ОНО СРЕДИ НАС

Первые пары Серафим ненавидел всеми фибрами души. Особенно если это не напрямую связанная с музыкой ерундистика. Особенно если это была пара Деймура, который начинал… совершенно искренне напрягать одним фактом своего существования. Но было несколько вещей, которые заставляли легенду своей школы, в свое время проебывающую каждый первый урок, потому что его просто не могли разбудить, подняться с кровати. И первой из них стала Хима. Серафим не припиздел, когда сказал вчера, что не всегда может правильно вписаться в какую-то компанию. Типа да, он всегда был из тех, кто в каждом новом коллективе находил, с кем пообщаться, но вот именно с поиском друзей были проблемы. Просто не случалось коннекта. Частенько Плаксу и вовсе почти боялись, а он закатывал глаза, не понимая, откуда такие страшные нормисы берутся. У него был Андрюха, да. Русик. Они неожиданно неплохо замэтчилось с Голубиным. Скрипя зубами, Серафим мог назвать своим другом и Федоса, но… Первого сентября уже далекого первого курса случился неожиданный поворот. Именно тогда он познакомился с Машей, и дружба эта продолжалась уже на третьем курсе. Так что да, одна девочка, не связанная кровью с ним, перед которой он был слаб, у Серафима все-таки имелась. Именно ради Химы он ухитрялся вставать раньше, чтобы успеть дойти до женской общаги. И сейчас, когда Маша показывается на улице, Серафим безапелляционно отбирает у нее рюкзак, чтобы нести самому. Прям на плече, ага. Просто он был в курсе каждой истории про какого-нибудь мудака, который опять ее бросил, и считал, что буквально обязан, как мужчина, показать этой балбеске, что не все мужики такие козлы. И фишка этой дружбы была в том, что тут точно никто никого не хотел. Маша не была ему сестрой по крови, но духовно — более чем. — Я хочу начать этот прекрасный день с новости о том, что я сегодня костьми лягу, но завоюю себе право на первое свидание, — пафосно изрекает Серафим, пока они идут в сторону самого адского здания. — Ты бы знала, че вчера было… И именно Химе предстояло первой узнать о второй причине, заставившей сегодня Серафима подняться с кровати очень воодушевленным — о Глебе. Потому что да… Плакса знал, что сегодня у перваков культурология сразу следом за ними. И он абсолютно точно собирался этим воспользоваться. Сама же Маша сегодня откровенно не выспалась — половина ночи ушла на разборки с очередным парнем, а вторая половина — на написание еще одной жесткой песни, в которых она обычно либо желала особенным мудакам смерти, хлестко разбирала их мотивации или буллила соперниц, зовя их колхозными шмарами. Но одному-единственному членоносцу она все же доверяла… Вот тому самому, что сейчас забрал ее рюкзак, а она заботливо передала ему банку с энергетиком — у девочек из сестринства была настоящая пиздатая кофе-машина, а тем простым смертным, что жили в обычной общаге приходилось спасаться заранее купленным с предыдущего вечера таурином. Сама Маша обожала всякие малиновые вкусы без сахара, а вот на Серафима всегда брала Берн или Адреналин — что-то не шибко необычное, но особенно сильно штырящее. А вот теперь она лучшего друга прерывает, деловито подняв указательный палец, мол, подожди мгновение, и… с щелчком открывает банку. Только после парочки бодрящих глотков Маша чувствует себя готовым функционировать человеком, и тогда… — Та-а-ак, — тянет она, пока они неспешно идут к одному из новых корпусов — в кампусе остались как и совсем старые здания начала прошлого века, напоминавшие своим видом как минимум какой-нибудь Гарвард, так и построили совершенно новенькие стеклянные. — Пожалуйста, скажи, что речь идет о твоем малыше-кудряше Глебушке!.. Неужели лёд тронулся, а?.. И вот как эта невероятная женщина каждый раз напарывалась именно на мудаков, которые ее вообще не ценили?.. Серафим сейчас едва не задыхается в приступе очередного абсолютного восторга Химой и в итоге позволяет себе неслыханную для остальных членоносцев дерзость — просто ее ненадолго обнять, прижимая к себе. — Химченко, ты — лучшая женщина! — со всей искренностью признается Серафим, тоже открывая живительную баночку Адреналина. — Давай, заряжай меня на успех, таурин ебанный… В теории, как раз тогда, когда третий курс будет выползать из аудитории, в нее уже будет ломиться первый, потому что там короткая перемена, и иначе никто не успеет рассесться. Серафим рассчитывал поймать Глеба именно там. Можно сказать, что загнать в угол. И тогда… На контрасте с тем, насколько завуалированно он вел себя вчера, сейчас Плакса собирался быть убийственно прямолинейным. И даже если Глеб начнет отпираться от свиданки, уверяя, что он не такой, Серафим планировал затащить его насильно. Ну, там… Как будто в анти-кафе идти будет опасненько, потому что Серафим со своим талантом разбивать чужие ебла одним ударом не всегда будет рядом. Но у него сегодня опять пустая комната, в крайнем случае, можно сходить в лес… И вообще, сам обещал, блять! Ну не то что бы обещал, но сказал, что после пар свободен, а Серафим весьма злопамятен. — Я разобью ебало тому мудаку, который тебя обидел, это раз, — начинает он. — И два… про малыша-кудряша я спизжу. Но бля, Маш, я тебе клянусь, я уверен, что я ему нравлюсь! И прямо очень. Он от меня вчера аж сбежал, красный, как не знаю кто, и… Барабанная дробь. Драгоценная тетрадка лежала в рюкзаке и должна была стать финальным аргументом, если Глеб сбежит. — Тетрадку со своими стихами забыл, — улыбается Серафим. — А я прочитал. И я там буквально сто и одну отсылку на себя нашел. Как тебе такое? И даже ведь не удивляется уже, что не только сестры в курсе, но и Машка. Партизан из него такой себе, но радости от этого было не меньше. — У меня остается только один вопрос, — усмехается Маша, качая головой. — А какого хуя вы, мальчики, так долго обо всем молчали, если, должен быть, все было очевидно уже пару лет как? Хотя… видимо всем, кроме вас двоих. Серьёзно, Серафим же вбрасывать ей про Глеба, одноклассника его младшей сестры, начал еще на первом курсе вбрасывать. И нет, время, конечно, это та еще петля, и пролетает оно зачастую слишком быстро и незаметно, но… Сама Хима, наверное, мудаков пять за это время сменила, и каждый оказывался краше предыдущего, а Серафим вот все про малышу-кудряшу страдал… Хотя в их творческом универе проблем с разносторонностью… ориентаций не было. Те же Русик и Данечка, например, мутили совершенно в открытую, даже несмотря на то, что последний был из братства, а второй — нет. — А про разбить ебало не парься, — продолжает Хима. — Я уже сама это сделала. Сил моих просто нет уже. Вот кто-то вчера узнавал про ответную любовь, то бишь ты, пока кто-то, то бишь я, ссорилась с тем козлом. Зато вон, смотри, какая красота теперь!.. И демонстрирует свой небольшой кулачок — на костяшках пальцев остались мелкие синячки от удара с чужим лицом. А ведь и этот удар ей тоже именно Серафим и ставил в свое время… — У-у-у, ебать, ну моя! — аж присвистывает довольничающий Плакса. Он до сих пор помнил этот легендарный день. Тогда Маша, по сути, просто загнала одного из выблядков в угол, но пиздила его чисто по-женски, в слезах и ногтями. А когда Серафим подошел, несчастный явно надеялся, что вот оно, его спасение, но… Именно на нем Серафим и показывал, как правильно ломать чужие носы. — Но я все равно добавлю. Иначе у меня незакрытый гештальт. Тыкнешь только, на кого, — подытоживает он. — А про Глеба… Блять, ну мне тут просто повезло, что Лали его привела, и я его тупо в угол зажал! А так… не буду же я бегать за парнем с вопросом, мол, «жопа даш ебат», согласись? Хима так смешно скривила носик… И ведь даже не догадывалась, наверное, что что-то подобное готов был предложить Русик. Последним рубежом оставался его хороший мальчик Данечка, но и тот уже переставал выдерживать. — И вообще, я не отрицаю, что я под батиным воспитанием тоже чутка ебнутый, — и немудрено, блять, — но главное же, что все получилось, да? И вот я тебе клянусь, сегодня я его покорю окончательно… Так они и добираются до пары. И прелесть потоковой культурологии, как бы Серафим не ненавидел этот предмет, была в том, что среди толпы народа можно было забуриться на самые верхние ряды и пиздеть, ведь кто, как не Машка, согласится слушать всю его любовную болтовню, и при этом еще писать за двоих? А как же изнемогал бедняга Русик, не понимающий, чего это всю пару Серафим был такой счастливый… *** Лали не изменяла традициям Каппы с их твидовыми костюмчиками, которые они носили как истинные «Королевы Крика», но вот только она была главным амбассадором именно всех оттенков розового, а еще… отдавала предпочтение нарядам таким, чтобы, хоть и в рамках приличий, но показывать свою роскошную фигуру — длинные ноги, тонюсенькую талию и пышную грудь. Плакса обожала чувствовать настоящей куколкой. И сегодня ее выбор пал именно на костюмчик, состоящий из короткой нежно-розовой юбки с двумя маленькими вырезами спереди на бедрах, которые венчались мягкими светлыми бантиками, и тоже коротенького, завершающегося почти под грудью пиджачком с глубоким декольте — держала этот пиджак лишь одна маленькая пуговичка. Вообще-то с этим комплектом Лали обычно любила носить завязанный в бантик молочного оттенка шарфик, но сегодня… решила обойтись без него, чтобы… не скрывать этот красивейший засос от своего парня. Сегодня у них есть пара с Давидом — весь поток придёт на семинар по культурологии, а потом у них с Лали запланирован индивидуальный факультатив… и учитывая, что она еще полночи не спала, все пялясь на его последние сообщения… Ей хотелось, наверное, напомнить и ему, и, в первую очередь, себе, что она занята, блять. Как будто бы… ее бы смогло это притормозить и заставить охладить, да ведь?.. К юбке она выбрала узорчатые белые колготки с милыми бантиками, потому что время года ходить без них уже не позволяла, а ко всему образу — розовые туфельки на платформе от Версаче — тоже подарок от Тимоши. А верху — коротенький осенний полушубок уже более яркого, но не доходящего до ядреной фуксии оттенка розового. Занятия у них начинались сегодня только со второй пары, и потому Лали даже успела собраться вовремя — выпорхнула из особняка Каппы… прямо в объятия Соколова. Радостно смеясь, повисла у него на шее, тут же чмокая, тем самым оставляя на его губах привкус туаповой карамели из коллекции пептидных тинтов от Rhode. Тоже… его подарок. Тимоха вообще просто скупал ей все, что ей вообще стоило упомянуть в разговоре или хотя бы просто сохранить на пинтересте… И практически каждый день вот так встречал у особняка — особенно если у них совпадали пары. И теперь Лали имела возможность снова ласково ластиться, мурчать почти… Сегодня они — капитальный тотал пинк, и им даже не требовались для таких несанкционированных флэшмобов определенные дни недели. Розовый в моде не только по средам, ага. И пока Лали выглядела как самая сладкая бимбо-куколка из коллекции принцесс, Тимоха встречал ее в черных джинсах, розовой кофте с надписью «hellboy» и своей любимой кастомной кожанке в светлых, голубоватых и все тех же розовых тонах и с искаженным черепом на спине. И, разумеется, в розовых конверсах. Плюсы иметь очень высокого парня — Лали могла позволить себе любые каблуки и платформы и все равно до него не дотягивалась. — А вот теперь — доброе утро, — мурлычет Плакса, так на Тимохе и вися. — А то по переписке не то совсем. И не может удержаться от того, чтобы не поцеловать и собственный засос около его кадыка. Как бы она не нервничала из-за Давида… ей все еще было слишком хорошо после вчерашнего вечера. — Доброе утро, красавица, — в тон ей мурлычет Соколов. А вот он, на контрасте, абсолютно невинно целует ее в нос, чтобы тут же… оторвать от земли и закружить, в очередной раз повторяя: — Знаешь, я иногда такие дереалы жуткие ловлю… Что-то вроде «Это что, правда моя девушка?». И смеется и сам. Большую часть утренней переписки во время сборов Тимоха потратил на то, чтобы извиниться за то, что вчера очень рано по своим меркам уснул. Конечно, под завывания Глеба, который с молчаливой решимости в итоге скатился до стадии «Я все испортил, он на меня больше никогда не посмотрит» это было сделать слишком сложно, но его просто смазало, на самом деле. Потому и успел уже раз десять извиниться за то, что вчера не пожелал в двадцать пятый раз спокойной ночи и самых сладких снов… Но один вопрос, мучавший его, все-таки оставался и напомнил о себе во время утреннего пробуждения. Речь шла об индивидуальном факультативе Лали. Впрочем, все еще слишком хорошо помня их совместный вечер, Тимоха пока держал свои тревоги на коротком поводке. Да и как мог не делать этого, когда она так ласково к нему жалась? — Я посмотрел расписание, — продолжает Тимоха, без вопросов забирая у Лали маленький рюкзачок и предлагая ей свой локоть, — увидел, что перед нами третий курс, и уже предвкушаю, какая истерика будет ждать меня в комнате, потому что я же Глебу вчера почти все рассказал… И даже немного пожалел. Может, не надо было?.. — В общем, ждем перформанс, — подытоживает Тимофей. — Но я не понял, что вчера с Викой случилось? Все в порядке? — Ой, а хер ее знает, — пожимает плечами Лали, переплетая с ним пальцы. Такие выражения шли в абсолютный разрез с ее розовым кукольным образом, на контрасте звуча максимально маргинально, и в какой-то мере даже очевидно, от кого она могла такого поведения нахвататься… или просто всегда сама по себе такое была?.. — Она утверждает, что в нашей комнате видела этого Красного Властелина из «Королев Крика», но там реально никого не было. Я искренне считаю, что у нее просто от усталости мозг потек. Шароебилась же по городу весь вечер… к нашему счастью. Конечно, вот тут и сама намекает на их вчерашний секс. И ведь даже не знает, что, когда они разошлись, то сама Лали выбрала формулировку «ебались» для Серафима, пока Тимоха с нежностью говорил Глебу, что они именно «занимались любовью»… Лали как-то мем видела, где изображены кукла Братц и Бодров из фильма «Брат», и подписано это как «я снаружи» и «я внутри» соотвественно. Вот такой она сама, наверное, и была. Внешне — конфетка конфеткой, а внутренне… обожала все эти тексты Давида вроде «Бумера» и очередной их совместной «У России три пути»… — А что Глебу рассказал — правильно сделал, — усмехается Плакса. — Ну, даже если он ссытся, у него так будет время себя морально подготовить, потому что я вчера тоже переписывалась с Симой, — и не только с ним. — И он все наши догадки подтвердил. Втрескался в нашего Глебушку по уши и довольничал еще, что так его смутил, потому что и сам наконец понял, что тот по нему тоже сохнет. Короче… любовь в воздухе и все такое, ага?.. Прям так и тянет шлейфом, да. И все бы хорошо, если бы… Лали сама не нервничала перед семинаром. Нет, предмет Давида она знала идеально, но она… боялась этой встречи. Потому знала, блять, заранее, что увидит его, и ей будет… тяжело себя держать, чтобы… не улыбнуться, например, когда их взгляды пересекутся. Чтобы не прятать смущенно глазки, что со стороны может казаться кокетливым жестом… а именно, блять, таковым он разве и не был?.. Блять, пошто, тело… Или не только тело?.. Лали все грешила на то, что просто неадекватно реагирует на Деймура физически, но только ли в этом было дело? Не в том ли еще, что они сошлись… буквально во всем? В интересах, взглядах, в том, как и что делали, таким образом буквально продолжая друг за другом предложения, когда разговаривали, и… Отрицать, что дело не только в каких-нибудь гормонах, становилось все сложнее. Только не в те моменты, когда Лали, сама того не понимая, смотрела на Давида такими глазами-сердечками, как глубоко влюбленная Бэмби… И в моменте опять так мерзко от самой себя становится, что Плакса и не понимает, насколько крепко вцепилась в ладонь своего Тимоши, невольно сжав его пальцы в своих сильнее… И ведь еще так хмуро-задумчиво себе под ноги на мокрый асфальт пялилась… Вовремя спохватилась. — Извини, что ты говорил?.. — растерянно уточняет она. — Я просто что-то, кажется, не выспалась. С кучей дополнительных занятий и тренировками прям устаю страшно… Да, несмотря на то, что они учились на исключительно творческих специальностях, они… все-таки именно учились. И требовали с них соответственно. Серафим, пока Тимоха и Лали еще не поступили, страшно бомбил, что ему нужно не петь, а именно объяснять, как он должен петь, но Лали тоже подметила верно — они шли именно учиться, не готовые прозябать на каких-нибудь более традиционных, но неприятных им самим специальностях. И как бы все логично. Иногда у них едва хватило сил доползти до кроватей. Но именно сейчас Тимоха так невольно задумывается о том, что… Для Лали любые занятия с Давидом были как самый мощный доппинг, бодрили как энергетик, щедро залитый сверху кофе. Какой бы уставшей она не была, она расцветала после каждого факультатива, после каждой пары. Буквально — оживала, расцветала. И в совокупности с этой странной задумчивостью… Улыбка на губах Тимохи меркнет, чтобы, впрочем, тут же расцвести снова, хотя и в уже более натянутом варианте. В голове набатом продолжало стучать вот это вот отчаянное… Все будет хорошо. Все обязано быть хорошо. — Да ничего такого, на самом деле, — не самым убедительным образом отмахивается Тимоха. — Не обращай внимание, Лаль. Тебе надо больше отдыхать, правда. А говорил он как раз о том, что хотел бы, чтобы в честь годовщины они записали еще один фит на двоих. Ведь уже совсем скоро будет уже два года, как они вместе, и Тимохе показалось, что это было бы символично. Впрочем, разговор об этом Соколов не заводит вновь, посчитав как минимум неуместным, лишним грузить явно уставшую Лали. Именно уставшую, никаких сомнений в этом не было… И потому остаток пути до универа проходит в максимально неловкой тишине. И уже у самого здания они встречают Глеба. Натянутого, как струна, мельтешащего смешно, дышащего через раз, потому что… — У них пара прям перед нами, да? — Викторова реально аж трясёт. — Ну, у третьего курса. Я видел, как из этого здания вышел Ефимов. Блять, подождите со мной, пока они не уйдут, я не… «Я не готов» — хотел сказать он. Но… — Ты еще попроси нас спрятаться, — перебивает его Лали, выгнув свою идеальную бровку. Глеб на это открывает рот, явно собираясь сказать, что это неплохая идея, но Плакса вновь обрывает его одним взмахом руки. — Нет. Мы не будем. И ты не будешь. Пошли. И, так и не отпуская руку Тимофея, свободной она мертвой хваткой берется за локоть Викторова, чтобы втащить его в здание едва ли не насильно. Оно все сделано из стекла, даже крыша сделана как прозрачный купол, поэтому внутри очень много света, и спрятаться здесь не выйдет… буквально нигде. И вот так они и идут втроём на семинар потока первокурсников, у которых есть эта злосчастная культурология — воистину предмет раздора. Глеб еще пытается вырваться из рук Лали у самой аудитории, после того, как они оставили верхнюю одежду в гардеробе, но она тут же вцепляется еще крепче — не смотрите, что вся, кроме груди, тоненькая, как тростиночка — ее руки были натренированы на настоящие сальто и прочие прелести чирлидинга. Спастись бегством не получится — особенно учитывая, что сама Плакса вдруг… немного теряется тоже. Едва они заходят в здоровенную многоуровневую аудиторию, Лали начинает заметно мяться. Серафим как раз спускается с самого высокого уровня вместе с Машей, Глеб готов пищать и бежать, а Лали вот… не идет к переднему ряду, как делала обычно, чтобы сидеть как можно ближе к Давиду. Она вскользь бросает взгляд на ряды повыше, уже внутри себя вдруг… жалея, что шарфик не надела, блять, потому что, едва она увидела Деймура, засос на шее словно аж… припекать начало. — Эй, Лаль, Тимох, Глебыч!.. — машет им с первого ряда Мазелов, кивая на места рядом с собой, мол, для них и занял… Ведь Илюха, помешанный на повторениях за Андреем, так тянулся к его окружению, а значит — и к Плаксам… — Че, сама растерялась, а? — ворчит на нее Викторов. — У нас еще есть время сбежать. У обоих. И теперь Лали становится неловко еще и оттого, что даже со стороны оказалось заметно, насколько она замешкалась. И сейчас она аж судорожно выдыхает, крепче сжимая ладонь Тимохи в своей, пока ей уже, как и всегда, лучезарно улыбается Давид с преподавательского места… — Идём, — неуверенно бросает она, взмахнув волосы от волнения так, что… сделала все, блять, еще хуже — просто открыла шею… …но все равно упрямо перла к все же переднему ряду и своего парня, и друга, по пути одними глазами пытаясь маякнуть Серафиму, чтобы ловил своего ненаглядного, пока он не хлопнулся в обморок, потому явно не был готов ни к их встрече, ни, блять, к предмету… И сейчас у них происходила настоящая цепочка уровня, как минимум, «Пункта назначения». Хима напоследок перекрещивает Серафима, заверив, что дождется его в коридоре. Сам старший Плакса складывает руки в молитвенном жесте, решив, что если сегодня все получится, он, как минимум, уверует, и идет к самому нижнему ряду, туда, где уже располагались Тимоха, Лали, Глеб и, естественно, Илюха. Этим самым он загораживает обзор Давиду, которого предательски перекосило. Ему же не показалось, да? Конечно, ему не показалось. И ради этого Давиду приходится встать из-за стола — благо, что Серафим в итоге по парте со стороны Глеба почти растекается, открывая чуть больше обзора. И… да, ему не показалось. Казалось бы… радуйся? Девушка, которая тебе нравится, счастлива в отношениях со своим глупеньким парнем с суицидальными наклонностями. Просто наблюдай со стороны и радуйся тому, что у нее все хорошо. Но Давид так… не мог. Не хотел. Ведь если бы она действительно была счастлива, очевидно, что между ними ничего и не происходило бы, да? Но эти восхитительные следы на шеях… Они выглядели как кричащая попытка так восхитительно по-девчачьи заставить его ревновать. Мол, смотри, а это могли быть твои метки, и ты мог бы красоваться с моими, но не судьба. И у Давида в этот момент аж зубы предательски скрипят, и глаза темнеют. И он все смотрит, смотрит… Пока неожиданно даже для самого себя не громыхает с силой учебником по столу. Тимоха косится на него недоуменно. И вместе с тем… это вот такое недоумение, когда ты именно… уже все понимаешь, но отказываешься это признавать. Да, Тимоха прекрасно понимал, что на Лали заглядываются все, кому не лень, но… Это ведь не может быть взаимно. Не может быть, да? — Во-первых, рад, что ты не убился вчера на шнурках, родной, — тем временем буквально мурлычет Серафим, когда достает из рюкзака тетрадь со стихами Глеба, чтобы вернуть ее стремительно краснеющему хозяину. — Во-вторых, я прочитал. Мне понравилось, и я жду услышать это в живую. И в-третьих… Барабанная дробь. Ради этого приходится наклониться прямо особенно близко, чтобы вкрадчиво поинтересоваться: — Когда мы идем на свидание? Не то что бы у тебя реально есть выбор, потому что я решил, что сегодня после пар, но, как минимум, я должен был уточнить… И в этот момент так демонстративно фыркает Давид. Ведь… почему, блять, кому-то все, а кому-то — только сходить с ума и изнемогать от ревности?.. Лали в ответ пялится на него во все глаза — прям вот именно вот этим Бэмби-взглядом, аж дыхание задержав невольно… это не просто олененок в свете фар автомобиля. По ощущениям… на нее сейчас несется целая фура, а она просто замерла на месте, будучи не в силах пошевелиться, едва не пища глупенькое и растерянное «мявк, мявк»… Но не могла сдержать даже этого — горло сдавило комом изнутри. И не одна она сейчас себя так чувствовала. Глеб, казалось, аж взмок, и губы едва не дрожали. Сидит такой бледный до ужаса, тоже пялясь на находящегося слишком близко Серафима, опускает взгляд на свою забытую вчера тетрадку… Это пиздец. Одновременно его аж приятно мурашит, когда до него медленно доходит осознание, что старший Плакса только что пригласил его на свидание, но при этом… его колбасит от нервяка, блять. Аж пальцы дрожат в такт с губами, когда Викторов, даже не поворачиваясь к Лали, а так и смотря на ее брата, лепечет именно ей: — Лаль, а после пар разве не… Он пытался придумать что-то на ходу. Что угодно. Но… — После пар у меня факультатив, — выпаливает она даже громче, чем следовало. — Звукорежиссура. И самое горькое здесь то, что… Лали, как вокалистке, можно было разбираться в звукорежиссуре весьма поверхностно. А еще ее парень, блять, тоже учился на этой же специальности, а она… вместо того, чтобы попросить Тимофея помочь разобраться, едва ли не каждый день занималась с Давидом. И то… так себе занималась. По большей части они просто в течение почти двух часов болтали обо всем на свете, делились самым сокровенным и строчили тысячу и один фит. — Я… — а Глеб чувствует себя аж преданным лучшей подругой школьных времён. Сам сидит, аж сжившись и нахохлившись, пока вдруг… не расслабляется: — Хорошо. Давай… сходим на… свидание?.. У него в глазах темнеет. Серьёзно. А сидящая рядом Лали все взгляда от явно разозлившегося аспиранта не отводила. Он бросал в ее сторону такие… темные взгляды, что у нее в районе шеи вдруг аж зазудело, и громыхал то учебниками, то кружкой, то… И вот, в момент, когда на мгновение он отворачивается… Почему ей кажется, словно это — конец света?.. Вот тут-то и открываются ее собственные беды с башкой. Те самые моменты, когда, даже если проходит что-то незначительное для других людей, ее эмоциональный фон зашкаливает, уверяя, что она испортила вообще все, что могла, что они не будут больше вместе ничего писать и общаться… Лали понимает, насколько ей их связь важна. И это заставляет ее мозг… отключиться. — Давид!.. — резко вскакивает на ноги младшая Плакса, с отчаянием… почти крича на всю аудиторию. И даже не поняла, что при всем первом курсе обратилась к нему без отчества… Но стоит ему обернуться на ее голос, Лали продолжает растерянно мявкать: — Мы же… я же… у нас факультатив в силе сегодня, да?.. И тишина. Такая прямо… максимально неловкая. Сонные перваки раздупляются, как по щелчку, ведь для вчерашних школьников такое фамильярное общение с преподом значило слишком много. И вот уже звезда оперного факультета Анжела хихикает, представляя, сколько фанфиков напишет. Неподалеку от нее встрепенулась Виола, но ту гораздо больше заинтересовал Серафим, едва ли не на голову Глебу залезший, чем эта любовная драма препода и студентки. А на первой парте запоздало доходило до Мазелова, что… если Серафим зовет Глеба на свидание… значит они типа… по мальчикам?.. О боже… И надо было видеть, как в этот момент засиял Давид. Можно было подумать, что он сейчас злорадствует над соперником, но на самом деле… Улыбка эта была бесконечно искренней. Ведь Деймур действительно умирал каждый раз, когда Лали сама так очевидно просила его внимания, когда хотела проводить время вместе, ведь… для него буквально не было ничего драгоценнее этого. — Конечно, Лалечка, — едва ли не мурлычет Давид, и вот это — действительно низкое рокочущее мурлыканье огромного льва. — Будем считать, что я живу этот рабочий день только ради факультатива. И смеется так, как будто бы действительно пошутил… Но Давид не шутил. Ему ведь тоже сегодня было весьма, блять, тяжко встать с кровати, но потом он вспомнил, что сегодня у них факультатив, и… Серафим в упор пялится на сестру. Его искренне недоумевающий взгляд буквально орал что-то вроде: «Че за хуйня, Лаль?», но… от прямых комментариев он воздерживается. Исключительно потому, что он желаемого все-таки добился. Он услышал согласие, блять!.. Есть мнение, что сейчас Серафим способен был и реально взлететь на крыльях любви… — Тогда я тебя спизжу после пар, — расплывается в довольной улыбке старший Плакса. — И я просто напомню, что я все еще знаю, где ты живешь. Пора бы уже топать, наверное. У него следующей парой были основы военной подготовки в старом здании, единственный из не музыкальных предметов, которые Серафим хотя бы мог терпеть, но ему… так сложно было сейчас съебаться. И в итоге он так глупенько выдавливает: — Увидимся, Глебушка. Но перед тем, как скрыться из аудитории, он в очевидно поддерживающем жесте треплет Тимоху по плечу. Тимоху, на котором буквально… лица не было. И когда Серафим от них отходит… — Итак, начинаем наш семинар! — объявляет Давид, но Тимоха именно в этот момент и подрывается. В универе их достаточно быстро приучили к тому, что не надо отпрашиваться, когда надо выйти, но Соколов все равно лепечет, прижимая ладонь к лицу: — Я сейчас! У меня… кровь из носа! У него такое бывало иногда, да. И быстрее, чем так очевидно одурманенная Лали успевает что-то осознать, Тимоха подрывается, тоже вылетая из аудитории… и с трудом при этом давя в себе ебучий всхлип. Потому что он не вывозил. После недолгой тишины Давид добавляет: — Никого больше не отпускаю. И обращался-то он, на самом деле, больше к Лали. Даже… головой едва заметно покачал. А она ведь… когда поняла, что натворила, действительно хотела сорваться следом, догнать, попытаться объяснить как-то… то, что никак объяснить не могла… и, возможно, зарыдать, вымаливать, блять, прощение… Потому что ей, сука, очевидно, что никакой крови из носа сейчас у ее Тимоши не было. Но вместо этого Лали просто растерянно плюхается обратно на свое место. Внутри все перекручивает через ржавую мясорубку, вместе с костями, хрящами и жилами, натягивая за вены и артерии глупое, совсем нахуй тупое сердце, которое сейчас было готово сбежать от своей хозяйки за веревкой и мылом, дабы сигануть на люстре с табуретки. Лали же… она правда Тимошу любит. Он ей дорог. Она не хочет расставаться, она не может, она… Едва ли не паническую атаку словила, когда подумала, что обидела и потеряла контакт с Давидом. Она действительно совершенно не осознала, что аж выкрикнула его имя, что вскочила… просто в моменте зрение сузилось до тоннельного, и стало так… так страшно… Действительно — че за хуйня, Лаль?.. И по итогу она сидит на своём месте, стараясь включиться в предмет, который идеально знала… и вслушивается в низкий голос Давида, от которого у нее так очевидно коленки дрожали… стараясь угомонить болезненно ухающее сердце. А в это же время… далеко не все студенты уже были в аудитории — некоторые были слишком, блять, бунтарями, чтобы являться на пары вовремя. Рената Дитрих тоже была первокурсницей, но училась вместе с Викой на специалитете по направлению «артист драматического театра и кино». Играла действительно хорошо — особенно любила не самых однозначных персонажей с надрывом настоящим. Но и сама музыкой факультативно занималась понемногу. Будучи наполовину немкой, она, как и Тимофей, не слишком любила записываться на русском, отдавая предпочтение более нейтральному международному языку — английскому. Ее брат-близнец, Берт, учился на айтишника в Высшей школе экономики, и, оказавшись в разных университетах, они разделились буквально впервые за всю жизнь, что… Дало Ренате определенную свободу. Нет, она очень любила брата и переживала за него, за его адаптацию в новой для него группе, но она умела… иметь баланс. О себе и своём будущем тоже думала и, выбрав творческую профессию, теперь отрывалась в студенческой жизни на полную. Бунтарский нрав противоречил классовой система элитных клубов, Дитрих не хотела быть одной из куколок Каппы, однако, входила в состав чирлидирш. И сейчас она… не то что бы шибко спешила на пару, на которую уже опоздала — просто спокойно шла по коридору в коротком черном платье-свитере, рукава и юбка которого объяли вышитые языки пламени, и кожаных ботфортах. Огненно-рыжие волосы, уложенные в крупные локоны, алая помада на пухлых губах… Да, она кардинально отличалась от девочек из сестринства. Но черствой Рената никогда не была, хоть и обладала жестким внутренним стержнем и типичным хищным бичфейсом, из-за которого ее часто заранее принимали на суку. И тем не менее… она не могла пройти мимо человека, которому плохо. Может, из-за того, что ее брат тоже был ранимым… В любом случае — просто не могла. И потому, когда заметила у панорамного окна напротив входа в аудиторию того длинного симпатичного однокурсника, который встречался с блондиночкой Лали из ее группы поддержки… то тут же притормозила, с легким подозрением нахмурившись. Прислушалась, и… Точно. Слышно всхлипы. — Ебучая добрая душа… — чертыхнулась Рената, закатив глаза на саму себя и свою же реакцию, но… Маршрут перестроила. Из-жа двери уже было слышно приглушенно голос Давида Игоревича, семинар уже шёл… А фройляйн Дитрих вместо этого просто бросила кожаный рюкзачок на пол у аудитории и подошла к несчастному выжженному блондину со спины, стараясь звучать как можно мягче: — Эй, ты же Тимофей? Я Рената. Из одной группы поддержки с… — но вдруг отчего-то решила про Лали не уточнять. Нюх у нее что ли на сердечные драмы? Потому что по итогу она начатое уточнение не продолжает, а только интересуется: — С тобой все в порядке? От неожиданности Тимофей буквально подскакивает на месте. Он резко оборачивается к подошедшей к нему рыжеволосой немке, начиная судорожно щебетать о том, что у него все хорошо, ничего страшного не произошло… И в этот момент как раз и становится очевидно, что щеки у него мокрые. Тимоха чертыхается, пытаясь утереть их рукавами оверсайзной кофты, но по сути только размазывает по коже… Он сам не понял, почему его накрыло так сильно. То есть, нет, понял, конечно, но… Ведь он не должен был так реагировать, да? Лали говорила, что она его любит, и он тоже ее любил. То, что происходит сейчас между ней и Давидом, это… не более, чем дружба, да? Но так ведь не дружат, блять. Для примера — Серафим дружил со своей Химой. Он таскал ей рюкзак, пиздил всех козлов, которые ее обижали, а она покупала ему энергетики на их маленькую стипендию и писала конспекты на лекциях. И вот чувствовалось же, что это именно… дружба. Которая не переходит никакие границы. А сейчас… Тимоха ведь так хорошо Лали знал. И он прекрасно понимал, что сейчас Лали из-за Деймура… испугалась?.. Испугалась, что его… обидела, что ли? А чем? Тем, что буквально показала, что у нее есть парень? Что она занята, что они были близки этим вечером? Вечером, в который Давид очень хотел провести время вместе. Ну чувствовалось же!.. И сегодня вечер будет принадлежать ему, пока Тимоша просто… просто… Он буквально умирал, задыхаясь от этого болезненного непонимания и панического ужаса, что своим побегом сделал только хуже. Но он просто… он уже не выдержал, он не смог… А ведь Давид бы никогда слабость не показал, да? Никогда бы не продемонстрировал, что расстроен. Нет, он бы точно такого не сделал. И сейчас особенно очевидно, насколько… Давид буквально лучше него, никчемного урода, и в моменте Тимоху накрывает еще сильнее, заставляя его неловко скрючиться угловатым птенцом, пытаясь… буквально еще меньше стать. — Все хорошо, — абсолютно неубедительно врет Соколов. — Правда, я… проветриться просто надо было… Ренате бы уйти, да? Не докапываться, если человек не хочет делиться личным, оставить его в покое, не мучить расспросами, но… Да, у нее все еще был ранимый брат, по которому Дитрих, которая, между прочим, была старше аж на двенадцать минут, быстро научилась понимать, что в таком состоянии никогда нельзя оставлять никого одного. На пару она все равно безбожно опаздывала, да и не то что бы ее сильно волновала ебливая культурология, как, впрочем, и большая часть предметов… по которым у нее все равно оставалась по-немецки педантично-идеальная успеваемость. И сейчас она просто… Вздохнув и поджав губы, подходит к Соколову чуть ближе, чтобы коснуться его плеча — но это еще пока не попытка поддержать, тем более — не попытка вторгнуться в личное пространство, что сейчас могла бы оказаться для него еще более напрягающей в и без того нервозном состоянии… Нет, Рената Тимофея просто аккуратно в сторону подталкивает, буквально загадочно в угол коридора уводит и, уже остановившись там, делает небольшой шаг в сторону, чтобы все еще не действовать на нервы, поясняя: — Здесь слепая зона, — Дитрих указывает острым ноготком с вишневым маникюром на камеры видеонаблюдения в противоположном углу. — Никто не увидит, а датчики дыма на такую мелочь не сработают. Проверено лично мной. И с этими словами достает из маленького кармашка платья элетронную сигарету. Рената брала не слишком легкие HQD, но и не бесовские жесткие Ваки, нещадно дерущие горло. Нет, ее выбором было что-то среднее и обязательно соблюдающее идеальный кисло-сладкий баланс. — Вишневый штрудель, — поясняет она, приподнимая уголки пухлых губ в улыбке… которая с ее внешностью выходила все равно слишком лисьей при любых обстоятельствах. — Держи, полегче станет. А сама присаживается прямо на пол, элегантно закидывая ногу на ногу и опираясь спиной о стекло панорамного окна, что так глобально идет в разрез со всем этим… девичьим и робким, что все еще можно наблюдать у куколок из сестринства. Нет, Рената — бунтарка по натуре. — Если хочешь, можешь поделиться, — продолжает она. — А если нет, то не парься, я все равно не так уж рвалась на этот семинар. Зачет потом все равно сдам норм. Тимофей всегда считал, что делиться чем-то о своих отношениях — это… слишком. Даже когда в самом начале отношений Серафим в шутку приставал к нему с вопросами, мол, расскажи, какая моя сестра — коза, Соколов всегда съезжал с темы. Осознанно на Ренату он смотрел впервые в жизни. До этого у него, как у дурачка, каждый раз отвисала челюсть, когда он на потоковых парах видел этот огненно-рыжий всполох волос… И даже тут — на волосы смотрел, птенчик. Не на пышную грудь, не на длинные ноги, не на эти образы немецкой госпожи, не всегда оставляющие простор для фантазии. На волосы. В голову опять навязчиво лезут мысли о том, что вот Давид Игоревич никогда бы от проблем не сбежал. И Тимоха тоже старался. Но сейчас просто… Внутри все продолжало сочиться болью. Прямо вот как в той песне Серафима. В ушах продолжал звучать самый родной на свете голос, который он давно не слышал именно таким в адрес себя. Наверное, как раз с поступления?.. До этого все было хорошо. Но в последнее время Тимошу все чаще настигали мысли, что… Он начинает превращаться в обузу. Он не может держать свои чувства в руках, даже когда ему прямо говорят об обратном. Он не может не ревновать, от чего расстраивается, а из-за него расстраивается Лали. И даже вчера… То, что было между ними вчера — это был искренний момент близости или все-таки… это было продиктовано чувством вины? Если бы он вчера повел себя адекватнее, сдержаннее… если бы реально доказал, что все нормально… Лали бы осталась с ним? Это паранойя, да? Это же бред? Бред ведь, да? Но ее голос… И в этот момент Тимоха все-таки делает затяжку чужой электронкой. Действительно, штрудель — пока затягивался, чувствовалась выпечка, а на выдохе уже чисто вишня. Сладкая, но при этом кислая. И Рената была такой же. Тимохе иногда нравилось придумывать к людям ассоциации. И если Лали была тем самым олененком Бэмби, то Рената навязчиво ассоциировалась именно с вишней. — Если девушка действительно счастлива в отношениях, — вдруг срывается с губ Соколова, — она ведь… не посмотрела бы на другого? Умная Рената, скорее всего, сразу поймет, о ком и о чем именно речь. И, возможно, даже считает намек о том, что Тимоха совершенно искренне считал, что он просто сделал что-то не так? А значит… виноват перед Лали. — О… — выдыхает Дитрих, настороженно глядя на него снизу вверх — она абсолютно никуда не торопилась и продолжала расслабленно сидеть на полу. Конечно, вот сейчас было трудно не понять, о ком идет речь — о том, что Лали и Тимофей состоят в отношениях, все знали с самого первого сентября, да и они не скрывались — особенно когда Плакса олененочком скакала к нему, когда чирлидирши тренировались в одном зале с баскетболистами. Но это… не единственная вещь, которую Рената поняла. Она сама звукорежиссурой не занималась, но хорошо общалась с куратором своего курса — Русланом, а тот, в свою очередь, хоть и не был вхож в братство, дружил со многими оттуда… включая и их президента. Бывало, Рената и Вика просто болтались с Тушенцовым, а тот за чем-то заходил к Давиду, и… Дитрих несколько раз точно попадала на индивидуальные занятия аспиранта с Лали. Ничего такого Рената, конечно, не видела, но… Многое можно было сказать уже потому, что эти двое не всегда вообще замечали, что к ним кто-то зашёл, продолжая смеяться, болтать о своём или петь маргинальные песенки. Интересно, а Плакса осознавала вообще, что эти факультативы больше похожи на… свидания?.. Слишком уж часто они занимались. Наедине. Так вообще делают, если не репетиторствуют?.. — Знаешь, — аккуратно начинает Рената. — Я не буду строить из себя гуру именно по части отношений… Но у меня есть брат. Вообще-то даже два, но старший засранец, и речь сейчас идет не о нем. Младший… вообще-то не так уж сильно младше — мы близнецы. И вот я часто слышу этот тон у него. Вот когда он считает себя виноватым во всех грехах мира разом. Просто потому, что думает, что какой-то не такой. Я не могу сказать что-то конкретно про… ваши отношения, потому что не знаю всего, а нести поверхностью дичь в стиле «ну она же Каппа, что ты ожидал» я точно не буду — не сужу людей по обложке. Я хочу сказать лишь про то, что, если даже у вас есть какие-то проблемы, почему ты сразу взваливаешь все на себя? Мне кажется… не всегда нужно быть несчастной именно со своим парнем, чтобы заглядеться на другого. В этом никак нет твоей вины. Не то что бы мы с Лали успели пообщаться близко, но она соседка моей одногруппницы, с которой как раз тусим часто, и… Я так понимаю, вы в отношениях уже давно? А встречалась ли бы она с тобой так долго, если бы не любила и считала не таким? Может, просто… Не знаю, бывают случаи, когда человек меняется сам? И в ее случае отправной точкой стало поступление в универ? Что-то могло надломиться именно в ней. Понимаешь, о чем я? Без твоей вины. Рената понимала, что звучит довольно сумбурно, и не знала, поймёт ли ее Тимофей, но ей вдруг очень захотелось… как-то для него постараться. Не могла она смотреть на вот эту грустную мордашку несчастного щеночка, которого сначала из приюта забрали, а потом, когда тот подрос… нет, не захотели сдать обратно, а сделали хуже — заставили его чувствовать себя так, что он сам готов уйти на улицу, полагая, что с ним наигрались, и в этом виноват именно он. — А еще сейчас я начну задвигать космические теории заговора, приготовься считать меня ебанутой, — усмехается Дитрих, качая головой. Огненно-рыжие пряди, пока они сидит спиной к окну, со стороны улицы подсвечиваются мягкими лучами уже не такого яркого осеннего солнца, буквально делая Ренату похожей на ходячее и говорящее пламя. — Но я верю в судьбу. У меня вообще семейка с прибабахом, и было бы странно, если бы я ни во что не верила — отец гордится тем, что именно наш предок спроектировал Кельнский собор, продав душу дьяволу, так что… Считай, что говоришь немножко с ведьмой на короткой ноге с бесятиной. Так вот… Судьба — странная штука. Не все люди, которых мы встречаем на своём пути, не все, кого мы любим, кто нам близок, нам… предназначен. Мне кажется, лучше не когда вы двое одинаковы, как капельки воды — а вот тут уже немного психологии — потому что тогда вы буквально… характерами схожими сталкиваетесь. Половинка — это не тот человек, который является твоей копией, а тот, кто… тебя дополняет. Я не хочу ни в чем обвинять твою девушку, но ты сейчас тоже не выглядишь шибко счастливым. И я не веду к тому, чтобы вы немедленно расставались, потому что так сказала странная немка с актерского, но… Я бы искренне хотела, чтобы ты улыбался, а не плакал — улыбка тебе идет. Хотя и в том, чтобы поплакать, тоже ничего зазорного нет. Берт тоже от нее так всегда свои мокрые щеки прятал, а Рената буквально не помнит ни единого дня за всю пиздецки долгую жизнь бок о бок, чтобы брат не плакал. — Ты имеешь право на свои собственные чувства и на их выражение именно так, как они выражаются, — заканчивает свою немного разрозненную речь Дитрих. — Не пытаясь себя перекроить. Все заслуживают быть любимыми такими, какие они есть. Не нужно доказывать, что ты любви достоин, понимаешь? И почему у нее у самой такое… странное ощущение легкого дежавю? Словно и она уже этого Тимофея когда-то где-то очень далеко и давно… знала. Ненадолго между ними воцаряется тишина. Но при этом она не ощущалась какой-то некомфортной, неловкой или смущающей. Скорее даже… наоборот. На мгновение у Тимохи предательской тревогой сжимается сердце, ведь он осознает, что… Ему было абсолютно комфортно с ней и просто помолчать. В последнее время чувство вины сопровождало их с Лали отношения как будто бы перманентно. Он считал, что недостаточно хорош для нее, что он постоянно делает что-то не так, а она… Возможно, корила себя за эту искру, которая так очевидно промелькнула между ней и Давидом Игоревичем? И в момент, когда они начинали это отрицать, получался вот этот вот отчаянный вопль на весь класс, полный совершенно искреннего испуга. Человек меняется, да. Но возможно ли просто… перерасти отношения? Тимофею было сложно понять. Он ведь все еще жил в этом идиллическом сказочном мире, где если ты по-настоящему влюбляешься, то это должно быть автоматически на всю жизнь. Без каких-либо альтернатив, ведь любовь… Казалось, что она должна быть абсолютной. Всеобъемлющей. Но Лали его любила. В этом сомнений не было никаких. Но при этом… возможно, ей просто нужно было… другое? Это никак не обесценивало их отношений, но возможно, что… Став старше, ей действительно была нужна… другая любовь? На мгновение горло сжимается, и кажется, что в нем осталась только маленькое отверстие. Но так же быстро это проходит, когда Тимоха опять смотрит на огненные всполохи локонов Ренаты, и паника словно… отступает. У него получается вдохнуть и даже… на самом деле, по-настоящему искренне улыбнуться. — Спасибо. Забавно, что иногда в одно слово может быть вложено… настолько много. Но в голове немного проясняется, и хотя осознание не перестает быть менее болезненным, ему словно… становится легче. Ведь только что, в эту конкретную секунду, Тимофей позволил себе… поверить другому человеку. Вылетая из аудитории, он прихватил с собой и рюкзак. Чисто машинально. И сейчас на мгновение Соколов задерживает взгляд на двери, но… Он действительно не хотел возвращаться обратно. Лали, Тимоха чувствовал, будет его искать, переживать, но… Казалось, что если он именно сейчас вернется на пару, будет видеть, как Лали прячет глаза, стараясь лишний раз даже не взглянуть на препода, он просто сойдет с ума. И это заставляет Тимоху, делая последнюю затяжку штруделевой электронки и возвращая ее хозяйке, предложить: — Я ни разу не был в Германии, но успел пожить в Америке. Что думаешь насчет обмена культурным опытом? Ведь, кажется, Рената тоже не особо торопилась на пару. А ему просто… очень страшно было сейчас остаться одному. А она тихо смеётся, тут же весьма ловко для девушки, носящей высокие каблуки, подскакивая на ноги. — Знаешь, я всегда хотела в Америку, — абсолютно легко признается Дитрих, возвращаясь к двери аудитории только за тем, чтобы взять свой рюкзачок. — Мне нравится культура и атмосфера. Моя большая мечта — это приехать куда-нибудь на северо-восток, в тот же Мэн, взять напрокат машину и просто… проколесить через все Штаты. И через юг, и через центр, и через север, конечной точкой делая запад. Я готова останавливаться в пути во всех этих маленьких забегаловках и мотелях, игнорируя дорогие отели. Я люблю Германию и наш родной Кельн, но не думаю, что смогла бы там прям полноценно жить. Старые крепости посреди города — это прикольно, как и мост влюбленных с замочками, но… Рената просто искренне делилась, не пытаясь как-то искусственно понравиться — во-первых, она никогда в подобном не нуждалась, а во-вторых… ей и самой оказалось с Тимофеем говорить так… легко?.. И все не отпускало странное ощущение, словно, может, в каком-нибудь сне они все, что она перечислила… уже делали?.. Она действительно всей душой любила культуру, про которую, о которой говорил ей Соколов, когда они, не сговариваясь, просто пошли к выхожу из корпуса. Она слушала его, рассказывала сама, например, о том, что в ее семье принято жениться исключительно в семейном соборе, и ей всегда хотелось и предложение получить у его подножия… И, конечно, Ренате было неоткуда знать, что с Лали у них с Тимошей мэтча не было. Плакса была абсолютно за путешествия, но все равно слишком сильно любила Россию, все ее депрессивно-панельные вайбы и историю СССР, в чем сошлась… да с Давидом, блять, как раз. И когда Рената говорила про то, что половинки должны друг друга дополнять, как пазл, речь ведь шла и о том… чтобы иметь общие взгляды и цели. Но откуда у Дитрих всплывает это навязчивое дежавю?.. И внезапный страх перед воронами — когда они шли через территорию студгородка до кафетерия, одна из птиц приземлилась чётко перед Тимофеем, каркая и слишком выразительно на него смотря… Такое случалось иногда с Бертом, и каждый раз Рената… Едва ли не с паническим ужасов ворон шугала, едва ли не шипя. Но то был брат, а сейчас… у нее возникло такое воинственное желание ни за что не подпускать эту крылатую хтонь к Тимофею. *** А вот у Серафима последней парой должен был быть английский, и это были самые адские полтора часа в его жизни. Нет, за время обучения в академии он заметно преуспел в языке и даже научился говорить легендарное «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Бритайн» без акцента (почти), чему страшно обрадовалась Хима, которая, в сущности, из-за него английский и выбрала, но… Как можно на серьезных щах разбираться в пиндосских буковках и дурацких категориях времени, когда мысли совсем о другом? А еще у него имелись опасения, что кое-кто успеет съебаться, если его не успеть перехватить. И ищи его потом где-нибудь на другом конце света, чисто чтобы Серафим точно не достал. А еще как будто бы на свидание идти с пустыми руками нехорошо, а он все-таки затеял такой… не, ну для пикника — громко сказано, но как будто бы что-то похожее, и… Короче, английский Серафим проебал. Ну, как. Посидел минут двадцать-тридцать, даже рот пооткрывал, а потом, когда Хима взялась отвлекать преподшу, бочком выскользнул из аудитории. Надо было слинять с пары, запереться в магаз, вернуться, найти, где первачи занимались своей сценической речью… В итоге именно так он и разминулся с Лали, покинувшей аудиторию самой первой. Зато буквально нос к носу напоролся на Глеба. Сжавшись до масштабов молекулы, Викторов крался к выходу, явно планируя быть максимально незаметным… И в итоге этот мафиози был таким мафиози, что прямо в Плаксу. И надо было видеть это непередаваемое осознание на лице. — Да спокойно, ну ты че, — мягко-мягко ворчит Серафим, когда успевает поймать его за предплечье, просто, по сути, тормозя. — Или че, боишься меня все-таки? Нет, ну да, как бы согласие-то Серафим услышал, хотя и страшно перепуганное. Но че он, блять, маньячелла какой-то, что ли, чтобы на свидание с собой насильно тащить? Вот Виола, которая пырила на них у дверей аудитории — это точно маньячелла, да. А Серафим-то нет, ни в коем случае… Как говорится, немного расстроится и поплачет, но… — Да не тебя!.. — выпаливает Глеб… все так же напуганно. — Я просто того… этого… ну… Нервничал он страшно просто, блять. Не каждый день ты узнаешь, что в тебя ответно влюблен парень, по которому ты уже давно сох. И как бы… у Викторова вообще первичной реакцией даже на хорошее был именно испуг. Радость, но такая… которую всю аж электроразрядами било от волнения. И Виолу, в сторону которой мазнул взглядом Плакса, он сейчас тоже заметил. Стало еще страшнее. — Пойдем отсюда скорее, пожалуйста, — аж шепчет Глеб, чтобы не привлекать внимание этой хищницы… Ведь она его едва ли не силой на фит даже вынудила. У нее и сейчас пара была вообще в другом корпусе, с другими оперниками, но она, как и всегда, зловеще и внезапно оказалась здесь. И потому теперь уже Глеб неожиданно резво буксиром тащит Серафима как можно дальше — желательно, сразу в гардероб, чтобы забрать куртку и убраться подальше. Очевидно, свидания ему не избежать. И не то что бы Викторов его не хотел… скорее паниковал, что как-нибудь проебется, скажет или сделает что-то не то, а еще он сам не успел подготовиться… морально — в первую очень. Его от близости Серафима ебашило страшно, аж руки тряслись… Он такое в начале учебного года у Лали видел, когда та только смогла договориться на первые индивидуальные факультативы с Давидом своим. Потом-то расслабилась, явно почувствовав себя в его обществе комфортно, но все равно вздрагивала каждый раз, когда тот на нее смотрел, и в глупенькой улыбочке расплывалась. А Глеб… Глебу орать хотелось. — Так что, куда мы пойдем?.. — и сейчас он храбрится, как может, пытаясь отвлечь и себя, и Плаксу от собственной трясучки, пока надевал свою излюбленную потертую кожанку. — В лес, разумеется, — самым серьезным тоном откликается Серафим. И специально ведь выдерживает паузу, наблюдая за тем, как вытягивается лицо Глеба, чтобы, смеясь, добавить: — Да просто потусим, ну ты чего! У речки ща должно быть пиздато. И, чтобы ты не переживал, уйдем подальше, там хуй кто найдет. Максимум — какая-нибудь ебучая лесная хтонь, которая просыпается раз в какой-то промежуток времени и очень хочет кушать. Но это так, лирика… Гораздо больше Серафима сейчас волновало, чтобы совершенно перепуганный Глеб не свалился в обморок, не попытался от него снова сбежать, чтобы аж пятки сверкали, не решил утопиться в речке, убиться на шнурках своих кроссовок… Серафим рефлекторно зыркает на видавшие виды кроссы. Завязанные. Слава богу. И пока Викторов аж трясся, сам Плакса… даже как-то привык к… новому статусу, что ли. Нет, он никогда не считал себя каким-то менее пиздатым из-за того, что ему нравились парни, в приступы религиозного самобичевания впадать, тем более, не собирался. Но жить-то, блять, хочется, и проблемы остальной части семьи доставлять не хочется. Мама бы огребла от отца, что родила не такого сына, старшие из младших сестер — что не отказались от него сию секунду, младшие — что раз защищают, значит сами такие же грешницы… Вот и скрывал, как мог. Хуево, конечно, получалось, раз вообще все все поняли, но вот для бати достаточно. А сейчас, пока они в стенах универа… хуль себе и не дать свободы? Потому что пытаться заткнуть рот своей влюбленности — это ебанный пиздец, блять. — И между прочим, я с подарками! — продолжает Серафим, когда они уже выходят на улицу. И вот картина маслом — Глеб судорожно хлопает себя по карманам, пытаясь найти сиги, и в этот момент… — Опа. Три пачки сиг в условиях нищих студентов — это прям щедрый подгон. И поебать Серафиму, что он себя обрекает на длительное стреляние до момента, пока не получится еще подзаработать или просто не придет стипендия. У него, блять, первое свидание, и он обязан был влететь красиво!.. И у него, блять, получилось. Три пачки сиг — это целых полтора дня без истерик ввиду отсутствия поступления в кровь никотина… а если постараться держать тебя в руках, то можно и на два растянуть… а то и на все три!.. — Сим… — аж задыхается Глеб, и не понимая, что невольно перешел на вот это ласковое домашнее сокращение, каким Серафима только близкие и звали. — Бля, спасибо… Хотя ладно — вот тут чуть не добавил обращение «брат», как привык говорить с Тимохой. Нехорошо было бы. Но… а как ему тогда обращаться к своему… парню?.. Или с одним свиданием они еще парой не считаются? Надо прям предлагать встречаться? Или все само как-то произойдёт? А им… О Боже. Они могут прям… поцеловаться на свидании, да? А тогда будут считаться парой?.. По итогу он просто, чертыхаясь на дрожь в собственных пальцах, кое-как распаковывает пачку синего «Винстона», вытягивая из нее живящую-бодрящую-чудодейственную сигарету, зажимает ее между зубами, надеясь, что никотин сейчас его и оживит… а потом понимает, что… — А можно у тебя взять зажигалку?.. — чмонно интересуется Глеб. — Клянусь, у меня не всегда все проебанное, я просто… Бля, да рассеянный сегодня пиздец, видел бы ты экзекуцию на культурологии, а твоя сестра меня даже не спасла, хотя обещала… Он уже все портит, да?.. Но Серафим ничего такого и не видит, по сути. Как ни в чем не бывало, он расчехляет свою шедеврозажигалку, которая пережила уже три конца света, и сам поджигает Глебу сигарету, вполне осознанно вынуждая его к себе нагнуться. Естественно, Плакса не забывает поворчать, что он предлагал сделать культурологию вместе, но кое-кто сбежал, чуть не померев на своих шнурках и ковре, но даже это получилось… прям заботливо, на самом деле. А че? На правах старшекурсника и, между прочим, куратора, надо было бы кое-чьей успеваемостью заняться. — А малая моя че? — всё-таки интересуется Серафим. — На факультатив свой, прости господи, побежала? Он все-таки еще спросит, о да. Спросит, какого хрена вообще происходит, потому что вот этот крик — это был слишком показательный перформанс. Но сейчас… — Ай, бля, не обращай внимание, — отмахивается Серафим. — Мне все еще очень не нравится потенциальный хахаль моей сестры, потому что я считаю, что девочка имеет право влюбляться, в кого хочет, но если мужик посмотрел на уже занятую девушку, то это ваще не по-мужицки. Вот такой вот я сексист. Но типа… Я не хочу вот пиздить этот день у нас, так что в пизду. У нас. У самого опять все внутри затрепетало просто от того, как это восхитительно звучит. Ну типа… когда вот уже как раз два года сохнешь по одному дурачку, не имея возможности даже с ним поговорить, а сейчас тащишь его на полноценное свидание — это ж, блять, настоящее золото. Но пока они не свернули непосредственно в лес, сильно ластиться Серафим не спешил, хотя, блять, уже перекосоебило всего. Без такильности было совсем тяжко, а ведь тактильность с любимым человеком — это ж вообще другой уровень! — Да не боись ты меня, ну реально. Я ж не кусаюсь. Максимум только когда целуюсь, — как ни в чем не бывало продолжает Серафим, и улыбочка сейчас вот эта… нихуя не ангельская. — И вообще, как человек, который сгенерировал нам «Малолеток», может от меня сейчас чуть ли не в обморок падать? Вот сейчас ему становится совсем дурно. — Эй!.. — Глеб аж дымом задохнулся, а в итоге им же и поперхнулся, закашливавшись. — Я вообще-то не разрешал свою тетрадку читать, это… это вторжение!.. Ему действительно было… неловко, что Серафим прочитал это. И одному богу известно, за что стыднее — за серьёзные чувственные стихи о нем или… за «Малолеток», блять… А вкупе с там, что сейчас он прямо говорит о поцелуях… Это пиздец. И тему с Лали и ее треугольником Викторов тоже не развивает. Во-первых, потому что Тимоха — уже два года его лучший друг, с которым они всегда были на одном вайбе, и он даже почти наравне с Серафимом вдохновлял его на творчество… и дуреху Лальку от тоже любит. Как сестра стала. И он всегда считал, что они — отличная пара, и в школе они действительно были счастливы. А культурологию Глеб ненавидел всем сердцем, так что… в его случае сторона тоже была очевидна. А во-вторых… Да, блять. Это их момент. Как он вообще может говорить о чем-то отвлеченном, когда Серафим с ним так… агрессивно флиртует?.. — Да я тебе говорю ж, я не тебя боюсь… — продолжает он. — Все нормально. Лес… так лес. И они тем временем уходят все дальше — вообще-то по размеру территории это был скорее парк, но его не благоустраивали, поэтому все продолжали звать этот кусок зелени на окраине кампуса лесом. Там же был и весьма резкий впуск к реке, где даже имелась маленькая, совсем узкая полоска песка наподобие пляжа. Через довольно широкую Москву-реку находилась вечная стройка и всякий складские помещения в Филях. По воде даже часто ходили грузовые корабли и иногда можно было увидеть теплоходы для отдыхающих. Место… действительно романтичное. Не считая, конечно, того, что лесная территория обрывалась весьма резко, и чтобы спуститься к реке надо было буквально по-обезьяньи хвататься за деревья… Зато внизу вода была настолько мелкая, что можно было увидеть плавающих в ней крохотных рыбешек… — Бля, — и все же у самого спуска Глеб тормозит. — Да я ж тут убьюсь нахуй… — Да какой убьешься, ну? — немедленно возражает Серафим. — Никаких убивательств в мою смену, родной! Я тут сто раз слезал! — На мгновение он подвисает. Но потом все-таки спешит уточнить, избегая этой неловкой ситуации, которая на чисто генетическом уровне была свойственна всем Плаксам: — Один, то бишь. Ты типа первый человек, с кем я сюда пошел. Пару раз они заворачивали в их локальный лес с Химой, чисто попиздеть о задушевном и пиздострадальческом, но они обычно уходили чуть дальше. Там именно песчаная часть была больше, и там уже можно было делать именно полноценные пикники, но при этом… Это вот такое место, куда попрешься именно с подругой, особенно если она такая же бешеная, как Хима. Но вот именно на свиданку… — Лапу давай, — бросает Серафим, протягивая Глебу ладонь. — Не уроню. И сначала-то все действительно было неплохо. Обычно Плакса спускался здесь буквально галопом, решив в свое время, что если и наебнется, то лучше успеть сделать это на повышенной скорости, чтобы нихуя не осознать, но сейчас, видя, что Глеб чуть ли не седеет, старался идти раз в десять медленнее. А для официального СДВГшника делать что-то медленно — это буквально самый настоящий язык любви! Не учел Серафим разве что того, что под ногами у них был серый мокрый песок. От долгого стояния на одном месте он расплывался под подошвами не менее повидавших виды кроссовок, и становился хуевой такой опорой. И вот в моменте… Серафим уже начал делать шаг. И вот одна нога-то поднялась, а вторая завязла в песке. И быстрее, чем он вообще успевает это осознать, равновесие уже становится безнадежно потерянно — он летит, блять, аж кубарем, и в итоге, естественно, утягивает за собой Глеба. Как говорится, просчитался, но где? Но Серафим — все еще слишком заботливый кавалер, блять. И в итоге он успевает поймать Глеба так, что спиной в воде полностью оказывается сам Плакса. Викторов-то лежит на нем, и в теории, ему должно было быть посуше, максимум забрызгало. Тут же мелко совсем… — Помянем рыбок, которых я пришиб своей задницей, — трагично вздыхает Серафим. И лежит-то, блять, в уже нихуя не теплой воде, потому что температура в последнее время поднималась, самый максимум, до плюс десяти, а в одно из утр бахнуло минус один, но… Внутри-то так тепло. — Но между прочим, тебя-то я не уронил! Эт я сам наебнулся, и… И зависает. Вот сейчас-то положение было едва ли не интимным. Вода и несчастные рыбки вайба только прибавляли. И он так тупо пялится на губы Глеба, что в итоге спрашивать кажется совсем глупеньким, но как будто бы типа надо было, но… Сольется ведь? Сольется же. А у Серафима идеальный момент сейчас поймался, и… Короче, вот сейчас, когда Серафим своими губами к его прижался в порыве чувств… Как будто сбежать уже не должен, а? Или просто не сможет. Потому что задыхается Глеб так, будто в ледяную реку свалился он. Лицом. Как можно быть настолько дурным, чтобы, давно залипая на парня, так шугаться взаимодействий с ним? Должно быть, дело было в том, что его бедовая голова воспринимала все эти гормональные всплески, основным из которых был, блять, адреналин, за стресс для психики и организма в целом. Да, Глеб не успевал ни черта осознавать, но… Ему было так хорошо, блять. Вся эта ситуация буквально пьянила, кружа голову хлеще любого алкоголя или той дури, что он пробовал еще в школьные годы. И все же, как бы ни было стремно, блять, он сейчас… аж обмяк в руках Плаксы. Обмяк до такой степени, что чуть съехал с неожидавшего этого Серафима… прямо коленом в воду. Да, здесь было мелко, но… Глеб вдруг разразился нервным смехом: — Во-первых, возможно, я сейчас добил оставшихся рыбок. А во-вторых… холодно же пиздец! Вставай давай, а то отморозишь себе там… все. Учитывая, что Серафим сидел в Москве-реке прямо жопой, промочив все штаны, могло быть… нехорошо. И все же… Глеб встает первым, подаёт ему руку, рывком тянет на себя… и вдруг, хоть и все равно привычно вздрогнув, обвил его шею руками уже сам. Зарылся, к счастью, сухими руками в кудряшки, так напоминающие его собственные, и… — Ты не заболеешь? — аж хрипит он. — А то тогда и я… Потому что он очень хотел поцеловать его снова. — Ну-у-у… — наигранно задумчиво протягивает Серафим. — Даже если я потом вдруг слягу с воспалением легких… Ты ж понимаешь, что я все равно ни о чем не жалею, да? А у человека, между прочим, от безостановочного курения развился хронический бронхит, сопровождающийся хроническим кашлем с мокротой, слабостью и одышкой даже от просто подъемов дальше первого этажа. А ему поебать. Даже несмотря на то, что от легкого сентябрьского ветерка в сочетании с ледяной водой было так… весьма прохладно, Серафиму поебать — вот сейчас ему абсолютно тепло. И он все равно смеется, когда снова Глеба целует, только в этот раз, уже не лежа башкой в воде, гораздо более свободно и прям жадно. Дорвался, блять. И вроде никогда так смачно от поцелуев не кайфовал, но вот сейчас, касаясь чужого языка, аж, блять, отлетал сразу… Но вообще-то, про укусы тоже было сказано не просто так. И пока Глеб совсем размякает в руках вцепившегося в него Серафима, Плакса просто без предупреждения прихватывает ему зубами нижнюю губу. Не так, чтобы остался всем очевидный синяк, но при этом чтобы точно был след, и чтобы губа в этом месте распухла. И вот только тогда страшно довольный собой Серафим отлипает от губ, чтобы уткнуться ледяным носом в шею Глеба и объявить: — А вот если ты заболеешь, то-о-о… Мне кажется бесконечно удачным совпадением то, что твой сосед — все еще мой лучший друг, которого я могу очень сильно попросить, и он, конечно же, согласится махнуться со мной комнатами… Че думаешь, я тебя, что ли, лечить не буду? У него ж теперь, блять, все… Самый прилипчивый режим активировался. И Серафим буквально мурлычет, пока пальцы Глеба все еще были в его волосах: — Чеши. Пожа-алуйста. Мне нравится. А потом кое-что вспоминается. У него ведь еще один подгон с собой был. Естественно, суммарно денег не хватило ни на что круче, чем пиво и, блять, чипсы, но… Старался ведь! А со своим полетом шмеля… это, конечно, было не стекло, но… — Я походу второй подгон ебнул, — вздыхает Плакса. — Ну пиздец, блять… — Погоди, погоди!.. — тут же суетится Глеб, выворачиваясь так, чтобы снять с него рюкзак. — Может, все не так… И едва он его открывает, то видит… смятые банки и пачки чипсов, внутри которых отныне явно просто сырное крошево. — Плохо… — робко заканчивает свою мысль он, доставая одну из банок, которая аж лопнула, залив своим содержимым все вещи Серафима… то есть — одну толстую на все предметы разом тетрадь и ручку. — Неважно. Зато… красиво получилось. Глеба же вдруг аж… на приятные мурашки пробрало. Мало того, что они только что… целовались!.. так Плакса еще и так постарался, купил ему и сигарет, и пива, и чипсов, и… А теперь явно расстроен. Но Викторов искренне старается все исправить, когда достает вторую банку, которую просто смяло, но она не лопнула. — Ща-ща, давай эту одну на двоих разопьем?.. — суетливо предлагает он, перекладывая насквозь мокрый и снаружи от воды, и внутри от пива рюкзак на большой камень, который, кажется, просто был бетонным блоком от коллектора неподалеку. — Ща я открою, момент!.. И цепляет ключ-кольцо на банке, очень стараясь сделать все аккуратно, но… Пиво на него явно быкует, потому что оно, растрясанное, вдруг потоком белой пены и взрывается… прямо на его незастегнутую кожанку и толстовку под ней. В пиве теперь… буквально все. Ситуация буквально, блять, легендарнейшая. Один — весь мокрый, частично присыпанный слоем серого песочка с берега, который однозначно придется потом вытряхивать и из волос. Второй — весь в белых разводах от разболтавшегося пива, которое, когда высохнет, будет восхитительно липким. А на камне рядом с ними — рюкзак с умершей тетрадью, лекции из которой по третьему курсу Хима точно заставит своими лапками переписывать. А Серафиму просто так… поебать. Ситуация-то — сюр, потому что в итоге единственное, что у него удалось для первого свидания — это сиги, а с остальным обосрался. И как будто бы вот такой варик можно было считать полным флопом, особенно вот пока Серафим мокрым рукавом собственной толстовки вытирал пивас хотя бы с куртки Глеба, потому что кожанку жалко, но… Он все равно лыбился, как дурачок. И в итоге опять обнял, прижимаясь, блять, так близко, как только мог, потянулся, чтобы как бы между делом поцеловать в уголок губ… И самым ангельским тоном поинтересоваться: — Так что, ты еще не передумал со мной встречаться? Не то что бы это был выбор с реальным правом выбора, потому что, задавая этот гениальнейший вопрос, Серафим продолжал зацеловывать его лицо, намеренно не касаясь губ… И его, блять, на смех все равно разбирало. От восторга. Типа всякие свиданки, конечно, были, ну, кроме вот этих классических, в рестиках и с пафосными костюмами, но вот эта вот точно стала самой легендарной, и… — Я просто не люблю вот эти вот все «Будешь ли ты моим парнем?» и все такое, но… Будем встречаться, м? — продолжает иррационально довольничать Плакса. — Или напугал? Нет, после такого эпик-фейла у тебя еще есть возможность передумать, но… Ладно, чутка его все-таки развезло. Потому что в следующую же секунду Серафим буквально… прикусывает его за ухо, как ни в чем не бывало. И все для того, чтобы выдохнуть: — Только я-то все равно тиранисто не отпущу. Но ты подумай, да… — Так мне есть смысл думать или нет?.. — искренне загружается Глеб, хотя все равно… Сам знает, что сейчас… шутит. Потому что и ответ заранее тоже знает. Знает, что, несмотря на всю комичность ситуации, это — лучшее свидание в его жизни. Кожа горит везде, где ее касались губы Серафима, а там, где его ухо прихватили его зубы, от мочки по всему телу и вовсе мурашки разбегаются… — Я просто, возможно, сейчас я вообще немного думать не могу… или даже много… — продолжает он, вдруг… так доверчиво и слишком нежно для вечно депрессивного парня цепляясь за воротник Плаксы, утыкаясь носом в шею. — Так что я сейчас… не самый надежный в принятии решений человек… Им бы в идеале по-хорошему обоим вернуться в общежитие. Просохнуть, согреться… Но Викторову и без того сейчас весьма жарко. И потому он… — Знаешь, заболеем если — плевать, — продолжает он, так и светясь. — Тогда вообще вдвоём останемся в общаге. Так что… прогуляемся еще?.. Ему просто… пиздец как не хотелось, чтобы сейчас они возвращались в обычный мир к обычным людям. — Ну раз мой парень, — тихо смеется Серафим, явно смакуя новый статус, — желает еще гулять, кто я такой, чтобы отказывать? Тем более, перспектива совместной болезни звучит так восхитительно, знаешь… Слышала бы его какая-нибудь Адель — за голову бы уже хваталась, но Серафиму все еще так совершенно поебать. У него редко были… реально счастливые эпизоды в жизни. Чисто вот проблески какие-то, яркие вспышки, а все остальное время — ебаная пустота, как в собственной же песне, запись которой он готов показать теперь… только Глебу, на самом деле. А сейчас это было такое всеобъемлющее счастье, что просто… — Постой еще, — протестующе мычит Серафим в момент, когда Глеб хотел было от него отстраниться. — С тобой тепло. И речь сейчас была далеко не только про тепло физическое. Идти дальше Серафим соглашается только после того, как вдоволь наобнимались… и после пары десятков поцелуев. И даже после этого, страшно изголодавшись по тактильностям, Плакса все равно тащил Викторова за собой, переплетя их пальцы. И пока ноги разъезжались на мокром песке, а по спине пробегались мурашки каждый раз, когда их обдувал ветер, Серафим все болтал: — Нет, знаешь, я не спорю, я заебанный на эту тему пиздец. Но типа у меня это скорее не комплекс какой-то, потому что в рот я ебал тех, кто сказал, что нельзя любить людей своего пола… Типа бля, на все «нельзя» я говорю «льзя». Но у меня это скорее из-за бати. Типа на себя поебать, если отпиздит — пусть пиздит, откажется — так я только рад… Я за девочек и за маму ссусь очень, что он их трогать будет, если меня начнут защищать. Поэтому сильно не показывал никогда. Но вот если бы кое-кто от меня не бегал!.. Это же реально такой забавный вайб — два года играть в догонялки, чтобы потом решить все одним днем. Хима уссытся. А как порвет Адель и Лали… — Типа я уже реально подумал, что со мной что-то не так, раз ты так бегаешь. А я ж пообщаться хочу, мне ж интересно, бля, у меня все радары на соулмейтство вопят!.. Ну и короче я… Я теперь ебать поверить не могу, что могу тебя прям целовать, и… И осекается. Сейчас их путь проходил мимо того самого коллектора, на камне от которого Серафим чуть не забыл многострадальный рюкзак. Локация, конечно, стремная, что пиздец, и Плакса планировал пройти мимо быстрее, но… Сейчас он остановился, чисто неосознанно задвигая ничего не понявшего Глеба за себя и крепче сжимая его руку. И как бы вот — нихуя серьезного. Но по воздуху медленно, не поднимаясь выше, а просто… абсолютно ровно… плыл красный шарик. Ебучая, блять, срань. — А какого хуя?.. — аж вздрагивает и Глеб. — Знаешь, есть мнение, что… Им действительно стоит вернуться в общагу и оккупировать комнату Серафима с Федосом, потому что… Из ебучего коллектора, выходящего из подъема, с которого они до этого спускались и драматично наебнулись чуть в отдалении, так… гнилым мясом тянет?.. А шарик плыл и плыл себе дальше, а за ним вдруг… еще один и еще… Пугливому Викторову действительно становится не по себе, когда он, вцепившись в руку Плаксы, шепчет ему на ухо: — Я бы очень хотел провести время со своим парнем и дальше целоваться… В более уютной обстановке, ага?.. И ведь они даже не знали, что… жуткий взгляд на них сейчас был направлен… не только из чёрной тьмы глубины коллектора. *** Лали знала о том, что иногда у Тимофея была привычка ставить телефон на беззвучный режим и забывать об этом, но еще никогда не было такого, чтобы он ей не отвечал. Но сегодня… Она писала ему весь семинар по культурологии, извелась вся, в итоге даже не спасла Глеба от необходимости отвечать Давиду, как обещала — тому пришлось пытаться выкручиваться самому и… все же признать, что ни черта по предмету не сделал. Факультатив у Лали был назначен сразу после пар, а потоковых занятий у первого курса больше не было — после культурологии студенты разбивались на группы и дальше учились по своим направлениям. И как же Плаксе было тяжело сосредоточиться на учебе — даже тогда, когда Тимоша все же ей ответил, заверив, что с ним все в порядке, и он тоже пошёл на свои пары. Да… да, ее жрало чувство вины. Вины такого масштаба, что она даже не подошла к Давиду, когда он всех отпускал — просто убежала из аудитории, глядя в пол. Глеб и сам был на измене все оставшиеся пары их эстрадно-джазово-вокальной группы, но все равно старался школьную подругу приободрить. Не получалось. Потому что помимо чувства вины ей просто… было плохо. Она любит своего парня. Она очень сильно его любит, и она переживает за него, переживает за их отношения, не знает, как будет без него, если… они разойдутся?.. И она, блять, не знает, почему так реагирует на Давида. Если бы она могла это контролировать, то перебила бы эти чувства, и… А смогла бы?.. Смогла бы просто… отказаться от собственных чувств, от приятного волнения рядом с преподавателем, смогла бы… Как же она сейчас себя ненавидит. С последней пары по сценической речи Лали по итогу сбегает первее Глеба, не подумав о том, что бросает друга на растерзание брату, но она просто… не могла. Не могла никого ждать, не могла… да дышать, блять, не могла. Лали знала, что последней парой у Тимофея должна быть история звукозаписи, и они должны были сегодня закончить вровень и в одном здании, поэтому к моменту, когда его группу отпускали, она уже ждала под дверьми аудитории. Трясущаяся и… разумеется, заплаканная. Просто… не сдержала этого потока боли. Стояла, шмыгала носом, утирала мокрые дорожки с щек рукавами розового пиджачка — хорошо, что додумалась купить тушь водостойкую, прекрасно зная собственную плаксивость. И вот — первый курс звукорежиссуры покидает кабинет, по одному выходят Глеб, который Голубин, с ним — Кулик, успевший как-то весьма пошло Лали подмигнуть, от чего она аж скривилась… и лишь самым последним вышел Соколов. Лали порывисто к нему едва не побежала, так сильно желая просто нырнуть в его объятия, разрыдаться в голос, прощение вымаливать, провести вместе хотя бы немного времени до ее факультатива и просто… умолять ее не бросать… Но по итогу Лали тормозит в паре шагов от Тимофея, смотря на него покрасневшими от слез оленьими глазками, пока губы у нее дрожат так, что это даже со стороны видно, и… Не может вымолвить ни слова, только тихо скуля и так очевидно считая, что… не достойна сейчас того, чтобы его хотя бы просто обнять? Не заслуживает никакого прощения, и вообще просто… просто… Даже на своих каблучках от Версаче пошатывается, готовая сию секунду провалиться под землю. — Ти… Тимош… я… я… В этот момент Соколов и сам каменеет. Показалось, что весь мир сузился до одной точки, и зрение стало как тоннельным. Вокруг — все черное, а в центре светящейся точкой — рыдающая Лали. И у Тимохи у самого дыхание перехватывает до какого-то жалобного свиста. Он так и замирает, бестолково открывая и закрывая рот, пока ноги его уже чисто сами несут к Лали. Но Тимоха, он просто… А он может вообще… ее обнимать-то сейчас?.. Ведь он просто демонстративно сбежал, напугал, заставил все время пар с ума сходить, а сам-то… Ему ведь действительно с Ренатой понравилось. Они просто… разговаривали. Об Америке, о Германии, и у Тимохи абсолютно искренне захватило дух, когда он слушал рассказ о Кельнском соборе. И он так ярко представлял в этот момент огромное готическое здание, эти острые шпили башен, невероятные витражи, как будто… Сам там и был. И история о семейной традиции жениться исключительно в соборе всколыхнула что-то внутри. Тимоха никогда не задумывался о том, чтобы… сделать предложение. Он был уверен, что из него выйдет очень плохой и абсолютно ненадежный жених, муж — еще хуже. Но почему он тогда абсолютно точно знал, что это был бы рубин? Обязательно в форме сердца, отсылая к тому, кто его подарил, но при этом в россыпи бриллиантов разного размера. Кольцо было бы достаточно большим, но изящным за счет как раз сердца и вытянутой формы его опоры, напоминающей клычок. И… Лали всегда отдавала предпочтение розовому. И эта мысль ощущается как пуля в висок. Тимохе приходится прикусить губу изнутри снова — на ней еще не зажила ранка после прошлого такого маневра, а он уже сделал новую. Но эта короткая вспышка боли позволяет выдохнуть и немного прийти в чувство. — Все хорошо, Лаль, — выдыхает Тимоха, когда все-таки обнимает ее за талию и привлекает к груди, крепко обнимая. — Все хорошо, Лаль, все хорошо… Прости меня, пожалуйста, я не должен был, я… А ведь пока он винил во всех грехах себя, Плакса филигранно справлялась с тем, чтобы накрутить до предела собственное чувство вины, да и вообще… все плохое, что когда-либо о себе думала. Но… когда Соколов ее обнимает, к себе прижимает, Лали становится немного… спокойнее. Она тоже всегда хотела верить в концепцию первого и единственного. Думала, что, если вот однажды полюбила, то это должно быть раз и навсегда. И она ведь любит!.. Она любит… Но отчего тогда внутри так паршиво?.. — Не извиняйся, пожалуйста, — всхлипывает Лали, крепко-крепко обнимая в ответ, намертво сцепив руки в замок за его спиной, так… боясь отпустить. — Это я тебя расстроила, и… Это все я. И все же даже водостойкая тушь не вечная, если с ней рыдать так. Дорожками черными, к счастью, не расползается, но маленькими комочками и на нижнем веке, и на розовой толстовке Тимохи остается. Лали вся дрожит в его руках, жмется сильно-сильно, аж срываясь на сиплый шепот: — Я не хочу тебя потерять. Я не хочу, я… не хочу, не хочу, не хочу… Мне так страшно, Тимош, я… Хочешь, я не пойду никуда? С тобой останусь. Я вообще отпишусь от этого факультатива, я… Лали ведь… не представляла просто, проведя с ним два прекрасных года, как вообще можно… без него. Не иметь возможности вот так обнимать, без поцелуев щемяще нежных, без глубеньких эмодзи-паков с котятами в телеграме, которые они вдвоём коллекционировали, без… просто без него. И вот тут настает самый напряженный момент. Ведь одна сторона Тимохи буквально на ультразвуке вопила о том, что он не должен ее отпускать. Хотелось сжать руки еще крепче, от земли оторвать, а потом прямо вот так утащить к ним в комнату, и плевать, что общага, Глебу просто сегодня явно будет не до Тимохи, и было бы славно, если бы он вернулся как можно позже. Но при этом… У него из головы все никак не выходят слова Ренаты, что да, иногда люди могут меняться. Что в самой Лали мог произойти некий слом, приведший к тому, что она захотела от жизни… другого. И ему опять вспоминается то, как перепугалась Лали, когда звала Давида. И Тимоха просто… на самом деле, сейчас он буквально наступал себе на горло. С силой, чтобы косточки хрустели, сосуды лопались, чтобы буквально задыхаться от собственной крови. Но Лали так доверчиво жалась к нему сейчас, и он гладил ее по спине, успокаивая, а сам просто… Мог бы он жить дальше, зная, что заставил ее отказаться от чего-то настолько для нее важного? Смог бы жить, зная, что лишил ее возможности… быть по-настоящему счастливой? Сейчас Тимохе страшно даже подумать о гипотетическом расставании, но при этом… Он знал, что должен сказать сейчас именно то, что планировал сказать. — Ты меня не потеряешь, Лаль, — на выдохе надрывно обещает ей Тимоха. — Никогда и ни за что. Речь ведь шла и в том числе о том, о чем Соколов часто пел в своих песнях — о суициде. Нет, как бы плохо не было, он бы в жизни не позволил себе поступить с Лали вот так. Не посмел бы обречь ее на жизнь с виной, на эту вечную дыру в сердце. Но на этом Тимоха не останавливается: — Я… я правда хочу, чтобы ты сходила на свой факультатив. Вот и сказал. А она же ведь его знает. Чувствует, что он сейчас себя всего передавливает, перекручивает, ломает буквально… И от этого самой так… так… больно… И все же… разве она может… вот на самом деле — может ли не пойти?.. Но сейчас ей было так мерзко от самой себя, от своей реакции на все происходящее, от собственных противоречий, от того, как уверенно хотела сегодня прямо Давиду отказать, но не смогла, как только увидела, что огорчила его… Но ведь… но… Чувства ее парня ей должны быть дороже. И потому Лали сейчас немного отстраняется, но только для того, чтобы заставить Тимошу к ней наклониться и самой смочь обнять его за шею, притянуть к себе, и… Плакса целует его так отчаянно, как вообще только может, вкладывая в этот момент весь свой панический страх, практически инфернальный ужас от одной мысли, что они действительно могли бы расстаться. — Я тебя люблю, — отчаянно шепчет Лали, теперь гладя большими пальцами его скулы, обводя татуировки. — Я очень сильно тебя люблю, слышишь? Я… Она скажет Давиду, что между ними ничего не может быть. Она обязательно наберется сил и скажет ему это сегодня же. А потом… — Можно я потом к тебе приду?.. — совсем жалко пищит Лали, так боясь услышать отказ или увидеть в его почти черных глазах нежелание ее видеть. — Я бы осталась даже, если… если можно… Они так давно не просыпались вместе. Вот чтобы в обнимку, чтобы… как до поступления. Поступления, с момента которого как будто прошла целая вечность. Поступления, которое изменило… на самом деле, буквально все? Как бы не хотелось, как бы не было страшно, с каждой секундой отрицать это становилось все сложнее. Но он все равно… — Конечно, — выдыхает Тимоха, мягко целуя ее в нос. Ведь ему тоже чертовски страшно даже просто подумать о расставании, страшно подумать, что… Те эмоции, которые он всегда испытывал с Лали… а их вообще можно испытать с другой?.. Но потом в голове навязчиво вспыхивает всполох рыжих волос, и Тимохе приходится почти до боли зажмурить глаза, а потом снова приникнуть к губам Лали самым нежным поцелуем. У него… постепенно наступает это самое осознание… Но они ведь еще могут побороться? Даже несмотря на то, что воитель из него такой себе. — Я… Я буду очень ждать, Лаль, — выдыхает Соколов. — Приходи. Пожалуйста. Я… я так сильно тебя люблю… — И я тебя люблю, Тимош, — окончательно берет себя в руки Лали, хоть и продолжает шмыгать забитым носом. — Очень сильно. Я приду. И только спустя, казалось, вечность, ей приходится от него отлипнуть, чтобы… пойти на факультатив, да. Соколов провожает ее до нужного корпуса, и уже у стеклянных дверей нового здания, в котором у них с утра была культурология, Лали снова к нему так отчаянно жмется, что хочется заплакать вновь… но ей удается себя сдержать, чтобы он не переживал и ни в чем себя не винил. Только целует его на прощание так, что на губах не остается и следа от сладкого карамельного тинта. А она ведь даже не ела сегодня в кафетерии — настолько сильно нервничала… С Давидом они индивидуально занимались не в аудитории, а сразу в студии, чтобы иметь доступ к аппаратуре и вместе с тем — возможность сразу записать какой-нибудь кусочек, если опять слету что-нибудь сгенерируют из… своих уже слишком многочисленных фитов. Разгонялось у них… блестяще. И все же сейчас Лали буквально впервые идет на занятие, как на Голгофу. Заходит к нему тихонько-тихонько, едва слышно прикрывает дверь — ее присутствие выдаёт только стук каблуков. А в самой студии… Давид уже ждал ее с тем самым обещанным клубничным «Чудо», тут же подорвавшись с диванчика, как ее увидел. Заплаканную, с легкими подтеками туши и красным носом. И у него в этот момент все предательски внутри рухнуло. Давид искренне был влюблен в каждую улыбку Лали, даже самую мимолетную, даже если не обращенную к нему, и сейчас ее слезы ощущались буквально как удар ниже пояса. Но если тот же Тимоха в такой ситуации уже начал бы, наверное, рыдать сам, то Давид… Отставив «Чудо» на стол, он подходит ближе к Лали, чтобы слишком интимно для просто препода взять ее лицо в свои ладони. Большими пальцами Деймур пытается аккуратно стереть подтеки туши с ее щек, а одновременно с этим, проникновенно заглядывая в глаза, уточняет: — И кто обидел мою принцессу? Кого уебать, Лаль? Это ведь было одной из причин, почему он уперся, не давая Лали сбежать следом за Тимофеем на семинаре. Парень явно не мог контролировать свои эмоции, а Давиду очень не хотелось, чтобы этим он расстроил Лали. И, кажется… причиной, по которой она решила оправдать свою фамилию… как раз-таки стал страдающий кавалер? — Я серьезно говорю, Лаль, — продолжает Давид еще более твердо. — Никто не достоин ни одной твоей слезинки. Давай, назови имя, я разберусь. А пока… Я тебе тут «Чудо» принес, будешь? Давай, сейчас мне все расскажешь, а я со всеми и со всем разберусь. Что? У него ведь действительно хватило бы и сил, и возможностей любую проблему порешать. Особенно когда дело касалось… любимой девушки. А она ведь изначально пришла с четкой целью… сказать ему твердое «нет». Думала, что сможет. Что выберет Тимошу безоговорочно, что договорится с Давидом даже на «вы» вернуться, чтобы субординацию нарушенную восстановить, а если бы он не согласился, ушла бы с его факультатива… Она думала, что сможет, пока не случилось это. Он злится, рычит почти, явно уже проклиная и ебаша ногами впридачу мысленно каждого, кто когда-либо заставлял ее даже мимолетно расстраиваться, и от него исходит вот эта… мужественная, блять, тестостероновая энергия, от которой у Лали… аж коленки подкашиваются. Потекла, да?.. И сейчас она смотрит на него вот этими еще более, чем обычно, оленьими глазищами, огромными просто, в которых мелькают блики пролитых слез… и вдруг сама поднимает руки, чтобы положить их на его ладони сверху. От их положения ее окончательно бросает в жар, а в низу живота скручивается тугой узел, прям из каната сплетенный словно, пока вокруг него порхает все, что способно это делать — от бабочек до каких-нибудь огромных крыланов. Давид стоит так близко, что Лали просто… не может невольно не опустить взгляд на его губы… пока свои собственные нервно облизывает, еле их размыкая, чтобы тоненько просипеть: — Нет-нет, ты… Не надо, пожалуйста, я… сама во всем виновата. Только я, это все я… Именно вот с этими реакциями на него, блять. В белье уже небось мгновенно натекла, да, от того, что он стоит так близко и буквально готов бежать бить ебла всем подряд, кто на нее не так посмотрит?.. Лали всегда думала, что она — прогрессивная молодая девушка, но стоило ей оказаться с Давидом в одном пространстве, как ей тут же хотелось лететь за него замуж, много рожать и читать домострой. — Ты… не переживай, пожалуйста, я… — продолжает лепетать Плакса. — Я уже в порядке, правда… Черта с два. Все стало еще хуже. Сейчас Лали так очевидно защищала Тимошу, чтобы Давид не побежал перемалывать его в мясо, но при этом… Блять, да имеет ли она вообще право потом идти к нему на ночь, если сейчас уже слишком долго стоит в действительно интимной близости от Деймура, позволяя ему гладить ее лицо… и ловя мурашки с каждого легкого и ласкового прикосновения?.. Ему же… ему же хотя бы незаметно, как она взбудораженно дрожит, да?.. То, как расширились зрачки в шоколадных глазах, а дыхание участилось, точно видит… На самом деле, не заметить это было сложно. В возможности лишь наблюдать за Лали, не имея пока права взаимодействовать с ней так, как хотелось бы самому Давиду, была определенная прелесть. Он слишком хорошо знал, какая она, когда радуется, когда грустит, когда волнуется… И когда она вот такая. И это снова будоражит Деймура до такого состояния, когда внутри все перекручивается. Ничуть не меньше будоражили сейчас ее нежные руки, накрывшие ее. Он даже перестает гладить ее по щекам просто потому, что подвисает неимоверно. И… И он увидел этот взгляд на собственные губы. И мысли у Давида от ее близости — абсолютно дурные, совершенно не взрослые, не профессиональные, но… Он перестал стараться еще с момента, когда, увидев ее впервые, влюбился по уши в свою студентку. Не зная о ней ровным счетом ничего, кроме забавной фамилии, но при этом готовый поклясться, что… Они — буквально как те самые фанфиковские соулмейты. И вот именно что не полные копирки друг друга, а идеально дополняющие друг друга личности, дающие то, чего не хватало второй стороне. Давид ведь, технически, все еще студент. Он ненамного старше их самих, и раньше ебала мог крошить просто потому, что на него кто-то не так подышал или встал утром не с той ноги. Но он и сам никогда не мог подумать, что будет хотеть за каждую слезинку любимой просто убивать. А еще при такой близости Давид мог в подробностях разглядеть, что у нее на губах нет и следа утреннего тинта. Он даже все эти слова косметические выучил, чтобы иметь возможность радовать Лали вот такими мелочами. И Деймур готов поклясться, что даже знает, на чьих губах эта карамельная штука осталась. И ему так хочется сейчас… Смять ее пухлые губы своими, обнять за талию, прижимая к себе слишком крепко, и, на самом деле, даже… скинуть все со стола, и… Одна только мысль бросает Давида в жар. И ему приходится отшатнуться, чтобы, все еще представляя ее тело под своим… не сделать ситуацию более неловкой. И все равно сейчас, даже несмотря на то, что между ног выпирает проблема, которую Лали как будто бы вполне может заметить, Давид сначала придвигает стул ей, а уже потом садится за свой стол сам. И щеки-то, блять, аж красные. — Я к твоим слезам, даже если они от счастья, не готов совершенно, — выдыхает он совсем хриплым и севшим голосом. — Если хочешь, можешь поделиться, если нет… Тогда займемся чем-нибудь… другим?.. Ее совершенно одурманенный мозг не функционирует адекватно, когда рядом находится Давид — пора бы уже это признать. Потому что даже сейчас на вот это «чем-нибудь другим» все ее естество жаждет ответить… «да, пожалуйста, возьми меня прямо здесь и сейчас, чтобы я даже имя свое забыла». А Лали ведь не знала других мужчин, кроме Тимофея. Не знала ни как могли бы ощущаться поцелуи, не знала… вообще физически. Но сейчас ее, когда она села, пробирает от неосознанного возмущения, что Давид… просто сидит так далеко. В целом-то метре от нее!.. Особенно учитывая, что она действительно выпуклость… невольно, блять, заметила… И его голос, когда звучит так… это… это страшнее любой средневековой пытки для… пора бы признать — глубоко влюбленной молодой девушки. Колени задрожали еще сильнее, чем до этого, и Плакса, чтобы себя угомонить, постаралась закинуть ногу на ногу, сжаться вся… И этим, кажется, сама же себе рыла могилу, потому что, когда она поменяла положение, между ног… громко хлюпнуло от обилия смазки, блять. В полной тишине, потому что ответить ничего она еще не успела. Лали аж замерла и прям… в отличие от него, побледнела, переставая дышать. — Я… — и пытается сказать что-то, чтобы сделать вид, что ничего не было, хотя по лицу Давида было так очевидно, что он… все слышал. Невозможно было, блять, не услышать. — Много думаю в последнее время о том… какое будущее хочу для себя видеть, и… Что ты несешь, Лаль?.. Не смей. Просто не смей говорить что-нибудь, о чем пожалеешь, блять. — Ты думал… думал о том, какой бы хотел видеть свою жизнь?.. В этот момент Давиду приходится нервно сглотнуть. Ведь он… конечно, блять. Он слишком хорошо услышал этот звук, который сложно было перепутать хоть с чем-то. И знание того, что он вызывает у Лали такую реакцию, но при этом не имеет возможности даже полноценно коснуться… Оно буквально сводило с ума, заставляя… да самому себе на горло давить. Сейчас Лали занята. И если он позволит себе то, что действительно желает сделать, то вгонит ее… В весьма сложное и чертовски тяжелое положение. А Давид слишком любил Лали для того, чтобы буквально причинить ей такую боль, заставлять выбирать. Но и он тоже уже не мог это сдерживать. И казалось, что сейчас ситуация действительно достигла своего пика. Уже не только голову не получалось контролировать — само тело буквально сходило с ума. И тогда просто… — Представлял, — честно признается Давид, поднимая на Лали особенно тяжелый взгляд аж потемневших глаз. Пришлось нервно провести языком по мгновенно пересохшим губам, но… как будто бы так Деймур сделал только хуже. Обоим. Ведь на протяжении всей пары он сходил с ума от того, что… больше всего на свете хотел узнать, какая же, блять, на вкус карамель на ее губах. А теперь взгляд опять опускается на них… — У меня сейчас все есть, вроде как. Деньги, любимое дело, официальная работа. Нет только любви. Точнее сказать, она есть. Но между ними продолжал стоять долговязый пацан, который не может сдержать собственных эмоций. Любви их Давид ничуть не принижал. Но… Очевидно ведь, что такой девушке нужен далеко не ее несчастный птенчик, а… как раз-таки лев, под знаком которого Давид неиронично родился. — Я знаю одну девушку. Она восхитительная, замечательная и самая невероятная на свете. Она буквально… как настоящее воплощение мечты, понимаешь? Я ни разу не встречал никого настолько прекрасного и душой… и телом. — Последнее он тоже не скрывал, ведь физическое влечение ничуть не менее важно, как и духовное. — Но сейчас… у нее есть парень, и я знаю, что не должен мешать этим отношениям. Но знаешь… каждый раз, когда я вижу их вместе, я буквально с ума схожу. От ревности. От осознания того, что судьба знатно прикололась, когда решила нас в этой вселенной разделить. И плохой, блять, прикол на самом деле получился, потому что я искренне считаю, что мы именно созданы друг для друга. И… Вдох. Выдох. Почему в моменте становится так тяжело дышать? — Каждый раз на парах я думаю не о том, какие восхитительно правильные ответы говорит эта отличница, а о том, как сильно хочу ее поцеловать и сделать самой счастливой девушкой на свете, — выдыхает Давид, все еще не отводя от нее взгляд. — Я с ума сошел, да? У Лали перехватывает дыхание к чертям, блять. Потому что она понимает. Понимает, что он говорит о ней, понимает, что… так сильно хочет все то, о чем говорит он. У нее и между ног все аж пульсирует, и душевно… ее так сильно к нему тянет. Его обычно серые глаза, на контрасте с черными глазами Тимофея, сейчас аж темными выглядят из-за расширенных зрачков, и Лали… каждый раз, когда она беспокойно ерзает на месте, ей буквально хочется застонать просто от того, как он на нее смотрит, и как на это откликается все в самом низу живота. И вдруг она просто… Ее так переполняют эмоции, начиная от этой невинной влюбленности, заканчивая практически животным желанием… Что в какой-то момент Плакса просто взрывается слезами заново. Прям аж вздрагивает, скулит, а горячие слезы по щекам льются и льются, и… — Нет, это я… с ума сошла… — кое-как молвит она, буквально заикаясь. — Знаешь, я ведь… Я два года в отношениях. С парнем, который был у меня первым во всем. Но в этом году я… встретила одного преподавателя… — как же восхитительно говорить друг о друге в третьем лице, все отлично понимая, блять. — И я просто не могу. Мне кажется, что я влюбилась в него безоговорочно. И я его хочу. Никого так в жизни не хотела. Но я не знаю, как мне быть, я не знаю, я… Я не хочу разбивать сердце своему парню. Мы с ним вместе так долго, и я просто не представляю свою жизнь иной… Но я ничего не могу с собой поделать. Я могу думать только о том, как хочу, он, мой препод, меня поцеловал. Чтобы прижал к себе и не отпускал, чтобы, возможно… прям сейчас забрал меня. Взял на столе. Поцеловал так, чтобы я дышать не могла вообще. И… Боже, что я несу… И вот тут-то она даже пытается подорваться с места, чтобы просто… убежать?.. Однако быстрее, чем Лали успевает даже на ноги подняться, Давид уже оказывается рядом с ней. Буквально — чуть ли не через стол, блять, перепрыгивает, чтобы успеть ее перехватить, потому что в голове набатом стучала мысль, что он не может ее сейчас отпустить. Только не после того, что только что сказал сам… И, конечно же, не после того, что услышал от нее в ответ. Может, Давид все-таки успел сойти с ума? Нет, между ними все было очевидно уже очень давно. Но одно дело — это когда ты руководствуешься только собственными ощущениями, и совсем другое — когда получаешь, блять, официальное подтверждение этому. Когда девушка, по которой ты сходишь с ума далеко не первый день, открыто и прямо говорит о том, как сильно в тебе нуждается. Но радость этого осознания все равно была немного омрачнена. Ведь… «Я просто не представляю свою жизнь иной». Очевидно, что подростковая влюбленность — одна из самых сильных, особенно если ее получилось пронести больше, чем на пару месяцев. Иногда такую ухитряются сохранить чуть ли не до старости. Но… Любить двоих — невозможно, как бы не затирали в подростковых сериалах про вампиров. И хотя в эту секунду, после того, как Лали прямо сказала обо всем, что хочет, взять себя в руки было не то что сложно, а буквально невозможно… Давид все равно старается. Он шумно выдыхает сквозь плотно сжатые зубы, пока одна рука снова касается ее щеки, ласково-ласково гладя. — Давай так, — начинает Деймур. — Мы сейчас друг друга услышали. И ты даже представить себе не можешь, как мне сложно удержаться от того, чтобы тебя не поцеловать. — И все остальное, блять. — Но я знаю, что… Что она себя сожрет, если это действительно произойдет. Потому что если Давид, как мужчина и как вообще тот, кто старше нее, позволит им сделать этот шаг… Очевидно, что это будет… буквально изменой, на самом деле? И тогда его Лали, его драгоценную принцессу буквально сожрет чувство вины и выплюнет лишь жемчужные белые косточки. Нет. Нет, этого Давид допустить не мог. — Я ни в коем случае не собираюсь принуждать тебя к тому, что пока будет… сложным, — медленно продолжает самый катастрофичный аспирант в мире, а сам все глаз от ее губ оторвать не может. — Я не хочу, чтобы ты винила себя в чем-то… Ведь ты не виновата, понимаешь? Так просто… случается. Не всегда тот, кого мы встречаем первым на своем жизненном пути, становится именно тем самым человеком, и это не делает его или тебя хуже, это все еще любовь, просто… Иногда мы… созданы для других. Он ведь тоже с теми девушками, с которыми встречался до этого, знал, что они — не те. Но когда встретил Лали… — Блять, что я несу, — выдыхает Давид вдруг, и тогда… Он абсолютно порывисто обнимает Лали за талию и приникает к ее губам… в поцелуе. И самое ужасное во всем этом — то, что она… поначалу даже отвечает. Ее пьянит, с ума просто сводит тот факт, что сейчас ее целует он, что она может чувствовать вкус его губ, но… — Нет!.. — по итогу Лали первая Давида одной рукой несильно отталкивает, так же порывисто отступая назад. — Нет, я… я не могу!.. Я просто не могу, нет… И внутри действительно разливается вот это вот отвратительное, мерзкое, склизкое… осознание, что она опять наделала. Что наговорила вместо того, что собиралась изначально. Губы горят, на них словно до сих пор фантомно ощущаются губы Давида, и Лали просто… ей плохо. Ей так плохо, что даже сам факт первого поцелуя с тем, по кому она буквально с ума сходит, просто… омрачняется. Меньше часа назад она целовала другого. Целовала, рыдала и умоляла ее не бросать. А теперь… Как же ей от себя мерзко. Лали, которая всегда встречалась только с одним парнем, и подумать не могла, что… когда-нибудь почувствует себя настолько… шлюхой?.. — Я хочу пока прервать наши занятия, — дрожащим, абсолютно срывающимся голосом умоляет Плакса. — Я… потом, может, продолжим, но я… я не знаю, я не могу, я… Ухожу. Ей бы сейчас и Тимоше написать, что она не придёт. Потому что просто… права не имеет. Она его не заслуживает. Возможно, не заслуживала никогда, все эти два года, если… просто жила с ним настоящим, а как пришло время задуматься о будущем… Не справилась. Лали не может просто быть стервой. Хладнокровно разбивать сердца. Не может не думать о чужих чувствах — тем более настолько близкого ей человека. Будь она другой, сейчас бы прямо тут Давиду и отдалась, а потом бы преспокойно пошла к своему парню. Но она просто… не может. Не хочет. Не… Буквально прошлым вечером они с Тимофеем были близки. А что она сделала сейчас? Что… натворила?.. И в горле у нее встает ком таких размеров, что гортань уже должна была передаваться. Хочется рыдать, драть свои светлые волосы с этими блестящими нитями, хочется… исчезнуть. Как там у Давида было в самом ненавистном Тимошей треке?.. «Ты пошла на поводу у своей пизды», да?.. — И я думаю, что… — продолжает давить из себя Лали сквозь слезы и это плотное ощущение комка внутри. — Нам стоит вернуться к… субординации, Давид Игоревич. Я… все. И вот это вот… кажется, это было начало конца?.. — Нет, — надрывно выдыхает Давид. — Нет, Лаль, стой! Но она, осознанно или нет, отшатывается от него назад, и Деймур останавливается, примирительно поднимая ладони вверх. И можно увидеть, что… Эти самые ладони у него сейчас буквально ходуном ходят. И сам он — бледный, потерянный… По-настоящему напуганный. — Лаль, посмотри на меня, — слишком очевидно срывающимся голосом просит Давид. — Лаль, пожалуйста, посмотри! Ты ни в чем не виновата, слышишь? Ни в чем. Ты не грязная, не мерзкая, ты не… — У него, легко матерящегося в песнях и затирающего буквально про золотой дождь, в ее сторону не получается даже произнести это «шлюха». — Я, это я сейчас… Я должен был нас обоих… остановить. Но он не смог. Как мальчишка, поддался своим чувствам. И ведь начал же говорить абсолютно правильные, разумные вещи, но… Он так долго ее ждал. Так долго мечтал услышать эти важные слова, все понимал, но при этом не мог даже помыслить, что однажды… Они станут реальностью. А теперь… Будь Давид более слабым по характеру, он бы сказал, что все испортил. Но сейчас он продолжает тверже: — Ты ни в чем не виновата. Ни перед ним, ни перед собой. Я виноват, потому что я поторопил события, надавил на тебя. И я бесконечно прошу у тебя прощения за это… Я не должен был. Но если тебе действительно нужна пауза сейчас… А этим, интересно, он не сделает… еще хуже? Перспектива потерять Лали пугала его до инфернального ужаса. Однако… сейчас важнее была она, а не он сам. — Если тебе действительно нужно время, я дождусь, — заканчивает Давид глухо. — И если после этого ты меня возненавидишь… Я пойму и больше не побеспокою тебя. А взгляд цепляется за красную картонную коробку с клубникой. И это сейчас кажется таким глупым, но… — Забери «Чудо», пожалуйста, — просит Давид. — Я все еще хочу… тебя порадовать. Если позволишь. Будь она, опять же, иным человеком, то сейчас могла бы винить во всем его. Согласилась бы с тем, что он на нее надавил, потому что видел, что она и так пришла расстроенная, но все равно начал говорить о своих чувствах к ней, вынуждая ответить, а потом… этот поцелуй… Но Лали не такая. Лали — ебучая мать Тереза, что особенно смешно ложится в контексте того, что реальная историческая личность была той еще душегубицей. Она продолжает изводить себя, потому что это она… слабая. Потому что у нее эти чувства вообще возникли, а она не смогла их пресечь. Не смогла остановить себя с утра с этим криком на всю аудиторию, не смогла смолчать и сейчас — даже после того, как целый день изводилась из-за своего парня, переживая за него. — Я вас, не возненавижу, Давид Игоревич, — шмыгая носом, тоненько и гнусаво сипит Плакса… обходя его буквально по кругу, чтобы забрать напиток, как он и… попросил. Подчеркивает эту новую-старую грань между ними, которую до этого они стерли слишком легко. Но «Чудо» все равно задирает, чтобы… не расстраивать его еще сильнее. И напоследок… — Извините… — едва ли не шепотом просит Лали, покидая студию. Она ведь… ноги ее еле несли, постоянно совсем слабо подгибаясь в коленях, как у раненой лани. Она не хотела забирать «Чудо», потому что от этого становилось еще больнее, но не могла позволить себе и его выкинуть — ощутила бы себя еще большей сволочью. Потому это выглядит так… жалко, когда она просто бредет сначала до гардероба за шубкой, а потом — вон из здания и пьёт по пути этот клубничный коктейль. Вся зареванная. Мягкий молочный вкус перебивает… вкус чужих губ на ее собственных, и ей хочется сквозь землю провалиться. Если бы она осталась у Давида, то должна была бы провести у него еще ближайшие часа полтора — обычно они занимались по два. Потом Лали обещала прийти к Тимофею. И потому сейчас… она сначала возвращается в особняк Каппы — умывается, чтобы прийти в себя, переодевается… собирая одежду и на завтра. Это ужасно с ее стороны. Ей нужно молчать о том, что случилось с Давидом, но она знает, что чувство вины и дальше будет давать метастазы по ее воспаленной душе. И все же… Если она скажет обо всем Тимоше, ему будет очень плохо. Он будет чувствовать себя окончательно преданным, а зная его — неправильным. Он будет злиться на себя, а не на нее. В этом они всегда были слишком похожи. И еще… ей так страшно. Ей так страшно его потерять. Да, им с Давидом было комфортно вместе, они буквально были на одной волне, но… Откуда Лали знать, что у них что-то получится? С Тимофеем ей всегда было хорошо. И, может, она сейчас просто цепляется за прошлое, за зону комфорта, боясь впустить в свою жизнь что-то новое, но… Она все равно, как и обещала, идет к нему. Старательно, блять, делает вид, что ничего не случилось. По пути, еще в сестринстве, к ней цепляется Оля, возмущающаяся, что, судя по вещам в руках, Лали не планирует ночевать в особняке… на что Плакса ей впервые прямо и колко отвечает — да, она останется в общаге у своего парня, а почему же госпоже-президенту Щиборщ самой… не пойти к Давиду, раз она этим фактом обеспокоена. Ну… вот отсутствием внимания со стороны аспиранта. Совет да любовь, блять. Тимоша встречает ее растерянным птенчиком — должно быть, сам не ожидал, что… даже после занятия с Давидом она все равно придёт… к нему?.. Но обещала же. Обещала и потому сразу с порога… Утянула его в очередной отчаянный поцелуй. Вчера они так и не посмотрели фильм, и… Лали так хотелось забыться и сделать вид, что этого дня не было вовсе. *** А пока ее старший брат и младшая сестра были активно заняты своей личной жизнью… Ладно, Адель, блять, была занята абсолютно тем же самым. Что уж греха таить, а? Потому что совет Лали сильно запал в душу. И сегодня свою группу Адель шокировала тем, что заявилась весьма для себя необычно. Да, у кофты были длинные рукава, да, на ней были именно штаны… Но особенной пикантности образу прибавляло то, что спереди был огромный вырез, увенчанный только шнуровкой, которая не оставляла сомнений в том, что лифчика на Адель не было. Сдвинуть ткань немного в сторону — там, блять, и соски покажутся… В совокупности со шпильками и макияжем — страшный разврат. Преподы хватались за головы, парни из группы едва ли не слюнку пускали, пялясь сегодня только на сиськи Адель, от чего ей было, на самом деле, страшно некомфортно… Но когда после пар она встретилась с Андреем, тот как будто ничего и не увидел. Только взглядом по открытому участку кожи — аж до пупка, мать его, открытому! — мазнул и продолжил затирать что-то свое, около философское, про смерть и то, что она существо. И если до этого у Адель еще были какие-то сомнения… то теперь она была настроена решительно. Они как раз вышли из здания, и Адель безошибочно выцепила среди потока первокурсников, у которых тоже закончились пары, одно весьма своеобразное крысиное лицо. Про Илью Мазелова она знала слишком хорошо — новоиспеченный первокурсник строчил свой «лирический rap», повторяя за Андреем, специальность выбрал потому, что ее выбрал Андрей, пытался вертеться в компании его друзей, потому что это друзья Андрея… При этом об обстоятельствах их знакомства сам Федорович не распространялся, но Адель не была уверена, что вообще хотела бы знать. Но вот на том, что Илья мнит себя полной копией Андрея, Адель сейчас и хотела сыграть. — Подожди немного, Андрюш, — деланно показушно воркует Плакса. — Мне нужно кое с кем поздороваться. И вот походкой самки, вышедшей на охоту, Плакса направляется к ничего не подозревающему Илье. В моменте от самой себя становится страшно кринжово, ведь… Адель, на самом деле, и флиртовать-то сильно не умела. Что она будет делать сейчас — понятия не имела, но вот перед ней уже оказывается Илья, и… — Приве-е-ет, Илю-ю-юш! — самым сладеньким голоском протягивает Адель. На самом деле, с их семейным писком особо сложности в этом не было… — Как твои дела? Бедняга Мазелов ничерта не понимает. Он открывает было рот, чтобы сказать хоть что-то, но… в этот момент его взгляд упирается в обширное декольте Адель. И… Ладно, а вот это ее самооценке все-таки польстило. Потому что вот сейчас с уголка губ Илюхи определенно потекла слюна. — Ой, Илюш, ты такой смешной! — чуть натянуто смеется Адель, хотя он так ей ничего и не сказал. А сама краем глаза на Андрюшу своего смотрит. Среагирует?.. Ну, хоть сейчас? — Как насчет сегодня потусить вместе, а? На самом деле… Для Федоровича отсутствие секса как такового проблемой не было буквально никогда. Ему была важна вот эта… ментальная связь, ментальная же близость, и… вероятно, все дело было в таблетках, которые он принимал — его предупреждали, что они могут снижать либидо. А Адель… в этом признаться было просто страшно, блять. По троюродной бабке в его семье передавалась шизофрения, и в нем открылся этот ген в старшей школе — он лишь чудом все сдал и поступил в университет. Сейчас ремиссия длилась уже больше двух лет, а сил рассказать о своём диагнозе своей Деле… Андрей так и не набрался. Он просто не хотел секса. Физически. И дело было совсем не в его чудесной девушке, а в том, что его организм… его подводил. Он же даже не дрочил, блять… Но сейчас… Мазелов его откровенно заебал уже сам по себе. Они учились в одной школе в свое время, но с все той же разницей в два года, и Илья всегда повторял все за ним. Это сводило с ума еще хлеще. Что… если бы он узнал про шизофрению, он бы себе ее тоже захотел небось?.. А сейчас… Андрей стоит, хватает ртом воздух, как рыба, смотря на то, как его прекрасная девушка его два ли не тычет эту крысиную морду носом в свои сиськи. Практически голые, блять. И… и… — Дель… Дель, мы же в кино собирались… — совсем растерянно… едва не плачет Андрей. Но тут… Мазелов все еще смотрел в декольте. Вернее… Андрей бы этот вырез назвал, скорее, полным отсутствием одежды, чем именно декольте. Да она же почти голая… — Глазенки закатил, блять!.. — и вдруг Федорович аж сам почти на визг срывается. На самом деле, Адель тоже была из тех, кто категорически не переваривал маргинальное творчество Давида. Она буквально наизусть знала песни Андрея, любила у Серафима все то, что было не про еблю и таблетки, но вот Деймур — прямо тяжело. Но сейчас в голове навязчиво играло… Девочка хочет секса, блять. — Да пусть смотрит, Андрюш! — немедленно вскидывается Плакса. А потом, с таким… совершенно предательским надрывом: — Пусть хоть кто-нибудь на меня уже посмотрит! — А?.. — рассеянно переспрашивает Мазелов, у которого все никак не получалось поднять голову. — Блять, сисечки… прям в душу смотрят… И в этот момент он шизеет настолько, что даже… буквально тянет к ним руки. Вот как зомби в игре «Зомби против растений» перлись, чтобы сожрать лакомые цветочки игрока, так и Мазелов сейчас поплыл, увидев два исключительно соблазнительных для него полушария. И вот тогда… Адель сама не поняла, как влепила ему пощечину. Скорее всего, в стенах академии потом еще долго будут ходить слухи о том, что старшая из сестео Плакс сошла с ума, но вот это было мерзко, блять. И даже этот внезапный почти визг со стороны Андрея лучше не сделал, потому что… Ну и чего она добилась, блять? Того, что если показать сиськи, тебя хотят все, кроме твоего парня. А ведь это же… Нет, ей всегда нравилось родство душ, близость именно ментальная, да и чисто на физике никогда полноценные отношения не построишь… Но физика ведь тоже важна! Знать, что самым любимым человеком ты желанна не только душой, но и телом… что ты, блять, идеальна во всех плоскостях, что тебя любят не только потому, что ты хороший собеседник… И… В конце концов… когда-нибудь у них там… дети будут. Не сейчас, но из-за обилия младших сестер материнский инстинкт уже долбил, и… И как?.. Могла ли она даже подумать о том, что Андрей от нее что-то скрывает? Нет. Это же чисто семейная черта всех Плакс — если что-то идет не так, то автоматом ты самый ужасный, самый отвратительный, самый мерзкий человек на земле. Вот и Адель сейчас… Она страшно боялась постареть. Вздрагивала каждый раз, когда понимала, что лицо и тело с возрастом меняются. Что вылезают растяжки, мимические морщины… А ей всего девятнадцать. Не должна девушка в девятнадцать такого бояться! И тогда… — Вот вдвоем в кино и идите, блять! — взвизгивает Адель, слишком лихо уносясь на своих каблучках в закат. И, кажется, даже… всхлипнула?.. *** — Ссыкуны, — фыркает Виола, даже неожиданно ловко спрыгивая с обрыва на мокрый песок… туда, где несколько мгновений назад стояли Серафим и Глеб. — Обосрались с каких-то идиотских шариков. Все вокруг считали, что с Демещенко что-то не так. Она всегда смотрела этим вот немигающим взглядом ясно-голубых глаз, как у Ганнибала Лектора в исполнении Энтони Хопкинса. Она же не считала, что чем-то отличается от других… за исключением того, что она, разумеется, намного лучше. Лучше этой Анжелы с одного с ней оперного факультета. И неважно, что сама Виола постоянно срывается с любых нот, что пытается протянуть, заставляя даже преподавательницу по вокалу, Юлию Васильевну, неловко улыбаться, убеждая, что у нее обязательно получится… Лучше и этих девок — что из Каппы, что из чирлидирш. Они не взяли ее в свой эксклюзивный клуб, потому что она якобы не справилась с адской неделей, не взяли и в команду «Жнецов», потому что она слишком криво двигается, непластичная и неподъемная, чтобы быть флайером, и при этом слабая, чтобы быть опорной базой. Так эти сучки сказали. Но они все ничего не понимают. Они просто боятся — уверена Виола. Боятся, что она их затмит. И она точно лучше Викторова, которого считала лишь демо-версией Серафима, потому и вынудила его на фит, чтобы просто… подобраться ближе к Плаксе. Но гениальный план сорвался, потому что… Глеб настиг его быстрее самой Виолы. Уебок. И сейчас ей приходилось наблюдать, как парень, которого она представляла каждую ночь в своих влажных мечтах, засасывает другого, и подслушивать, как он же говорит об этом мерзком гействе. Ничего. Это он просто еще ничего не пробовал с Виолой. Она бы быстро выбила из его головы голубую дурь, и они бы целыми днями ебались во всех возможных позах. Она еще придумает, что делать. А пока… Стоит, вглядываясь во тьму коллектора, из которого недавно вылетели красные шарики. И чего эти обделались? Очевидно же, что у кого-то был праздник, и шары просто ветром унесло сюда. Глупые пидоры. Запаха смердящего тухлого мяса Виола, разумеется, даже не чувствует. Но тут… — Какая красавица!.. — восторженно восклицает странный голос во тьме, умудрившийся за два слова разогнаться от рокочущего баса почти до визга. — Я никогда не видел здесь более красивых девочек… Нормальный человек бы испугался. Но Виола все еще не была нормальным человеком. Даже не дернулась. Только растянула губы в самодовольной усмешке: — Я рада, что хоть кто-то это понимает. Каппы точно не взяли меня в сестры, потому что боятся, что я могу их затмить. — И в чирлидеры, потому что боятся увидеть тебя в своей форме, — мгновенно под звон бубенцов подхватывает голос. — Я все-е-е знаю о чужих страхах. Я знаю, что у них в головах!.. Я знаю… Что в голове у Серафима. Демещенко и без того не требовалось особенно заманивать, но… сейчас она и сама не заметила, как сделала несколько порывистых нетерпеливых шагов ближе к чёрной дыре коллектора, в которую совершенно не попадали лучи вечернего осеннего солнца. — Да? И что же у него в голове? Что не думает обо мне? Скажи!.. — О, он думает, что ты — самая красивая девушка… — продолжает надрываться оно. И вдруг… переходит на заговорщический шепот: — Я знаю, что он хочет с тобой делать. Но ты же понимаешь… понимаешь, что это — большой секрет?.. Подойди ближе, Виола, чтобы я мог тебе его нашептать на ушко… У нее всегда было атрофировано чувство страха. И клоун это чувствовал. Плоть без привкуса чудесного страха будет не такой сладкой и сочной, но это… самое начало. Он уже начал запугивать этих глупых студентов — они начинали вариться в своих самых страшных кошмарах один за другим, но… и ему было необходимо набраться сил, даже если пока он не сможет испытать полного насыщения. И теперь, когда эта глупая пухлая брюнеточка сверкала своим стразиком в нижней губе… У Пеннивайза уже обильно текли слюни. — Он хочет тебя… — обволакивающе повторяет и повторяет клоун. — Да, он тебя хочет… Звук его голоса начинал эхом ударяться о стены коллектора — Демещенко сама не поняла, как зашла внутрь, одурманенная своей главной фантазией и… светом огоньков. Огоньков, что даже не были глазами. Три ярких всполоха… светили прямо из огромной зубастой пасти. И едва Виола подходит ближе, как он… смыкает бесконечных ряды острых клыков на ее лице. Они впиваются в плоть, рвут кожу слой за слоем, когда Демещенко визжит и брыкается, пытаясь вырваться, чем делает себе еще хуже, ведь… Он уже жует и обгладывает ее заживо.