Холодное дыхание Жизни

      Я стоял у порога Зала Источника и чувствовал, как каждый камень Манирлака шепчет мне ложь. Два столетия я пытался достучаться до истины — и два столетия мир вокруг меня становился всё более чужим. Когда–то эти стены помнили смех Фиабары. Мой. Строгий голос отца. Иногда – голоса матери и Киары. Теперь по мрамору Зала скользила лишь слабая, лёгкая, эфемерная тень былого величия. Тень той, кто уже не вернётся. Тех… Кто уже не вернётся, невзирая на то, что они здесь, на склонах и на вершине горы, надо мной, прямо сейчас. Они отказались от части себя. И уже не станут прежними.       Когда–то воздух здесь пах весенними цветами, летним дождём, урожаем яблок и свежестью первого мороза, а не металлом и властью. Не фальшью. Теперь же… Теперь даже мерцающий свет Источника, переливавшегося разными цветами, проникающий сквозь колонны, казался мне пленником. Как и все мы.       Я помнил тот день, когда всё изменилось. Бабушку, её мягкий голос:        – Доверься ему, Фиарэ. Так нужно, чтобы мы сделали Бэрталай безопасным местом.       Я был юным, наивным. Искренним в желании помочь ей. И я ей поверил. Послушался. Но я позволил Таникте лишь прикоснуться к моей силе. Небольшой отпечаток. Отголосок. Слепок. Тогда мне казалось, что это было необходимо для блага нашей семьи и её безопасности. Для блага… Моих творений. Моих детей.       А потом проснулся в мире, где меня больше не существовало.       Таникте переписал летописи. Он стёр имена Фиабары и Фиарэ. Готовился внести моё имя обратно, как божества Зимы и Холода. Он объявил себя единственным творцом Бэрталая, и за минувшие столетия люди уверовали в это. И не только люди, но и часть иви – я знал это, слышал, незримым спускаясь вниз, в их края, в их страны. Мои старшие, первые разумные творения в этом мире, бессмертные, начинали меня забывать. Особенно самые юные из них.       Но самое страшное было даже не в этом. Самым страшным было то, что в это начинали верить и отдельные, наиболее слабые и ведомые боги. Или притворяться, что они в это верят.       Я смотрел на них — на тех, кто когда–то сидел за одним столом с Фиабарой, творил миры вместе с ней, последовал за ней в новосотворённый юный мир — и не узнавал. Их глаза избегали моего взгляда. Их улыбки были натянутыми. Они знали правду — но боялись её произнести. Боялись выступить против того, кто занял Престол Манирлака.       Потому что Источник давал им силу. А Таникте отныне контролировал Источник.       Круг замкнулся.       Но в глубине души я знал: моя сила не ушла. Она пульсировала где–то в недрах Источника, будто запертое сердце. Она помнила меня. А я помнил её. И это тихое знание стало моим якорем.       Я собирал совет. Не раз. Не два.       — Вспомните Фиабару! — говорил я, и голос мой звенел натянутой струной. — Вспомните, как она создала Источник, чтобы мы делились силой и могли черпнуть её, если свои истощились. Вспомните, кто на самом деле Я!       Они лишь отводили глаза. Снова и снова. Раз за разом.       — Ты слишком молод, чтобы судить, — отвечал кто–то из старших богов, но в его взгляде была не снисходительность, а страх.       — Мир стабилен — разве этого мало? — вторил другой. Убеждая не меня. Пытаясь поверить в это сам.       — Может, так и было задумано? — шептали третьи.       Даже Киара, моя единственная союзница, вздыхала:       — Если мы бросим вызов, Таникте отключит нас от Источника. Кто тогда удержит равновесие?       Я молчал. Потому что знал: равновесие — это ложь. Это просто другая тюрьма. Тюрьма, где правда осталась под слоями летописей, каждое слово которых было ложью. Они старались верить, что они свободны, просто изменились роли, изменилась сфера ответственности. Но эта свобода была только иллюзией, которую каждый творил для себя сам. Каждый… Кроме меня.       И ещё я знал: я не отдал силу. Значит, она всё ещё моя. Таникте лишь держит её в плену, но пленённая сила рано или поздно рванёт на свободу. И тогда я буду готов её встретить.              

***

             Сегодня я вошёл в тронный зал без приглашения.       Таникте восседал на кристальном троне, сплетённом из энергий Источника. Его глаза, когда–то тёплые, теперь отражали лишь холодную власть.       — Ты опять пришёл умолять? — спросил он, не поднимая взгляда от свитка с искажёнными хрониками. Показывая этим, что я не более, чем назойливая тень.       Я сжал кулаки, скрывая подрагивавшие от гнева, от осознания, что это создание на троне было уже не моим дедом – чудовищем, извратившим всё, к чему оно прикасается, узурпатором. Ничтожеством, обретшим величие через подлое предательство.       — Я пришёл требовать, – каждое слово словно отчеканивало шаги к черте, за которой всё должно было окончательно измениться. И безвозвратно. Черте, за которой боги этого мира, что должны были быть едиными, следовать единой цели, раскалывались на две стороны. – Верни мне то, что ты украл.       Он рассмеялся. Коротко. Сухо. Искусственно.       — Украл? Ты сам отдал мне силу, когда послушал бабушку. Слабость — не преступление, но и прав она не даёт.       Я шагнул вперёд. Голос впервые за всё моё бытие зазвучал твёрже и холоднее, ледяными крупинками:       — Я не отдавал её. Позволить на мгновение её коснуться и почувствовать – это не Отдать. Ты взял её обманом, пока я был слаб, пока я находился на самой грани существования. Ты стёр память о Фиабаре. Ты переписал историю. Ты превратил Манирлак в тюрьму!       — А ты стал её ключом, — он поднялся. Трон за его спиной замерцал, словно на мгновение соткавшие его силы ожили. — Без тебя Источник не был бы столь послушен.       Я почувствовал, как внутри закипает ярость. Но это была не моя ярость — это была чужая сила, вплетённая в саму суть проклятия, которое в тот момент ещё не было произнесено. Ярость, рождённая ядом чужого предательства. И ядом того, что совсем скоро стал делать я сам – мести.       — Если ты не вернёшь мне силу, я заберу её сам, — сказал я.       Таникте замер. На миг в его глазах промелькнуло что–то живое — возможно, воспоминание о внуке, который когда–то верил ему. Возможно – отголосок того, что когда–то было его любовью к близким. Но затем лицо вновь окаменело.       — Попробуй. Но помни: Источник — это цепь. Это узел. Ты потянешь её, и все боги падут вместе с тобой. А уж ты–то, плюшевый Фифи, падёшь непременно. Как, по твоему мнению, пал я.       Я посмотрел на него — и вдруг понял: он боится. Боится, что я найду способ разорвать эту цепь. Найду способ вернуть миру правду о том, как всё было на самом деле.       — Лучше пасть, чем жить в лжи, – холодно отрезал я. Не его слова – собственное прошлое. Связь с Манирлаком.       Я шагнул к выходу.       Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Пол под ногами казался хрупким, будто ледяной наст. Я чувствовал, как Манирлак цепляется за меня — не стенами, не стражами, а памятью. Здесь смеялась Фиабара. Здесь отец учил меня по–настоящему управлять силой. Здесь я впервые влюбился в этот мир, а теперь этот мир отвергал настоящего меня.       За спиной раздался голос деда — не гневный, а ледяной, как дыхание пустоты:       — Если ты сейчас уйдёшь, чтоб ноги твоей тут больше не было, щенок.       Я остановился. Но не обернулся.       — Я ухожу. Но это не конец. Однажды я сюда вернусь.       Когда я уже пересёк порог, слова догнали меня, словно клинок:       — За твою дерзость и непослушание отныне все, к кому ты прикоснёшься, или кто прикоснётся к тебе, превратятся в лёд.       Мир замер. Это было не просто заклинание — это был приговор. Приговор к одиночеству. Я медленно обернулся. Таникте стоял в лучах искажённого света, и в его улыбке читалась победа. Я почувствовал… Холод? Но нет, в зале было тепло, кожа не оледенела, но внутри, глубоко, что–то сжалось – не от мороза, а от глухого, тягучего страха, который я тут же задавил гневом.. Просто злость. Не больше…       В тот момент я ещё не принял эти слова должным образом всерьёз, не поверил, что он уже успел пасть Настолько низко. Он блефует. Пытается запугать. Таникте всегда любил дешёвые трюки.       Дверь тронного зала слишком громко в воцарившейся тишине захлопнулась за мной.       Я сделал несколько шагов — и остановился.       Воздух вокруг казался… гуще. Не тяжелее, не холоднее — но словно пропитанным чем–то невидимым.       «Это просто горный ветер», — подумал я, ускоряя шаг.              

***

             Манирлак остался позади. Ветер ударил в лицо, как пощёчина. Я стоял на краю обрыва, глядя вниз, на долины Бэрталая, где жили те, кого я не смог защитить.       Где–то вдали, за горизонтом, вспыхнула молния. Возможно, это был знак. Возможно — просто игра света. Но я знал: это начало. Начало пути. Начало мести.       В ту же ночь звёзды над Манирлаком впервые дрогнули. От моих слов:       – Мы ещё посмотрим, кто победит, дедушка. Однажды ты не сумеешь удержать то, что тебе не принадлежит. Однажды я вернусь на Манирлак. И в этот день мир вспомнит, Кто его Истинный Творец.       У подножия лестницы, ведущей вниз, в мир сметных, рос горный первоцвет — нежный, с лепестками цвета утренней зари. Я невольно замедлил ход, глядя на него. Цветок дрогнул. Не от ветра — он рос в укрытом месте. Просто… дрогнул. И на одном из лепестков мелькнул блик — слишком яркий, не похожий на солнечный отсвет.       Я протянул руку — и тут же отдёрнул, повинуясь тихому шёпоту где–то внутри:       – Не трогай.       По тропинке пробежала ящерица. Она метнулась прямо под ноги, привычно шустрая, — но вдруг замерла на полпути. На миг её чешуйки вспыхнули — не льдом, нет, а чем–то похожим на иней. Она вздрогнула, будто стряхивая наваждение, и юркнула в щель между камнями. Странно...       Я провёл ладонью по стволу. Дерево было тёплым. Обычным. Значит, это ложь.       Но когда я отступил, то краем глаза заметил: кора в том месте, где касалась моя рука, на миг заискрилась. Не лёд. Не иней. Просто… нечто.       Это невозможно. Не происходит. Слишком острая реакция на глупые слова.              

***

      

      День был тёплый. Слишком тёплый для конца осени. Я шёл по деревне, вдыхая запах опавших листьев и влажной земли. Хотелось найти новое место, где я мог бы обосноваться, новый дом. После того, как я покинул Манирлак, это было первое появление в людском поселении, но деревушка казалась очень милой, симпатичной и уютной, и на мгновение мелькнула мысль, что она могла бы стать моим новым домом.       Она появилась внезапно — выбежала из–за угла дома, держа в руках корзину с ягодами. Рыжие волосы развевались на ветру, веснушки ярко выделялись на светлом личике.       — Господин! — девочка остановилась, с любопытством разглядывая меня. — А вы не из наших мест, да?       Я замер. В голове промелькнуло воспоминание о словах Таникте, но я отмахнулся от них. Он просто запугивал строптивого внука, не более.       — Нет, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Я путешественник.       Она улыбнулась, показав ямочку на щеке.       — А я собираю ягоды для мамы, у неё скоро день именин и я хочу испечь ей её любимые пирожки. Хотите попробовать?       Не раздумывая, я протянул руку к корзине. Всего лишь прикоснуться, чтобы взять ягоду…       В тот же миг время словно замедлилось. Её глаза — серые, с золотистыми крапинками — расширились от ужаса. Я увидел, как кожа на её руке, к которой я прикоснулся, начала бледнеть.       — Как холодно… — прошептала она, и голос её звучал словно издалека.       Я отдёрнул руку, но было поздно. Её пальцы, коснувшиеся моих, уже покрылись инеем. Она покачнулась, и я инстинктивно попытался поддержать её — но остановился, увидев, как лёд тонкой пеленой расползается по её коже.       — Не трогай меня! – выпалил я. – Отойди!       Она не успела. В считаные мгновения её тело застыло, превратившись в прекрасную, но страшную статую. Я видел, как в её глазах навсегда застыл немой, робкий, неозвученный вопрос.       Люди в таких ситуациях взывают к богу, своему творцу. А к кому взывать мне? К тому, для кого люди — мы? Глупо. Слишком. Вопросы, что волнуют его, на порядки выше моих страданий. Да и… Поздно.       Я довольно молодой… бог. Для этого–то мира так и есть. Но тем даже лучше, не так ли? Вой высокой худой женщины, с такими же волосами и веснушками… Деревушка всколыхнулась. Поднялась.       Яростью, страшной, жаждой моей крови — глупо, никто из них мне не враг. Даже сейчас. Особенно сейчас. Страхом, болью, ненавистью. И что–то подсказывает, что так теперь будет всегда. Дедушка обязательно постарается приложить к этому руку…       Они бегут ко мне с факелами и вилами, их глаза полны безумия. Старейшина деревни, мгновение назад радушный и приветливый, теперь кричит проклятия. Его голос дрожит от ненависти:       — Уничтожить чудовище! Он убил нашу девочку!       Я чувствую, как внутри поднимается волна горечи. Они не понимают. Никто не понимает. Их страх оправдан, их гнев справедлив — с их точки зрения. Но что я могу сделать? Отступить? Исчезнуть?       В тот момент, когда первый факел почти касается моей одежды, я призываю свою силу. Мир вокруг искажается, размывается, и я оказываюсь в другом месте — далеко от криков, от обвинений, от горя, которое сам принёс.       Но их лица остаются со мной. Лицо той девочки с серыми глазами, полным немого вопроса. Лицо её матери, искажённое болью. Лица всех этих людей, которых я обрек на страдания.       И теперь я знаю: это будет повторяться снова и снова. Каждый раз, когда я встречу живое существо. Каждый раз, когда кто–то попытается коснуться меня. Каждый раз, когда я попытаюсь коснуться кого–то.       Я один. Совсем один. Даже среди толпы. Даже среди тех, кого создал. Даже среди тех, кого я люблю.       И теперь у моей совести длинные рыжие волосы, наивное детское личико и полные страха серые глаза. И теперь я понимаю, что это проклятие — не просто слова Таникте. Это его месть, его способ уничтожить меня изнутри. Медленно, методично, капля за каплей.       Они были правы, называя меня чудовищем. Потому что теперь я действительно стал им. Чудовищем, прикосновение которого несёт смерть. Чудовищем, от которого все должны бежать. Чудовищем, которое само боится прикоснуться к жизни.       И Таникте, определённо, в этот миг торжествует. Он добился своего. Он превратил меня в изгоя. В существо, от которого бегут даже те, кто нуждается в помощи. В бога, который не может коснуться своих творений.       Но я не сдамся. Я вернусь. Вернусь, чтобы разрушить ложь. Вернусь, чтобы вернуть себе то, что принадлежит мне по праву. Вернусь, чтобы освободить этот мир от власти того, кто превратил его в тюрьму.       Даже если для этого мне придётся пройти через вечность одиночества. Даже если каждое моё прикосновение будет означать смерть. Даже если весь мир будет против меня.       Даже если для того, чтобы освободить мир от оков лжи падшего бога… Пасть придётся мне.