Холодное дыхание Жизни

      Ослепительный свет наполнял просторное помещение, но он был каким–то неправильным. Слишком ярким. Слишком… Режущим. Хотя не должен был. Не мог. Мы не чувствительны к таким вещам. Казалось, что свет проникает не только через глаза (глаза ли? Материальной оболочки не ощущалось, как и сопутствующего ей осязания), но и через саму сущность, вызывая странное, незнакомое чувство… Неудобства. Неуюта.       Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь плотный туман. В памяти всплывали обрывки событий: столкновение с Надзирателями, защита семьи, клинок, рассекающий пространство… И тот момент, когда тёмное пламя почти коснулось меня.       Боль пришла следом за светом, разливаясь по всему существу тысячами острых игл. Она была не физической – такой боли мы не могли испытывать в своей истинной форме. Это была боль иного рода, боль от осознания совершённого, от понимания того, что произошло. Вина – вот что заполняло меня. Горькая, режущая, жгучая вина за то, что поднял руку на своих собратьев, за то, что позволил семье совершить роковую ошибку, за то, что не послушал отца. Вина и сожаление о содеянном. Об утраченном родном мире. Мире, где мне больше не осталось места.       Мысли путались, пытаясь собрать воедино произошедшее. Где я сейчас? Что стало с остальными? Удалось ли им укрыться в Бэрталае? И что теперь будет со мной?       Тишина давила на сознание, нарушаемая лишь внутренним голосом, обвиняющим и осуждающим. Но вместе с тем где–то глубоко внутри зарождалось странное чувство – чувство решимости. Решимости защитить то, что осталось от семьи, защитить созданный мир и искупить свою вину.       Но это – не сейчас. Это позже. Когда я окрепну. Сейчас нужно было понять, где я находился и что происходило… И почему вообще я продолжаю… Быть.       – Фифи! – это было раскатом грома, оглушительным звуком, разорвавшим тишину как удар. – Фиарэ приходит в себя! Ему лучше! – адресованы эти грохочущие во всей моей сущности слова были явно не мне, и я попробовал сосредоточиться на сестре и вообще помещении. Разобрать их через этот уж слишком яркий свет.       – Хвала Единому! – мама. Материальная, вбежавшая в просторную светлую дверь комнаты, судя по всему, служившей спальней. Во сне мы нуждались редко, будучи в материальной ипостаси, но всё же нуждались. А в Бэрталае мы ещё в самом начале творения решили быть воплощёнными. Такими же, как и его обитатели.       Я попытался было собраться, уплотнить свою туманную сущность, но она казалась непривычно рассеянной, словно порывы невидимого ветра пытались развеять мои очертания.       — Фифи, не торопись! — голос сестры звучал обеспокоенно, но в нём проскальзывала надежда.       Мама плавно приблизилась, помогая стать капельку более цельным, окутывая нежным теплом.       — Тише, сынок. Ты ещё слишком слаб, — её слова обнимали уютным коконом, убирая слишком громкие звуки, слишком яркий свет, делая мир немного более уютным. Бэрталай. Я в Бэрталае… Оглядевшись, я заметил, что мои очертания действительно были размытыми, как утренний туман. Обычно я мог сохранять чёткую форму, даже дымкой, по собственному желанию, но сейчас это давалось с трудом.       — Где мы? Что с… слу… чилось? — мысли формулировались с трудом, а слова выходили размытыми, словно эхо. Киара подошла ближе, лёгкая, тёплая, в белоснежном ниспадающем одеянии. В глазах плескалась смесь тревоги и облегчения.       — Ты был на грани. Но теперь всё будет хорошо, — в контрасте со взглядом уверенно прозвучали слова. Мама мягко протянула руку, словно пытаясь коснуться моей туманной формы.       — Позже, мы расскажем тебе всё позже. Сейчас тебе нужно восстановить силы. Ты слишком истощён сейчас.       — Я… хочу знать… — слова давались с трудом, будто приходилось выталкивать их из самой глубины сущности, — что… с остальными? С семьёй?       Мама обменялась с Киарой тревожным взглядом.       — Они в безопасности, — ответила она, — это главное. Остальное ты узнаешь, когда окрепнешь.       Я попытался протестовать, но усталость накатила новой волной, вновь размывая очертания лаконично обставленного помещения и матери с сестрой…       А следующим эпизодом, который восприятие было в силах постичь, и на этот раз туманная дымка, которую я собой являл, была плотнее и с более оформленными очертаниями, был другой визит. Следующим эпизодом моего восстановления был Он. Тот, из–за кого и заварилась вся эта каша.       Я открыл глаза — или то, что их заменяло — и обнаружил, что моя туманная сущность стала гораздо более управляемой. Очертания комнаты теперь были чёткими, а свет уже не резал восприятие.       Он появился без предупреждения — высокая темноволосая фигура в белоснежных одеждах, от которой исходило едва уловимое ощущение… Насмешки. И торжества.       — Фиарэ, — голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, но в нём проскальзывала скрытая насмешка.       Я попытался собраться с силами, уплотнить свою форму ещё больше. Туманные потоки послушно откликнулись, принимая более чёткие очертания.       — Ты… здесь, — слова давались легче, чем раньше, хотя голос всё ещё звучал слабо.       Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как моя сущность инстинктивно пытается отступить. Энергия Таникте была знакомой… Была Слишком знакомой… Это невозможно! Это совершенно, абсолютно немыслимо! Этого… Не могло быть…       – Ты всё–таки выжил… Прекрасно. Хотя мне казалось, что вероятность крайне невелика… Едва всё не испортил…       – Что ты… говоришь? – это звучало дико, это хлестало тем самым поглощающим чёрным пламенем каждым повисшим в воздухе слогом. Мучительно не верилось, что исходили эти безумные слова от любимого дедушки, ради которого я целый мир создал. Ну, ладно, не весь мир… Всё, что в нём было живого. Ради которого там… По другую сторону Врат… Я… Убил? Отчаянно хотелось верить, что нет, но угасшая даже мельчайшая искорка была красноречива.       Мои туманные очертания задрожали, словно лист на ветру. Таникте стоял передо мной, и каждое его слово резало.       — Дедушка… Как ты можешь так говорить? — мой голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу. Он лишь усмехнулся, его глаза светились холодным торжеством. Белоснежные одежды показались насмешкой над всем, во что я верил.       — О, мой наивный внук, — протянул он.       Воспоминания нахлынули волной, захлестывая сознание – уроки, путешествия по мирам, проведённое семьёй вместе время… советы… И пришедшее осознание раскололо душу – это были не слишком знакомые, подозрительно знакомые силы. Я и не мог их не узнать. Это были Мои силы.       — Зачем? — единственное слово, которое я смог выдавить из себя. Место вине и сожалению уступала злость. Медленно. Но неумолимо. Словно капали, капля за каплей, первые ростки яда – смеси злости, непонимания и предательства.       Я с трудом собрал остатки сил, пытаясь удержать свою форму достаточно плотной, чтобы говорить. Каждое движение давалось с невероятным усилием, словно сам воздух сопротивлялся моим попыткам собраться воедино.       — Ты… ты украл мои силы? — слова прозвучали хрипло, почти шёпотом, но неожиданно твёрдо.       Таникте лишь улыбнулся, его губы искривились в знакомой, но теперь такой чужой усмешке.       — О, дорогой внук, — протянул он, наслаждаясь моментом. — Ты всегда был таким наивным. Думал, что я не замечу твои способности? Не увижу, насколько ты силён? Такой юный, мягкий, носился со своими комариками и уточками, вместо того чтобы творить Настоящих существ, мощных, сильных. Достойных. Но я распоряжусь такой великой силой куда лучше. Куда умнее.       — Ты… ты предал не только меня, — голос начал крепнуть, несмотря на слабость. — Ты предал всю семью!       — Семья… — протянул он с насмешкой. —Что есть семья? Просто группа тех, кто делит с тобой время и нечто общее. Сила – вот настоящее сокровище, вот для чего мы существуем. И ты, мой дорогой, стал отличным дополнением к моей коллекции. Её вершиной.       – Бабушка не закроет глаза на Это! – вырвалось. И натолкнулось на какой–то мрачный, горький, полный вины блеск в глазах, который тут же попытались спрятать за глумливой усмешкой.       – Бабушка?! Не тебе её упоминать, Фифи. Это Тебя нашли. Твоя сестра истерику закатывала и чуть сама Врата не распахнула. А вот Фиабару найти не удалось. Из–за тебя, щенок ты сопливый!       Во мне разрослась… ледяная пустота. Фиабара — мудрая, добрая, всепрощающая Фиабара… Неужели её больше нет?       — Ты лжёшь! — выдохнул я, пытаясь собрать остатки сил. — Ты всегда лжёшь!       Таникте рассмеялся, и этот смех эхом отразился от стен. Но в нём звучали не только торжество и насмешка, хотя именно их он и стремился показать. За ними, глубоко, звучала... Боль. Его смех оборвался так же внезапно, как и начался. На мгновение в его глазах промелькнуло что–то настоящее, уязвимое, но он тут же спрятал это за маской превосходства.       – Я бы даже хотел, чтобы это оказалось ложью. Но нет. Тебя – нашли. Под Вратами… Материального и дотлевающего, как огарок жалкой свечки. А её – нет. Ни следа не осталось.       – Ты ещё об этом пожалеешь! – наверное, впервые за всё существование в моём голосе звучало настоящее, искренне, злое шипение. – Обо всём этом.       – Конечно–конечно, мой мягонький плюшевый Фифи, – протянул Таникте, называть его дедушкой не было ни сил, ни желания, с притворным сочувствием. – Мне тебя уже жалко. Ты и как Жизнь–то был жалок, вечно носился со своими созданиями, лелеял каждую букашку, детками именовал. А теперь стал и того убогее – разбитый, слабый, ничтожный…       С каждым его словом внутри, неуловимо, пока совсем эфемерно поднималось что–то тёмное. Незнакомое. Не присущее мне. Гнев? Должно быть, так ощущается гнев… Раньше мне не приходилось его испытывать.       — Жалость — последнее прибежище негодяя, — процедил я сквозь зубы. — Ты думаешь, что победил? Что можешь унижать меня?       — О, я не унижаю, — он сделал шаг вперёд, его глаза сверкали торжеством. — Я просто констатирую факты. Ты потерял силы, потерял своё положение в этом мире, потерял вечно сюсюкающую с тобой бабушку. Что у тебя осталось?       – У меня осталась семья. Остальная. И я сам. Этого достаточно.       – Тебе лучше принять новые реалии, Фифи. Наверно, Киара и Рэлли ещё не удосужились тебе объяснить, но в нашем мире немного изменился список божеств. И их… ммм… иерархия. Верховное Божество отныне – Я. Киара больше не покровительствует искусствам, но сохранила всё остальное. Агай – покровитель насекомых, стихии я решил более рациональным переразделить. К слову – твоя зона ответственности – зима, но пока, из сочувствия к твоим мучениям, я уж выполню твои обязанности. А ты давай–ка, крепни, и приступай к ним сам.       — Ты… ты и силы остальных себе присвоил? — мой голос дрожал от смеси гнева и неверия.       Таникте лишь усмехнулся, наслаждаясь моим смятением.       — О, дорогой внук, — протянул он с притворной заботой. — Я не присвоил. Я распределил их более рационально. Более эффективно.       — Это уже совершенно подлое воровство! — прорычал я, чувствуя, как вся уплотнившаяся уже сущность начинает пульсировать от ярости.       — Называй как хочешь, — пожал он плечами. — Главное — результат. Теперь я защищаю этот мир. Я управляю им. А ты… ты просто тень того, кем был. Да и не только ты, в общем–то.       – Хватит! – резко оборвал его голос мамы. – Ты уже достаточно ему рассказал.       – Что… Что он вообще несёт? Это правда?..       – Мне жаль, мой мальчик… – мама остановилась, словно наткнувшись на невидимую преграду, хотя до этого шаги её были быстрыми и широкими.       – Что?! И вы ему позволили?! Да что с вами всеми?!       – Так нужно было… Чтобы окончательно запечатать все возможные Врата и привязать нас к Бэрталаю. Нужно было собрать силы всех воедино. Ты разве не помнишь?.. Ну а потом… Отец перераспределил их… Немного иначе.       – Немного?! Забрать мою суть и пихнуть мне какую–то зиму, это немного?! – от нахлынувших эмоций и шока от слов и поведения мамы я… Воплотился. Тело тут же налилось тяжестью, слабостью и болью, но… Воплотился. К счастью, над кроватью, и хотя бы падать не пришлось. — Мама… как ты могла? — голос звучал хрипло, словно не мой. — Ты всегда учила нас справедливости, честности… а теперь стоишь и оправдываешь его воровство!       Она опустила глаза, и впервые я увидел в ней не ту сильную, уверенную в себе богиню, которой всегда восхищался. Сейчас передо мной стояла растерянная, виноватая женщина.       — Фиарэ, послушай… — начала она, но я перебил:       — Нет! Хватит этих оправданий! Ты говоришь, что это было нужно для запечатывания Врат… но почему ты потом промолчала? Почему позволила ему решать?       Таникте, наблюдавший за этой сценой с явным удовольствием, решил вмешаться:       — О, посмотрите на него! Наш маленький праведник наконец–то увидел правду. Неужели ты думал, что всё во всех мирах происходит исключительно хорошо и правильно?       — Замолчи! — рявкнула мама, и в её голосе прорезалась прежняя сила. — Не смей говорить с ним таким тоном!       Я с трудом поднялся, опираясь на кровать. Тело слушалось плохо, но ярость придавала сил.       – Что тут вообще… происходит?!       – Фифи… Прошло пару десятков лет. Ты долго восстанавливался. Мы… Привыкли. Приняли. Тебе тоже лучше принять… Как отразится на мире конфликт между всеми его божествами? А это наше последнее прибежище. Это наш Дом. И его населяют живые творения. Твои творения. Не стоит подвергать наш дом риску…       – Уйдите. Оба, – эти слова были дикими, абсурдными, безумными. Весь этот разговор был таковым. Мама, посмотрев на меня долгим, долгим взглядом, медленно вышла, сперва кивком указав на дверь деду, горделиво удалившемуся прочь. И, провожая их, я наткнулся глазами на зеркало. Отразившее отнюдь не привычное, юное, мягкое лицо с изумрудными глазами. Вернее – его. Только покрытое ещё свежими пятнами огромных ожогов, лишь чудом не затронувших глаза. Такими же, сплошь покрытыми шрамами, оказались и руки… Кисти… Предплечья. То, чем я инстинктивно попытался закрыть лицо.       В памяти всплыла иная, совсем иная картина. Кусочек родного мира, у самых Врат, несколько возвышающихся размытых фигур, и предательский глухой стук за спиной. Пламя оборвалось, и показалось даже, что его обладатель, ближайший ко мне Надзиратель, обманчиво юный на вид, сочувственно улыбнулся самым уголком губ.        «Ты только что утратил все свои ранги и регалии». Его голос эхом звучал вновь и вновь. Это не было насмешкой. Это была… Правда. Правда, в которую мне, обожженному, едва существовавшему тогда, да и потом, уже тут, не хотелось верить. С теми, закрытыми Вратами… Всё изменилось. Навсегда.       Внезапно дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянула Киара. Её лицо выражало тревогу и решимость одновременно.       — Фиарэ, я знаю, что ты сейчас чувствуешь… — начала она, но я резко перебил:       — Знаешь? Ты ничего не знаешь! Ты не чувствовала, как горит твоя сущность!       Она шагнула вперёд, её глаза наполнились сочувствием.       — Я знаю, что тебе больно. Знаю, что ты разочарован. Но мы должны держаться вместе. Таникте прав в одном — конфликт разрушит всё, что мы создали.       — Конфликт? — я горько рассмеялся. — Это не просто конфликт. Это предательство! Он предал всё, во что я верил!       Киара подошла ближе, осторожно касаясь моей руки.       — Мы найдём способ всё исправить. Но не сейчас. Сейчас нам нужно залечить твои раны — и физические, и душевные.       Я посмотрел на свои изуродованные руки, и волна отчаяния накрыла с головой. Но в глубине души что–то сопротивлялось. Что–то, что отказывалось сдаваться.       — Я не могу просто принять это, — прошептал я. — Не могу смириться с тем, что он сделал.       — Я и не прошу тебя смириться, — тихо сказала Киара. — Я прошу лишь дать себе время. Время залечить раны и найти правильный путь.       Её слова звучали разумно, но внутри всё протестовало против такого решения. Против принятия того, что казалось неприемлемым.       — А что, если нет правильного пути? — спросил я, глядя ей в глаза. — Что, если всё уже потеряно?       Киара улыбнулась, хотя в её глазах читалась печаль.       — Тогда ты создашь его сам. Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется.       Я закрыл глаза, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли. Шрамы на теле заживут — шрамы в душе останутся навсегда. Но, возможно, она права. Возможно, сейчас действительно не время для борьбы.       — Хорошо, — произнёс я наконец. — Но только потому, что ты моя сестра. И потому что я всё ещё верю в справедливость. Должна же она существовать.       Киара кивнула, и в её глазах промелькнуло облегчение.       — Спасибо, Фиарэ. И пожалуйста, помни… Едва ли я в силах хоть что–то кроме слов ему противопоставить. Сумела лишь добиться… Мы с мамой… Чтобы тебя нашли. Но я на твоей стороне. Я буду на ней всегда. Обещаю.