Für dich

      Свет луны пролился сквозь тонкие занавески лазарета, попадая Шарлотте на лицо и очерчивая на щеке тонкую бледную линию. Отбой прозвучал уже как час назад, но она никак не могла уснуть. Немка всё вошкалась, переворачиваясь с одного бока на другой, словно это могло что-либо поменять — этот закостенелый, неудобный и просто изношенный временем матрац мог исправить только крематорий с последующим его сожжением. В конце концов, она просто улеглась на спину, закидывая обе руки за голову.       Из разума Лотты не уходил один странный, запретный, неловкий образ, что она прокручивала раз за разом, стоило ей остаться одной.       Шарлотта понимала, что эти мысли запрещены. Абсолютно, категорически, на уровне инстинкта. Но и противиться им она больше не могла. Каждая ночь повторяла один и тот же ритуал: закрыв глаза, она мысленно возвращалась в коридор медблока, ловила те самые моменты — взмахи измазанных мазутом ресниц, едва уловимый девичий смех, милейший акцент и совершенно безграмотные записи. Чувство было запретным не только потому, что медсестра — еврейка, не потому, что её положение здесь делало любую близость преступлением. Оно было запретным ещё потому, что рушило устои самой Шарлотты: дисциплину, презрение, холодную привычку считать людей едва ли не бездушными деталями большого механизма. Желание вырастало тихо и было опасно: оно могло превратить её из охранницы в пленника собственной слабости.       В её ночной рубашке в мгновение стало душно, неуютно, слишком тесно. Воздух свернулся в пресный клубок, пот проступил солёными каплями. Каждый раз, когда она думала о ней, всё тело накрывало приторной истомой, а в особые моменты, когда она прокручивала в голове ситуацию с ненароком расстегнувшимся платьем, низ живота и вовсе жалобно скручивало. И всё это только от одних домыслов о ней.       Разве не жалко было изнывать от чувств, лежа в кровати лазарета, и мечтать о еврейке? О той, чей народ Лотта безжалостно отлавливала и убивала, строила в ряды и отправляла на эшафот? О той, чье имя преследовало её каждый вечер?       Шарлотта повернула голову к окну. Занавеску теребил ветер, что вваливался через приоткрытую створку. За балками, покрашенными в белый цвет, величественно висела луна, обращённая к ней своим холодным лицом.       Но её Луна была мягкой. Была невинной. Была светлой, как само солнце, — и такой же ослепительной.       И вдруг — дверь в палату тихонечко заскрипела.       Неужто доктор с обходом, уже так поздно?       Дверь медленно приоткрылась, и в неё осторожно заглянула знакомая фигура. Луна. В её руках была маленькая лампа, которой она подсвечивала себе путь — она крепко держала её, не забывая смотреть по сторонам, чтобы ни о что не удариться.       Шарлотта затаила дыхание и притворилась спящей. Она знала, что не имеет права на это — на влюбленность, на надежду. Но сердце оказалось предателем: оно билось так громко, что казалось, весь лазарет услышит. Лотта оставила глаза полуоткрытыми, и в темноте пыталась выровнять дыхание, словно действительно спит. А во рту стыла горечь от того, что каждой секундой риска может стоить жизнь — её жизнь и, возможно, жизнь той, чьё имя она шептала в мыслях.       Подойдя к койке, Луна замедлила шаг и, не смея поднять взгляд, она аккуратно присела на край койки. Её руки дрожали: то ли от холода, то ли от страха. На мгновение еврейка колебалась, словно решая, рискнуть — или нет? Потом всё же осторожно просунула под подушку маленький прямоугольник — складку тонкой бумаги, на которой, видимо, что-то было написано — и нежно улыбнулась.       — Für dich, — шепнула она тихо, не в состоянии сказать это по-немецки правильно, но интонация была ясна.       На секунду Луна прижала два пальца к губам, оставляя легкий поцелуй, а затем провела ими по губам Шарлотты. Она ушла так же тихо, как вошла, не разбудив никого в лазарете.       Немка вынула бумажку и прижала её к сердцу, как будто это был талисман. Так она и заснула.       В ту ночь ей снится, как зефир тает на языке, как расцветает мимоза, а Луна смеется рядом, светлая и невинная.