила. Они даже специально поступили в одно высшее учебное заведение, потому что… думали о своём будущем?.. В последнее время оно начинало казаться Плаксе все более размытым, и от этого становилось так… страшно. Она привыкла проводить все свое время со своим парнем. Она любит его. Любит вместе со всеми эмоциональными всплесками, даже несмотря на то, что чаще всего, как ей казалось, не могла нормально поддержать, потому что любые чужие эмоции просто отражала, как зеркало, и вместо полноценной поддержки могла просто… расплакаться сама. И Лали в себе это ненавидела. — Пойдем, — зовет она, стараясь и не смотреть в ту сторону, в которую ушёл Давид. — Я все еще настроена посмотреть кино. С тобой. И так они наконец и заходят в особняк Каппы — он в темноте аж подсвечивается, выглядя еще более величественно. Большая часть сестер уже разбрелась по комнатам, а кто-то, напротив, еще не пришёл домой, и только Лали, заметив пустующую гостиную, хотела обрадоваться, что, вероятно, вездесущая президент Щиборщ тоже занята, но… — Опять, Плакса? — Оля вырулила с той стороны, с какой ее не ждали — прямо с тёмной кухни. — А правило, что мальчиков водить нельзя, для кого существует, а? Ты вчерашняя кандидатка, только попала в сестринство, а уже… — Тебе напомнить, что запрещается, чтобы парни у нас ночевали, а в гости можно водить когда угодно и кого угодно? — тут же вскидывается Лали, сложив руки на груди. — И почему я знаю правила лучше нашего президента? Щиборщ аж зубами скрежещет. Как же она ее раздражает!.. И Давид на нее смотрит, и ведущим флайером «Жнецов» ее сделали, и смогла урыть саму Олю на адской неделе, хотя это она должна была над этой Плаксой издеваться!.. И теперь она еще смеет говорить с ней без уважения! Только потому, что ее мама тоже когда-то была Каппой? Да черта с два!.. И только Щиборщ пытается туго разродиться на новую порцию оскорбление — в частности в сторону ее парня, даже не вхожего в братство… как сама себе язык и прикусывает. Нет-нет, пусть лучше Плакса встречается с этим, чем они поссорятся, расстанутся, и тогда… Ну не просто же так Давид с ней носится!.. — Сейчас как чайник закипишь, — хмыкает Лали, вновь переплетая с Соколовым пальцы. — Пойдем, Тимош. В Каппе было два этажа. Первый целиком занимала просторная аристократично обставленная гостиная с колоннами, не менее большая столовая, кухня и… аж собственный тренажерный зал и домашний кинотеатр с мягкими кожаными креслами. Но наедине с Тимошей Лали любила смотреть кино по старинке — обнявшись на ее кровати под розовым пледом и в окружении мягких игрушек. Но сейчас, едва они заходят в комнату Лали и Вики, она просто усаживает Соколова на свою розовую-розовую, как и вся ее половина комнаты, постель и сама садится к нему на колени, мягко обнимая за шею. Над ее кроватью гирляндой висят фотографии — и все сделаны, блять, с ним. Среди них можно найти лишь парочку с Серафимом и Адель, остальное — все с Тимофеем. И зайчик этот здоровенный розовый лежит на подушке — тот самый, которы был привезен им еще из Штатов. И сейчас Лали просто… у нее сердце так глухо колотится от мысли, что она только что буквально отшила Давида, но… Как бы ее парень ни думал, что она хотела бы сейчас быть с другим, это… не было так. И потому вместе с этим ухающим стуком сердце щемящей нежностью сочится, когда Плакса оставляет на его губах мягкий поцелуй. — Зачем ты вечно за что-то извиняешься, — и сама отчего-то аж шепчет. — Я же тебя люблю. Ты мне веришь?.. И словно так отчаянно надеясь его в этом убедить, Лали ласково ластится, запуская пальцы с длинным розовым маникюром в Тимохины выжженные светлой краской волосы, в скулу целует… А он буквально мурлычет в ответ. Аж грудная клетка вибрирует, как будто и правда являлся настоящим домашним котом. Но вот именно, что нежным домашним котиком, который сам дарил любовь и очень в ней нуждался. А вот Давид скорее был… львом каким-нибудь? Прямо вот огромным львом с пышной гривой. Он мог и любить, и быть любимым, только при этом был способен еще и защищать. Тимоха так, очевидно, не умел. И это так страшно в самом себе раздражало. Он ведь всегда считал, что Лали — принцесса. Такая, которую нужно на руках носить, обожать, одаривать всем самым лучшим. Но такой нежной принцессе, очевидно, иногда нужно было, чтобы с ней был не только самый нежный парень на свете, но еще и… опора. Даже не принц, а, наверное, ближе к королю, чтобы мог и дракона сразить, и корону ей на голову положить. Тимоха так не умел. Он так очевидно до Лали не дотягивал, хотя всегда очень старался, буквально из кожи вон лез, пытаясь себя перекроить. Но у него… не получалось. Сложно даже пытаться изобразить тот самый внутренний стержень, когда любое событие способно выбить тебя из колеи, а потом ты с таким трудом себя заново собираешь. Серафим считал, что у него сто процентов какое-нибудь расстройство. Естественно, лучший друг его никак не осуждал, сам говорил, что он еще хлеще, но все равно настаивал, что по-хорошему бы ему сходить к психиатру. Тем более, деньги на какого-нибудь нормального частника имелись. И Лали за него переживала ничуть не меньше, но Тимофей просто… Ему было так страшно. Страшно получить официальное подтверждение того, что он своей идеальной принцессы просто не достоин. — Я тебя тоже очень люблю, Лаль! — порывисто восклицает Тимоха, ластясь к ней сам еще ближе, за талию обнимая, покрывая самыми нежными поцелуями все, куда дотягивался. — Я просто… Я не должен был начинать… Если тебе нравится с ним общаться, то почему бы и нет?.. Мне же главное, чтобы ты была счастлива… А он, очевидно, как-нибудь и… потерпеть сможет? Переживет вот эту ревность, жрущую изнутри, панический страх ее потерять, тревогу из-за собственной… неидеальности. Он переживет, если это будет означать, что Лали будет счастлива. Переживет же, да?.. На самом деле… для нее это была по-настоящему страшная дилемма. Лали сталкивалась с таким буквально впервые — на нее-то мальчики смотрели всегда, но сама она… Два года. Два года — это действительно большой срок для подростков. Обычно школьники дай бог проведут вместе хотя бы полгода, но… за все это время Плакса ни разу не взглянула ни на кого другого и знала, что Тимоша — тоже нет. Им было хорошо вместе в школе. Это была та самая подростковая романтика, яркие закаты в почти неоновых фиолетовых, розовых, алых и оранжевых тонах, гуляли ночами, валялись на асфальте и просто… чувствовали себя такими по-юношески свободными и счастливыми. Так что же изменилось в университете, что Лали стала засматриваться на серьёзного и мужественного Давида? Неужели, поступив, она так быстро… выросла?.. Стала думать обо всем этом патриархальном, что ей нужно чувствовать себя как за каменной стеной, что замуж хочет, детей там?.. Поэтому она так реагирует на президента Сигмы, да? Кошка почуяла самца?.. И она чувствовала себя по-настоящему подлой предательницей, потому что… Их «суженый, ряженый, приходи заряженный» — не единственная совместная песня, над которой они с Давидом работали в последнее время. Лали бы… пожалуй, не хотелось, чтобы Тимоша услышал их «DRIFT MASTER», где она пела для Давида припев с призывом «показать трюки наедине», или их фит с Мазеловым с мюзиклового, где Лали… ну, от нее буквально требовалась всего одна строчка — фанючно пропищать «Я хочу тебя, Давид!»… Но это же все… просто творчество?.. Лирические герои и все такое, да?.. И в моменте ей так… мерзко от себя становится, словно она просто… предательница какая-то даже вот… из-за песен просто. — Не переживай, пожалуйста… — шепотом просит Плакса, надавливая Тимофею на плечи, чтобы уложить поперек своей кровати, в самой нависнуть сверху так, что ее светлые волосы с блестящими термо-нитями буквально закрывают их от всего мира сверкающими шторками. — Я же… Я с тобой. И все у нас будет хорошо. Я… Лали казалось, что она плохо поддерживает сама. Слишком… неженка. Но она действительно сейчас говорила искренне, очень старалась… быть хотя бы чуточку сильнее. Она очень его любит. И… не должен же он стараться один, черт возьми. Отношения — это про двоих, это… все должно быть взаимно. Вы должны оба тянуться друг к другу, и… Лали тоже так боится его потерять. И потому сейчас целует все так же мягко, но уже чувственнее, оставляя их и на уголках губ, и на щеках, и на линии челюсти… Скорее всего, где-то внизу сейчас должна все равно рвать и метать на тему того, что ее мнение ни для кого не авторитетно, Оля. А у самого Тимохи внутри все равно еще сидит эта всепоглощающая тревога, панический страх и огромная неуверенность в себе, но… Все эти мерзости предпочитают закрыть рот под натиском их… несмотря ни на что… любви. И сейчас глупенький Тимоха сам ловит губы Лали своими, сливаясь с ней в самом нежном, буквально сладком, как сахарная вата, поцелуе. Его руки почти невесомо скользили по открытой из-за формы части спине, касаясь едва ощутимо, но максимально нежно. И в момент, когда Тимофей от нее отстраняется, он не может лукаво не поинтересоваться: — И что, мы даже не будем смотреть кино? А я та-ак надеялся… Лали сказала, что у них все будет хорошо, и у него не было ни малейшего повода сомневаться в ее словах. Да ведь? И плевать, что самый очевидный повод сейчас ушел в магазин, чтобы купить для нее клубничное, блять, «Чудо», что абсолютно точно выходит из категории того, что преподы должны делать для студенток, если… не имеют на них никаких планов… Плевать. Все плевать. Лали сказала, что у них все будет хорошо, она выбрала сегодня его, и… Все обязано быть хорошо. Да ведь? — Ладно, твой вариант мне нравится больше, — снова почти мурлычет Соколов, когда, снова приникая к ее губам, гладит ее тело уже чуть более настойчиво, но все еще очень мягко. Даже когда пробирается ладонями под верхнюю часть формы. — Я же… Лаль… Ты для меня — больше, чем прекрасна, намного больше, чем идеальна… И на мгновение в голове мелькает гаденькое такое… А Давид ведь в любви точно лучше бы признавался, да?.. Но сама Лали об этом даже, на удивление, не думает. Она сейчас всецело отдается своей первой любви и ни о чем не жалеет. Ей же… ей так важно все, что он говорит, думает и чувствует. И для нее все, что есть между ними… тоже всегда было идеально. И сейчас тоже есть. Она гонит от себя все эти неприятные мысли о том, что «а будет ли в будущем», потому что… это, блять, их момент. Всецело. Тимоха же действительно ее первая любовь. Во всех смыслах. До десятого класса, пока он не вернулся из Штатов, другие мальчики ее активно добивались, но Плакса всегда знала, что их волновало лишь ее тело, и никому не было никакого дела до души. Тимоха же ее полюбил, и Лали ни разу за все два года в этом не усомнилась. Потому с легкостью отдала себя целиком еще в первый год отношений и с тех самых пор знала только бесконечную нежность — как и должно быть у принцессы. Даже несмотря на то, что она его первым опытом не была — после учебы в Америке-то. Для Лали все эти тактильности, сладкие поцелуи, физическая близость — настоящий язык любви. Это она про себя поняла довольно быстро. И потому сейчас на его слова, цитаты из его же песни, которая, как и большая часть других, была посвящена ей, Плакса нежно-нежно смеётся, невесомо водя кончиком носа по его щеке — прямо по татуировке с розой. — Я знаю, Тимош, — ласково шепчет она. — Ты для меня тоже. И… я действительно перехотела смотреть кино. В конце концов, это успеется и при Вике если что — соседка никогда не была против, если к Лали приходил ее парень. А вот другое… С момента поступления в академию и расселения по общежитиям у них было так мало времени на то, чтобы делиться своей любовью так. А за адскую неделю посвящения Лали в сестринство — и подавно. Из-за разных факультетов, домашки и испытаний от Оли они почти не виделись, и потому Лали… — Я очень соскучилась, — шепчет она, позволяя себе совсем мягко прикусить кожу на его шее. — Правда… очень-очень… И сама же стягивает с себя черно-серебристый топ, под которым оставался спортивный лифчик — на самом деле, Лали с ее размером груди приходилось страшно затягиваться, чтобы та не мешала при высоких прыжках и разнообразных сальто. И теперь, входя в такое состояние, когда нежностью сочится не только сердце, но и вся душа, и тело, Лали и сама мурлычет почти. Заставляет Тимофея чуть привстать, чтобы стащить и с него эту мягкую розовую толстовку, которую просто обожала воровать и носить самой… впрочем, как и большинство его других вещей. — Ты же мне веришь?.. — с все такой же ласковой улыбкой уточняет Плакса, когда вновь прижимается к нему уже почти что кожей к коже. — А как могу не верить?.. — совершенно искренне удивляется Соколов. — Я ведь… только тебе и верю… Буквально, блять. Со стороны могло показаться, что у них, в некотором роде, очень созависимые отношения, но… Они так очевидно зеркалили настроения друг друга. Буквально как зеркала. Если было грустно одному, второй тоже впадал в уныние. Если одному было весело, то второй, как бы плохо себя не чувствовал до этого, расплывался в искренней улыбке. И сейчас, когда Лали безоговорочно верила в них, Тимофей не мог позволить себе сомневаться или переживать. И сейчас… Он весь был про эту щемящую нежность, да, но больше всего на свете любил ее отдавать, а не получать. И иногда, если Лали, например, лезла ему в штаны, он реально мог страшно засмущаться и даже заворчать, потому что выше всегда ставил ее удовольствие, а не свое. И пускай сейчас у него положение было не самым удобным, Тимоха все равно приподнимается, оставляя легкие поцелуи на ее шее, заставляя буквально млеть в своих руках. А одна ладонь уже поднимается к груди, несильно сжимая ее сквозь ткань спортивного лифчика. — Только тебя люблю… — продолжает Тимоха, оставляя поцелуи на ключицах. И даже когда расходится до засосов, они такие… маленькие и аккуратные. При желании их можно замазать тональником, и… Почти на ожерелье похожи. — И буду любить… Всегда, Лаль… И наконец он медленно и весьма неспешно стягивает с нее лифчик. И все для того, чтобы иметь возможность поочередно обвести языком оба соска, прежде чем приникнуть к одному из них губами, лаская без зубов, чтобы случайно не сделать больно. И она ведь знает, что он никогда бы не сделал ей больно — ни физически, ни душевно. Знает и доверяет ему так абсолютно безоговорочно вообще во всем — и тело, и свою тоже временами не самую стабильную психику. И ведь… все грани физического удовольствия Лали так вот доверительно познавала именно с Тимохой и была искренне уверена, что у нее был в свое время самый идеальный первый раз. Это была зима — снежный январь, каникулы сразу после нового года, когда его родители улетели на свой очередной супер-дорогой отдых за границу, а Тимоха ведь… специально отказался ехать с ними, чтобы смочь проводить время с Лали — тогда они были в отношениях уже пять месяцев. Ему было семнадцать, а ей еще шестнадцать, и сначала они сходили в кино на какой-то всратый ужастик, а потом смотрели «Одного дома» в так красиво украшенной к празднику квартире Соколовых… Просто поедали всякие вкусности, много смеялись, и это было так… уютно… А потом Лали так сильно не захотела уходить, что наплела маме, что останется на ночь у одной из подружек… Агафоклия Аввакумовна, разумеется, все равно все поняла, но мешать и возражать не стала — несмотря на все эти тату на лице, она, матушка при батюшке в церкви на Ленинградке, видела, насколько счастлива ее дочь, и насколько сильно ее любит ее молодой человек. Архип Христосович, напротив, именно за внешность считал Тимофея едва ли не антихристом, поэтому мать Лали даже… перед ним прикрыла. И это была… по-настоящему волшебная ночь, полная чувственной нежности, и… все последующие за еще следующие более, чем полтора года. В пятницу, когда как раз намечена баскетбольная игра с РГГУ, у них будет годовщина. Два года ровно. И у Лали… даже план был. Оба еще не были на недавно открывшихся Красногвардейских прудах — парке, который из всех мест столицы сильнее всего напоминал Нью-Йорк — его даже звали «маленьким Центральным парком». Лали знала, что в Америке Тимоха жил именно в Большом Яблоке, и очень хотела после игры, в которой команда ее парня, разумеется, победит, а сама она блестяще выступит в его поддержку, они сходили погулять туда. С их Шелепихи тоже открывался вид на Москву-Сити, но говорят, что именно у этих прудов вайб Штатов самый сильный. И всякие там хот-доги продают, и все в этом духе… А сейчас она действительно вся аж млеет и тает. Еле сдерживает тихий скулеж, потому что вообще-то привыкла быть громкой, и сама жмется все ближе и ближе. Хорошо, что додумалась на автомате сразу запереть дверь на щеколду — их неугомонная президент слишком любила вламываться без стука. — И я тебя очень-очень сильно люблю, — тихонько постанывает Плакса, вновь зарываясь пальцами в его светлые волосы. — Очень, Тимош. И сама потом все же сползает чуть ниже, чтобы самой припасть к его шее с жаркими поцелуями и потом… — Забился, блин, весь… — шутливо ворчит она. — Не оставил мне совсем места… И все равно оставляет небольшой темный засос прямо у кадыка, уместившись между двумя татуировками с обеих сторон шеи и прямо над надписью «Hellboy». Лали знает, что на этом месте Тимоха скоро хочет набить Лизу Симпсон, но пока не успел… эта точка будет принадлежать ей. Ибо кто она, чтобы портить, например, ту же розовую пантеру с левой стороны шеи?.. — А знаешь, зачем забился? — аж предательски задыхается Тимофей. — А потому что… красоту твоих засосов… ни один тату-мастер не передаст… чтобы насовсем… Вот и приходится… выкручиваться… Он, на самом деле, бесконечно смущался, если объявлялся на парах с засосами, хотя все равно бесконечно обожал каждую, даже самую маленькую и мимолетную метку. И как бы большинству одногруппников поебать, максимум — завистливо повздыхают на тему того, что Тимоха отхватил себе самую красивую девочку РГАСИ, но тот же Глеб, который Голубин, у которого засосы — это перманентное состояние, обязательно затребует подробностей, а с ним обязательно будет виться Артем, который, Тимоха готов был поклясться, буквально раздевает Лали глазами, и… Мысли окончательно вылетают из головы вместе с новым прикосновением губ Лали к коже. И он и сам не отстает. Его руки продолжают гладить ее тело, играться с сосками, пока губы не покидают шею ни на секунду. И они сейчас — буквально клубок намертво сплетенных тел… и бесконечной любви. Такой вот, от которой задохнуться можно. В самом лучшем смысле этого слова. Со спины и острых крыльев лопаток ладони Тимохи соскальзывают ниже. Под короткой юбкой — защитные шорты, призванные уберегать от разных казусов во время четырехметровых прыжков, но у него все внутри все равно стягивается в тугой узел, когда он ее даже просто задирает. Вот так получается спокойно сжать ягодицы и даже… Чуть шлепнуть. Совсем слабенько и не больно, но сам факт. От Тимохи-то!.. И улыбается-то при этом — ну чистый ангел… А Лали аж взбудораженно вздрагивает, вновь чудом подавляя стон — получилось чуть приглушенно только потому, что в этот момент практически в ухо Тимохе и уткнулась. Сестрам по Каппе не слышно, зато вот ему… Ее действительно легко завести, если она любит. И сейчас вся нежится, уже по-кошачьи трется, уже ощущая, что начинает течь… Она же правда любит. Любит до головокружения, любит до вот этой почти что по-настоящему зависимой ломки. И сейчас Лали, ощущая, как ее тихий скулеж заставляет Тимоху вздрагивать и мурашками покрываться, все же переворачивается — так, чтобы самой утонуть в подушках, и его за собой тянет, чтобы теперь уже он мог над ней нависнуть, устроившись между ее разведенных ног. И вот так вот лежа под ним, Лали заглядывает в родные темно-карие, почти как у нее самой, глаза, и просто… Он же видит со стороны, как у нее глаза горят? Не может не видеть. Лали любуется своим парнем. И вновь, почти канюча, тянется за новым тягуче-сладким, как мед или жженый сахар, поцелуем, пока ее уже ставшие непослушными руки пытаются разобраться с ремнем на его розовых, как и весь их общий, один на двоих мир, штанах. Плакса чертыхается ему в губы, когда у нее не получается расстегнуть его с первого раза, смеётся — но все же ремень… штука хорошая. Вон тот же Голубин их, кажется, вообще отрицает. Особенно если на сцене выступает, и все, кто даже этого никогда не хотел, любуются его боксерами… И — о, ужас — Лали делает эту такую смущающую вещь. Аккуратно пробирается одной ладошкой в белье, чтобы самой вздрогнуть, когда член совсем слегка дергается в ответ на ее ласковые поглаживания. Второй рукой она водит по его спине, специально щекоча кончиками острых ногтей, чтобы вызвать еще большую волну мурашек… — Что?.. — и сама тоже со своим тоненьким голоском пищит как можно более невинно, пока призывно потирается внутренней стороной своего бедра о его внешнюю. — Я не могу уже… Терпение — точно не самая сильная сторона семейства Плакс. И потому Лали вся трепетно жмется, ластится, ничуть не стесняясь собственного желания — как можно вообще смущаться собственного любимого парня?.. Особенно когда сама… раз за разом его расстраивает, заставляя беспокоиться и бояться, что она может куда-то деться… Зато вот он смущается страшно. Ведь в момент, когда пальцы Лали касаются его члена, Тимофей только и оказывается способен уткнуться носом ей в шею и протестующе замычать: — Ла-аль… Исключительный парень, на самом деле — мог спокойно своей любимой девушке сделать приятно даже языком, но при этом краснел, если она просто забиралась ему в штаны. И сейчас у Соколова буквально горят щеки, пока его самого страшно мурашит от любого прикосновения. И теперь вот он-то буквально стонет, продолжая сбивчиво зацеловывать все открытые участки кожи, пока… Он вот форму чирлидерш не любил. Снимать долго. И теперь настает очередь Тимохи глухо ворчать, скрываясь на всегда ему самому кажущиеся слишком эмоциональными для парня стоны, пока он стягивает с Лали оставшуюся часть одежды, чтобы оставить ее полностью обнаженной. И все равно, даже несмотря на то, что контакт пришлось разорвать, ее рука возращается к нему в белье, пока сам Тимофей может коснуться ее пульсирующего клитора большим пальцем. Скучала, да. Прямо… чувствовалось. Сам бы Тимоха в жизни не сказал такого вслух, но по тому, как мокро между ее разведенных ног, все более чем ясно. И сейчас, пока ее рука ласкает его член, он сам гладит ее клитор большим, чуть надавливая, пока указательный и средний слишком легко проскальзывают внутрь нее. И вот тогда… в комнате действительно становится громче. Должно быть, Оля потом прочитает Лали огромную лекцию о том, что быть девушкой из сестринства и позволять себя трахать парню не из такого же элитного братства — это две буквально несовместимые вещи, даже если ее парень богат ни чуть не меньше членов клуба Сигма Сигма Дельта. Вон — даже чмонный Андрей Федорович поперся к ним, когда Адель захотела попасть в Каппу, и просто чудом пережил свою адскую неделю год назад… Но Лали так поебать. Ей нравилась исключительность ее Тимоши. То, что он мог с легкостью попасть в братство, справившись с любым взносом, но просто… не хотел. Хотел оставаться собой, не теряясь в толпе вышколенных мальчиков. И то, что, в итоге, блять… он, по сути, платил все взносы в сестринство за Лали, потому что знал, что ей это важно. И нравилось ей… и то, что он сейчас с ней вытворял. Заставлял метаться по мягким подушкам, прогибаться в талии, забивать на то, что теперь ее срывающийся голосок слышит весь особняк, кусать пухлые губы и… В моменте она случайно роняет подаренного им еще на первом свидании два года назад розового зайца. — О нет!.. — смеётся Плакса, мгновенно едва не падая с кровати, чтобы любимца поднять — и то делает это так, чтобы Тимоха пальцы и не думал убирать, хотя самой на мгновение и пришлось. У них всегда было так… как в мечтах у всех девочек-подростков. Как в кино. Они ведь и в школе были самой популярной парочкой — буквально двое красивых ребят, держащихся вместе. Он — вернувшийся из Америки начинающий рэпер с татухами, она — красавица-блондинка с идеальной фигурой. И все было так… действительно сладко и кинематографично. А теперь, когда заяц спасен, а Лали возвращается в прежнее положение, она обвивает обеими руками шею Тимохи, чтобы прижать ближе к себе и вновь впиться в его губы чувственно-чувственно. Презервативов у нее здесь, разумеется, не было — слишком редко удавалось остаться друг с другом наедине именно в особняке, в общаге-то можно было просто сплавить Глеба… Но Лали это не волнует — она своему парню доверяет во всем. К тому же… так выйдет даже приятнее, а ее смазки им хватало всего пиздец как. — Я так сильно тебя люблю, — задыхающимся шепотом все так же нежно повторяет Плакса, которая теперь дрожащими от нетерпения руками тянется, чтобы избавить от остатков одежды и его… и потом обвить ногами его бедра, скрестив их в лодыжках — растяжка бывшей балерины, а ныне спортсменки была как нельзя кстати… Еще страшнее ее Тимоша краснеет, когда слышит, с каким хлюпаньем его пальцы покидают ее тело. Как будто бы должен был привыкнуть, но… Как он мог вообще привыкнуть к тому, какая у него невероятная девушка? И сейчас он снова ее целует, а потом в моменте так очаровательно-глупенько выдыхает: — Я осторожно!.. Конечно, он осторожно. Ведь даже в их первый раз ему удалось сделать все так нежно, что Лали ни на мгновение не испытала именно боли. И сейчас он так медленно и осторожно толкается внутрь нее, пока… не заполняет собой полностью. И вот тогда у самого Тимохи вырывается особенно громкий стон. Он снова ловит губы Лали своими, буквально задыхаясь от их особенно жадных, хотя и все еще сладких поцелуев. Но самым головокружительным было то, когда он начал полноценно двигаться. Она… так невероятно сжимала его внутри… И само ощущение ее губ, беспорядочно шарящих по его спине рук, чуть царапающих кожу ногтей, одного дыхания на двоих, одного сумасшедше бьющегося на двоих сердца… Сам факт того, что это его Лали — все вместе заставляло Тимоху буквально сходить с ума. И в моменте он даже… контроль теряет. Чуть сильнее всасывает кожу на ее шее, невольно прихватывая зубами. На бледной коже расцветает особенно темный след, и Тимохе инстинктивно хочется начать судорожно извиняться… Пока он не услышал этот головокружительный стон, сорвавшийся с губ Лали. И это заставляет его начать двигаться глубже, чуть быстрее, одновременно с этим коснуться пальцами клитора, и все говорить, говорить о своей бесконечной любви… И это — все вкупе — ее буквально добивает. Знание того, что это ее любимый и прекрасный парень, что он так сильно любит ее в ответ, все вместе, оно просто… действительно сейчас выбивает из головы все эти страхи за такое туманное совместное будущее, заставляет все эти дурные мысли, а смогут ли они вообще, просто… отпустить. Ведь любовь должна со всем справляться, верно? Любовь должна побеждать. Всегда. Сейчас, когда она буквально растворяется во всей этой их щемящей нежности, в ощущении и знании, что ее любят… вот такой глупенькой, но такой теплой, абсолютной любовью… и она любит своего сверхэмоционального дурачка в ответ точно так же. Он же для нее первый и… единственный, да?.. Тот, в чьих объятиях она так любила засыпать, когда у них была возможность. И Лали так искренне жаль, что не получится сегодня… В общаге с этим было попроще — Глеб, как сосед Тимохи, крайне понимающе с чмонным лицом, мол, «мудри пон», даже по своей воле сваливал спать на коврике в комнате Луки… Хочется верить, что у него сегодня тоже что-то получилось с Серафимом, да?.. А пока… Лали просто искренне счастлива. *** Проводив Тимошу до дверей и еще нацеловавшись, бесконечно изнеженная Лали, успевшая переодеться в подаренную ее же парнем пижаму от Викториас Сикрет, состоящую из шелковых штанов и рубашки, решила зайти на кухню, чтобы сделать себе на ночь сладкого какао с маршмеллоу — всяких вкусностей в особняке Каппы всегда было навалом. Параллельно она шлет тысячу и одно сердечко Тимоше вдогонку. И вот Лали, будучи не в силах прекратить глупенько улыбаться, все гладит и гладит свой засос на шее, словно оберегает свою личную маленькую вселенную, включает на кухне свет и вдруг… Аж вскрикивает, вздрогнув. Почти в полной темноте у одного только светящегося холодильника стояла насупившаяся Адель, придирчиво разглядывая наборы разных йогуртов и творожков. — Боже, Деля!.. — тяжело дышит ее сестра, приложив ладонь к груди от страха. — Ты меня пиздец как напугала!.. Так же и умереть можно от испуга! Но все же выдыхает. Старшая не выглядела особенно довольной, впрочем, как и практически всегда, и потому Лали решает не докапываться. Вместо сестры она выбирает жертвой брата. Открывает чат с Серафимом, начиная печатать: «Сима, а ну немедленно скажи, что мы не зря оставили вас наедине!» «Вернее, для нас это точно было не зря ;)» «Но мне искренне хочется верить, что и для вас двоих дуриков тоже блинб блинбский» А потом, уже подходя к холодильнику, дабы вытащить пакет молока… зависает, взглянув на чат с… Давидом. Она же обещала ему написать по поводу текста одной из песен… Тяжело. — Если тебе и суждено умереть, то точно не от испуга, — ворчит Адель. — Ты в курсе, что твой вокал сегодня точно оценило все сестринство?.. А старшая Плакса была, и правда, злой. В отличие от Лали, у нее не было богатого парня, и ей приходилось подрабатывать хостес. При условии, что их обеих обожаемый отцом Боженька наградил грудью, хотя Адель проебалась даже тут, потому что у нее без корсета очевидно было меньше… Короче, это означало, что сегодня всю ночь она будет слушать откровенно сальные комментарии в свой адрес. Но зато за ночные смены можно заработать больше… А еще ей иногда страшно хотелось уйти во все тяжкие. Ведь глупенький Андрюша, решивший, что он будущая звезда мюзиклов, целыми днями был занят репетированием арий, и про свою девушку, возможно, вспомнил бы только если бы она сама залезла к нему в штаны. А Адель так не хотелось. Адель хотелось, чтобы ее тоже нежили, любили, обожали, прости господи, ебали… Но добивал и холодильник. «Сестры такое не едят!», — верещала Оля, если кого-нибудь из девочек угораздило взять себе картошку фри. И сейчас при всем обилии йогуртов и творожков Адель так страшно хотелось сожрать стейк. С кровью. В общем, жизнь — дерьмо. Это факт. И в этот момент Лали приходит ответ от Серафима. В своей общаге старший брат все еще был на своем возвышенно-влюбленном настроении, поэтому тыкать на кнопочки ему сейчас было страшно лениво. И пришло вместо этого голосовое сообщение: — Че, опять ебались, да?.. Надеюсь, Щиборщиха помрет от пердечного сриступа. А так ниче не было! Он от меня сбежал. И пусть Лали включила голосовое не на всю громкость, Адель все равно услышала. И пускай брат свою ориентацию старался скрывать, сестринское-то сердце не обмануть!.. И сейчас она, бросая идею со взятием с собой йогуртов, пододвигается ближе к сестре, чтобы совсем изменившимся любопытствующим тоном спросить: — Вы что, его с Глебом оставили?.. — А, — поднимает на нее взгляд Лали. — Ты тоже догадалась, да?.. Очевидно, что и про ориентацию, и про ее ориентированность на одного конкретного кудрявого Чмони было понятно все и всем… кроме самих Серафима и Глеба. И Лали сейчас так прям… тяжело вздыхает, когда записывает ответную голосовуху: — Да, ебались, и наша с тобой сестра прямо сейчас очень осуждающе на меня смотрит. Но спешу тебя уведомить, чтобы ты больше не играл в партизана, что все всё про вас давно поняли. Даже Деля. И бля… в смысле сбежал-то?.. Он раньше к нам в гости напрашивался специально в те дни, когда ты из универа домой заезжал. Ты че сделал-то, Сим, что он слинял?.. И отправляет. И… Снова на чат с Давидом пялится. Чувствует себя при этом крайне неловко и… дискомфортно. Последний час, что они провели с Тимофеем до скоростного возвращения едва не опоздавшей на закрытие особняка Вики, был таким волшебным и нежным, а сейчас… Лали так очевидно губы кусает. Обещала написать, а… не хочет?.. Да хочет же. Или не хочет. По итогу она едва не рычит, закатив глаза на саму себя, и все равно диалог открывает, быстро печатая: «Привет! Прости, что припозднилась, но ты разрешил писать даже ночью» «Ну я короче прописала почти весь второй куплет, только есть мнение, что декан Нюберг нас с тобой ебнет за одну строчку…» И ведь Лали и не осознала, что Адель, глядя на ее буйство эмоций, заглянула в ее телефон через ее плечо… Но последнее, чего ожидала младшая Плакса, это вырвавшегося у сестры отчаянного: — Блять, да почему кому-то все, а кому-то — ничего?.. Ей в моменте аж искренне дурно становится. О том, что ее личную жизнь можно было обнять и плакать, Адель младшей сестре не распространялась, ведь это все еще именно личная жизнь, но ей в моменте так… грустно становится. Она никогда не считала себя страшненькой, даже наоборот — все Плаксы объективно были очень красивыми, но в итоге… Мама рассказывала, что даже у Танюхи в ее втором классе кавалеров вагон. За Лали бегает пол-универа… А с Адель не хочет заниматься сексом даже ее любимый парень. И как бы… если тебя не хотят… о какой любви вообще идет речь?.. Она ведь не пятидесятилетняя монашка какая-нибудь, и… Но в ту же секунду в голову приходит осознание, что Лали, только что выпроводившая своего кавалера, сейчас переписывается с преподом. И это уже ощущается как… далеко не рабочая переписка. Вон, они уже даже на «ты» общаются. За два года старшая из сестер успела в полной мере осознать, что у Тимоши характер такой… надрывный. И если это то, о чем она сейчас думает, то… Нехорошо. Ой, блять, нехорошо… Да и ответ приходит слишком резво: «Привет еще раз! ;) Кидай давай» «Я все порешаю хахаха» «Ради тебя» Но тут же приходит ответ и от Серафима. В этот раз — кружок со страсть каким довольным взъерошенным братом, где он сразу начинает махать: — Здаров, Дель! Жалею, что не вижу твою мордашку. — Адель, хотя он увидеть ее и не мог, показывает в экран средний палец. — Да я че, ебу, че я сделал? Ну я типа границы прощупывал, а то мало ли, вдруг мой гей-радар сбоит, а вдруг там парень есть, а вдруг девушка, а вдруг еще че. А вот в моменте, когда все прям очевидно стало, мы на гитаре играли, я поближе придвинулся и поймал его на том, что он спецом ради меня песен на целую EP-шку накатал, потому что там явно было с отсылками, типа даже про молитвы… И он сбежал! Ну я ж не стал уж догонять… В этот момент Адель перехватывает у сестры телефон, чтобы записать свое голосовое: — Ты бы еще в штаны ему полез сразу, дурак. Столько времени от всех секретничал, а в итоге решил все разом вывалить. Ответ приходит секунд через тридцать. Прямо вот капсом. Прямо буквами. Прямо ор. «ЛАЛЬ СПРОСИ КАК У НЕЕ С АНДРЮХОЙ ДЕЛА» — Ой, блять… — выдыхает Адель. — Я пошла на работу… — А че у вас с Андрюхой?.. — хлопает своими Бэмби-глазищами Лали. — Я думала все, окей… Ну, раз он аж в братство вступил, чтобы Оля Адель не кошмарила, как кошмарит ту же Лали, Аню и Венцену за то, что их парни, Тимоха, Макс и Санек, не входят в Сигму… Младшая из студентствующих Плакс была уверена, что у них все в порядке. Или просто сама была слишком ослеплена своими собственными метаниями между… любимым парнем и… кажется… объектом внезапной страсти?.. И сама вновь ультрачмонно смотрит на чат с Давидом, решая… проигнорить?.. Да блин, она же уже прочитала… а внутри аж припекает и трепещет все от вот этого «Ради тебя»… Но все равно в итоге телефон блокирует, чтобы потом… Заново разблокировать и настрочить: «Короче, там должна быть тема типа, где я тебя спрашиваю «что такое трэш, а, что такое трэш», а ты мне на это такой «это когда мать родная говорит вены режь» «Уссалась, когда придумала, но потом представила ебало Нюберга хаха» Вот так фамильярно и с матами с преподавателями в половину одиннадцатого вечера тоже не переписываются. И Тимоха точно бы юмора не оценил, да?.. Поэтому Лали, по заветам любимого и, слава богу, в отличие от ее мужиков, единственного брата, просто выбирает другую жертву: — Дель, так что с Андрюхой-то?.. А с Глебом они с Тимошей сами поговорят… если он не сбежит и от них, разумеется. — Да ничего у нас с Андрюхой! — взвивается Адель. Но потом… она просто сдается, блять. Подходит еще ближе к сестре, устраивая голову у нее на плече, и почти шепчет: — В том и прикол, что ничего… Знаешь, когда мы в последний раз… вместе были?.. Боже, да повезет, если это летом было!.. Летом-то он хотя бы не был занят учебой, и у Адель хотя бы изредка получалось привлечь к себе внимание. А сейчас, блин… Иногда казалось, что парня у нее нет вовсе. — Я уже… и ходила по-всякому! Прямо и с декольте, и в корсетах… И чуть ли не голая, блять… Хоть бы бровью повел… — уже совсем жалуется старшая из сестер. — Он же все занят… Он там… вокал прокачивает… А я что, просто так, что ли?.. Она понятия не имела, откуда у Серафима взялось это знание, но готова была поклясться, что Андрей их отношения с ним не обсуждал. Как минимум, потому, что Федорович вряд ли помнит, что эти самые отношения у него вообще имеются. — Заебалась я, Лаль, — вздыхает Адель. — То есть, на самом деле, не заебалась, а скорее даже наоборот… И в этот момент она даже не замечает, что Лали приходят новые сообщения от Давида. Он респектует придуманным строчкам, заявив, что это звучит гениально, а потом просто… «Сладких снов, принцесса» И вот сколько сердечек пришло после этого… Это точно не по-преподавательски. И младшая из присутствующих Плакс аж… краснеет вдруг. Она беспокойно топчется, мнется на месте и едва ли не мечется у кухонного островка, не зная, что делать, потому что… в груди просто пожар настоящий разгорается. Все ее естество реагирует и вопит ответить ему такими же, но розовыми, чуть ли не экран облизать, блять… Откуда это в ней берется? Какого хуя просто, а?.. И по итогу Лали снова, прочитав сообщение, просто блокирует телефон, разворачиваясь в руках сестры так, чтобы уткнуться носом ей в волосы, как когда совсем в детстве у бесстрашной Адель от сильных гроз пряталась. Сосредоточься на чем-то еще, кроме мыслей о своём преподе, блять. — А может тебе попробовать… — глухо пыхтит она куда-то старшей сестре в плечо. — Знаешь, на ревность Андрюху вывести?.. Мужики с ума сходят, когда соперники появляются. Поверь мне… Я в этом шарю. Как минимум потому, что, держа телефон за спиной Адель, снова его разблокирует и… нет, поток сердечек в ответ не посылает, но… на последние сообщения Давида реакты ставит. Чертов поцелуйчик, блять. *** На их совершенно не элитную общагу правила действовали абсолютно такие же, как и на все остальные — она закрывалась в десять вечера, и если ты не успевал, то можешь смело спать на улице. А слухи о коменде сестринства среди парней гуляли страшные, но с помощью Лали Тимофей смог выскользнуть незамеченным и даже в последние минуты успеть в свою общагу. Их собственная коменда погрозила ему пальцем, но ничего не сказала, к счастью, а Тимоха… Окрыленный любовью, он рассчитывал сегодня порадоваться и за лучшего друга. Что? Как бы Глеб не старался весь мир вокруг, и самого себя, в том числе, убедить, что он какой-то не такой, добрый сердцем Тимоха искренне считал, что он просто не нашел еще своего человека. Для самого Соколова таким человеком безоговорочно была Лали, а в случае с лучшим другом таким сто процентов был Серафим. Тимоха обычно сводничеством не занимался, но… тут же все очевидно, блин!.. И надо было видеть выражение его лица, когда, заходя в их комнату, Соколов увидел Глеба… просто пялящегося в тетрадку. Когда Тимоха заглянул через плечо друга, оказалось, что это тетрадка именно по злосчастной культурологии, но в ней не написано ни строчки. А сидел так Глеб явно не первый час. Ведь даже когда Тимоха защелкал пальцами у него перед носом, Викторов среагировал не сразу. А когда посмотрел на него, то взгляд был таким несчастным, что… — Да ладно! — едва не хватается за сердце сердобольный Тимоша. — Только не говори, что он тебя отшил. Блин, да я же Симу знаю, я ж уверен, что он… А Глеб… опять бледнеет, блять. Он же совершенно искренне полагал, что никто не в курсе его чувств!.. Просчитался, блять, но где?! А если знает Тимоха, то точно знает и Лали, а если знает Лали, то может знать Адель, а если знают они обе, то… бля-я-я… А может ли знать сам Серафим? Мог ли он тогда поэтому сегодня вести себя… так?.. А вдруг он просто… зная все… над ним сегодня стебался?.. Глеб ведь привык к такому отношению еще в школе — его с хуя-то ненавидели слишком многие, кому он даже ничего не сделал плохого, и с кем толком не общался… А сейчас он действительно уже слишком долго сидел над даже не начатым конспектом и вот сейчас точно убедился, что… Нихуя сегодня уже не напишет. — Ты о чем?.. — едва ли не ловя пердечный сриступ, спрашивает он у лучшего друга. — В смысле… с чего ты решил, что я и он… А ведь вот у него есть привилегия звать Серафима Симой, а у Викторова — нет… — Ты что, думаешь, что я… того?.. — продолжает задыхаться он, а потом… еще и этот смачный засос у кадыка Тимохи замечает. — Бля, да вы серьёзно?.. Вот почему кому-то — все, а другим — ничего?.. Не то что бы Глеб хотел, чтобы кто-то страдал тоже, если страдает он, но… Завидно же, черт возьми. Они, вон, сами чмонились сидели в антикафе из-за препода по культурологии, а потом… поебались, да?.. А вот у Викторова начиналось все хорошо, а потом он как… обосрался с подливой. К счастью, хотя бы только метафорически… — Да успокойся ты, ну, — мягко просит Тимофей, садясь на свою кровать. Впрочем, сидеть у него долго не получается, и поэтому Соколов валится поперек матраса… прямо как сегодня у Лали. — Я ничего такого не имел в виду. И я тебя не осуждаю, в конце концов. Тимоха ведь искренне был из тех, кто считал, что любовь не имеет пола и вообще каких-либо ограничений. Конечно, некоторые вещи он считал неприемлемыми и относящимися больше к извращениям, но если один его лучший друг влюблен в его другого лучшего друга, то что в этом может быть плохого? Самое главное, чтобы они оба были счастливы. В конце концов, он чувствовал, что у них бы реально получилось. И он был бы искренне рад, если бы оба его лучших друга нашли счастье друг в друге, как бы это тавтологично не звучало. — Во-первых, да, я серьезно, мы занимались любовью, — честно признается Соколов, чуть приподнимаясь на локтях с этой глупенькой мечтательной улыбкой. И ведь… когда речь шла об абстрактном сексе, он всегда говорил прямо. Но с Лали занимался исключительно любовью. — У нас все хорошо, правда. Как минимум, до завтрашней пары культурологии, которая будет потоковой. Но об этом сейчас буквально порхающий на крыльях любви Тимоша старался не думать. — Во-вторых, я тебе клянусь, я тебя не осуждаю и ничего против не имею, правда. В этом нет ничего ужасного. И в-третьих, я тебе клянусь, что я за два года ни разу не видел Симу в компании девушек, кроме сестер, и не слышал от него даже упоминания. Хотя даже я признаю, что ему бы половина универа дала! Зато про тебя он частенько спрашивал, и… — И вот тут Тимоху озаряет. Его лицо вытягивается, принимая самое сочувственное выражение, когда он почти просит: — Только не говори, что ты от него сбежал!.. Вот такого варианта они с Лали и не предусмотрели… — Он… он обо мне спрашивал?.. — а это, блять, оказалось единственным, за что он во всем этом потоке зацепился. Он честно пытался зацепиться за ебучую культурологию. Да, завтра у них потоковое занятие, на котором будут присутствовать все первые курсы, у которых есть этот предмет, и он жопой чует, что Давид Игоревич обязательно доебется конкретно до него, даже если он сядет на самый высокий уровень огромной аудитории. Даже если с краю. Даже если залезет под стол. Сейчас они по программе поверхностно пробегаются по зарубежным культурам, сильнее всего повлиявших на андеграундную музыку, буквально ее реформировавшим… Там вот начиная от лондонского панк-рока семидесятых, то его отличия от пост-панка, из которого позже родились готический рок и гранж, а еще понятие слэма, которое активно подхватили рейверы, а еще в девяностых на сцену ворвались рэперы из черных гетто, и… но учитывая, что Глеб только пару лет назад вообще открыл для себя Нирвану, это было… тяжело. А Глеб, блять… он все не мог перестать о Серафиме думать вместо того, чтобы расписывать конспект — а ведь эти вводные занятия пригодятся, когда они начнут проходить эти темы углубленно… — Погоди, бля, я… — медленно-медленно до него доходит. — Он что… тоже по пацанам?.. И я что… я ему нравлюсь что ли?.. Озарение. — Бля-я-я-я… — страдальчески тянет он, просто… роняя голову прямо на пустые страницы с глухим стуком. Признаков жизни Глеб не подает с пару минут точно. Размазанный Тимоха, в голове которого все еще был взрыв эндорфинов и настоящие фейерверки, успевает даже едва ли не задремать, пока в моменте… Аж подрывается. До него дошло наконец, блять! Тимоха сейчас — просто чистая любовь. Лали сказала, что у них все будет хорошо. Лали сказала, что она его любит, а он ей безоговорочно верил, потому что любил каждой клеточкой своего тела и души. И вот эту любовь ему хочется нести в массы, так сказать. И сейчас, валясь обратно на кровать, Тимоха вздыхает мечтательно: — Я уже думал, что ты никогда не поймешь… Ты прости, но правда, со стороны все так очевидно было!.. Но мы с Лали подумали, что не должны сильно вмешиваться, а тут все так удачно получилось… Доброму и нежному птенчику даже на мгновение становится стыдно, что он не заикнулся об этом раньше, заставляя друга буквально сходить с ума. Но это ведь… как будто и правда, было не тем делом, куда надо было вмешиваться? Да и вряд ли до полноценной личной встречи Глеб бы ему поверил. А сейчас… — Я не знаю, что у вас там было, и я не знаю, почему он даже девочкам молчит, но мне кажется, что это из-за их отца. Ну, сам понимаешь, что было бы, если… — Вот тут Тимоха ежится. Даже сама чисто гипотетическая мысль о том, как бы тогда избили Серафима, была неприятной. — В общем, издержки религиозной семьи, да… Но я готов поклясться, что он уже с тобой себя вел, что там все понятно. Ну было же, да? Было? Тимоха — не сплетник вовсе. Но сейчас он на таком воодушевленном вайбе, что хочется… Реально любовь в массы нести. — Хочешь, я Лали попрошу, и мы вам еще какую-нибудь встречу замутим? — предлагает Соколов. — Не сбегай только больше. А то мы прям… просчитались, но где… Но из-под головы Глеба, все еще лежащей на пустой тетради, слышится лишь страдальческое мычание. Была бы Лали здесь — уже изобразила бы, как драматично играет на скрипке. — Не надо… — продолжает мычать Викторов, когда медленно выпрямляется, даже не осознавая, что к его лицу прилипла страница. — Я сам… Наверное?.. *** В это же время Вика уже зашла в их с Лали комнату. Сладко потягиваясь, Лысюк на мгновение замирает, чтобы сделать глупенькое селфи, на котором показывала язык, чтобы… Отослать его Коле. Глупенький кудряш Вике очень нравился. Лали фыркала и закатывала глаза на дурацкого Колю, который в своих песнях пел, какой он охуенный, и что все его должны благодарить за то, что родились с ним в одно время, а Вике казалось, что она прям… родственную душу нашла. И сейчас она влюбленно хихикает, когда в ответ на фотку ей приходит гора эмодзи, пускающих слюнку… И добивает: «Если будешь хорошо себя вести, скину фотку из душа ;)» В ответ ей приходит голосовое, на котором слышно только тоненький визг. И Вика тоже смеется, влюбленно прижимая телефон к груди. Нет, что-то совсем развратное она отправлять, конечно, не будет. Но она была уверена, что Коля упадет в обморок, даже если она просто покажет, что в полотенце, и… «Только если будешь хорошо себя вести, сладкий ;)» Вот тут точно должна быть кровь из носа. И Вика смеется, кидая телефон на кровать, тянется снова, собираясь стянуть с себя хотя часть одежды, чтобы не таскать с собой кучу грязной одежды. И вот когда она тянется к пуговкам на короткой кофточке… Он был здесь. Красная маска должна была имитировать стереотипные представления о Дьяволе. Сюда же — красный пластмассовый пресс, развевающийся плащ с высоким воротником, кожаные штаны… Это был кто-то не очень большого роста, и Вика смеется, когда говорит: — Коль, ну это не смешно! Я, конечно, люблю такие ролевые игры, но… И кошачьей походкой направляется ближе к нему. Пальцы путаются в пуговицах, а Вика игриво закусывает губу, когда упирается далеко не такой внушительной, как у Лали, грудью в пластмассовый пресс. — Я была очень плохой девочкой… — мурлычет она. — Еще и дразнила тебя… Ты что, решил меня так наказать?.. У нее не было ни единых сомнений в том, что Ромадов просто наконец-то решил показать характер, ведь такие игры у них начались с самого первого сентября. И сейчас Вика расстегивает несколько пуговиц, демонстрируя почти прозрачный, расшитый цветочками лифчик, жмется ближе… У нее не было сомнений, да. Ровно до момента, пока в руке Красного Властелина не мелькнул нож. Вика визжит. Она резко отшатывается назад, а потом просто… замахивается стулом. — Ну уж нет, мать твою! — верещит Лысюк. — Я не умру, как Ариана Гранде в «Королевах Крика»! И этот самый стул бросает. Красный Властелин защищается от него рукой, ножки разлетаются во все стороны, а Вика не мешкает. Она бросается к выходу из комнаты и с грохотом захлопывает за собой дверь. В коридоре Лысюк начинает суетиться, пытаясь придвинуть ближе всего стоящий к ней комод, пыхтит, ругается… А потом верещит еще громче. На ее крик прибежали сестры Плаксы. И Вика, прямо вот так, в расстегнутой кофте, бросается к Лали на шею, вереща: — Он пытался меня убить! Как Ариану Гранде! А я даже не смогла бы запостить в твиттер! Адель скептично изгибает бровь. Несмотря на все увещевания Лысюк, она открывает дверь в комнату девочек, и там… Нет никого. Даже окна закрытые. Только сломанный Викой стул уродливо лежал на полу.