Сладкая пытка.

После попойки со старым недругом рассчитываешь проснуться от головной боли, но точно не от ледяной воды, которую выливают тебе на грудь. Распахнув глаза, надеешься узнать свой дом или, по крайней мере, дом того самого недруга, но тут тоже что-то идёт не так. Полумрак и прохлада помещения заставляют поежиться, а прикованные к постели руки и ноги нагоняют ужас. Хотя это не постель даже, больше похоже на больничную кушетку с мягкой обивкой. Страх и отчаяние сводят с ума, а в голове всплывают обрывки вчерашних воспоминаний. Они случайно столкнулись в баре, а дальше всё пошло как по накатанной. Рюмка, другая. После бутылки — задушевные истории и жалобы на жизнь. А после второй — предложение, пробирающее морозом до костей и одновременно гадким любопытством, растекающимся по всему телу, вызывая прилив крови к головке. На то, чтобы согласиться, потребовалась ещё одна бутылка. А затем пустота. Никаких воспоминаний, никаких мыслей. Как говорят, любопытство сгубило кошку. Захотелось взвыть от беспомощности, но сбоку послышались шаги. Поступь была уверенной, а шаги разносились эхом по всей комнате. Может быть, это подвал? — Проснулся, птенчик? Весёлый, бодрый голос до ужаса бесил, но положение не позволяло кидаться колкостями, как это происходило обычно. Когда мой мучитель вышел на свет, удалось рассмотреть его с ног до головы. Идеален, как и всегда. Зализанные назад волосы, винного цвета рубашка с незастёгнутыми верхними пуговицами, тёмные брюки и кожаные перчатки. При виде последнего элемента под ложечкой неприятно засосало. — Развяжи меня, это не смешно. Мой голос звучал непривычно покладисто и тихо. Именно это вызвало довольную улыбку на его губах. Чертовски сексуальную улыбку. И почему раньше я не рассматривал его в этом ключе? Мои мысли прервало прикосновение пальцев, обтянутых кожей. Лишь сейчас я понял, что из одежды на мне абсолютно ничего нет. Капля чего-то холодного падает на грудь, перчатка скользит по коже, распределяя эту субстанцию, вызывая новую волну мурашек и тихий стон, сорвавшийся с моих губ. Этот день будет чертовски длинным. Тишина. Непрошеный страх снова появился, а после звука, похожего на свист, ноги затряслись. Если бы не конный спорт, я бы никогда не узнал этого звука. Но, к моему ужасу, его я мог различить безошибочно. Стек появился в моем поле зрения даже раньше, чем Люмьер. Его прохладные прикосновения к бёдрам вызывали совсем не те чувства, которые должен испытывать нормальный человек, и Уолдин это понял, стоило нашим глазам встретиться. — Оскар, ради приличия ты мог хотя бы претвориться, что тебе страшно или противно. Ты же весь светишься от предвкушения. И вновь на его губах заиграла эта чёртова ухмылка, от которой тело было готово растечься в лужицу. Я не успел ответить, стек вновь рассек воздух. Первый удар пришелся по бёдрам, жгучий, до ужаса болезненный и оттого будоражащий кровь. Кто бы мог подумать, что такие забавы придутся мне по вкусу. Кто бы мог подумать, что Уолдин, вечно идеальный и собранный, будет таким промышлять. Следующий удар был не менее болезненным. Он пришелся чуть под углом, две линии на бледной коже пересеклись, вырисовывая общую картину, а с моих губ сорвался первый стон. — Я же говорил, тебе прекрасно подходит роль саба, уже давно это заметил, но всё не знал, как предложить тебе попробовать. Голос Люмьера был непривычно тихим и низким, он никогда так не разговаривал со мной. Его слова смущали не меньше действий. Сложно признаться самому себе в том, что ты не такой как все. Если бы не Уолдин и его глупая шутка, я бы никогда не согласился на такую авантюру. Никогда бы не признался даже самому себе, что люблю боль. А что теперь? Я голый, непонятно где, лежу на кушетке, и у меня встал, просто потому что один наглый и чертовски горячий чистокровный хлещет меня по бёдрам и шепчет всякую чушь. Будто прочитав мои мысли, он аккуратно ведёт наконечником вдоль моего стояка, наслаждаясь моим испуганным взглядом, а потом легонько шлёпает, заставляя вздох облегчения сорваться с моих губ. Чертов Уолдин. Стоит мне потерять бдительность, и бёдра вновь пронзает жгучая боль. Стон, громкий и неприлично просящий большего, срывается с моих губ. Пальцы Уолдина оглаживают покрасневшие линии, а я выгибаюсь дугой, не в силах совладать с собой. — Оскар, ты мог хотя бы притворяться, что тебе не нравится. Хотя так даже лучше. Колкость не успевает слететь с моих губ, что-то холодное льётся мне на живот, а после он растирает это пальцами по стояку, позволяя немного расслабиться. Действие чудесной смазки доходит до меня не сразу. Чувствительная кожа будто вибрирует, горячо и до ужаса приятно. Я уже слышал о таких смазках, но не пробовал на себе или своих партнёрах. Ощущения омрачило тугое кольцо, которое Люмьер водрузил у самого основания моего члена. Теперь он контролировал не только мои руки и ноги, но ещё и оргазм. То, что должно было напугать, наоборот возбудило меня сильнее. Всё тело молило о большем, но всё, что я мог делать — тихо скулить. Язык отказывался слушаться, руки и ноги начали затекать, и кожу покалывало. Моё недовольство не скрылось от чужих глаз. Он подошёл ближе, заглянул в глаза, и я непроизвольно заёрзал на месте. Рука Люмьера снова оказалась на моем животе, он неспеша развёз остатки густой смазки по моему лобку, а излишки неспеша стекли на ягодицы, заставляя меня напрячься. Я понимал, к чему всё идёт, но этот хитрец снова меня обезоружил. Его губы неожиданно прильнули к моим. Поцелуй был таким страстным и обезоруживающим, что я упустил момент, когда его пальцы оказались меж моих ягодиц. Он распределил вязкую смазку по коже и остановился, теперь всё внимание уделяя губам. Его поцелуи — лучшее из того, что я когда-либо пробовал. Он целовал властно и требовательно, так, что в какой-то момент я уже не чувствовал языка. Возбуждение достигло своего предела. Хотелось скулить и молить его о том, чтобы он стянул это дурацкое кольцо и прикоснулся там, успокаивая горящую от смазки кожу. Но вместо этого покрытые смазкой и холодные из-за кожаных перчаток пальцы скользнули внутрь, растягивая узкое нутро. Внутри ощущения от смазки были более резкими, я попытался двинуть бёдрами, но за это получил шлёпок свободной рукой. Но самым главным наказанием стало то, что Уолдин отстранился от моих губ. Всё происходящее дальше стало настоящей пыткой. Когда пальцы свободно ходили внутри меня, а стоны разносились по всему помещению, он неожиданно вытащил их и снова пропал из моего поля зрения. И лучше бы я не видел, с чем он вернулся. Около пяти маленьких разноцветных вибратора болтались возле моего лица. Я непроизвольно сжался, и это не скрылось от моего мучителя.  — Тебе нечего бояться, обещаю, тебе понравится. Он довольно оскалился, а после чересчур старательно облизнул одну из игрушек, не отрывая от меня взгляда. Внизу живота возбуждение скрутило в огромный ком. Мне хотелось большего, но я боялся в этом признаться. Но Люмьер и не требовал моих признаний. Он принялся методично вводить в меня игрушки, пока внутри не оказались они все. Ощущение наполненности не давало расслабиться, бедра непроизвольно дергались. Вот только было неясно, я стараюсь вытолкнуть из себя игрушки или наоборот. На этот раз наказанием за самодеятельность стал болезненный удар стеком. Вновь пострадали бедра, но на этот раз хлыст ударил выше, к моему чреслу, не задевая ничего, кроме бедер. Он облизнул губы, и только сейчас я заметил в его руках небольшой пульт. Дьявол. Стоило щелчку кнопки нарушить тишину комнаты, все игрушки внутри разом завибрировали. Они сталкивались друг с другом, раздражая и без того чувствительные стеночки внутри. Но на этом все не закончилось. Стек со свистом опустился на мою грудь. Удар был болезненным, затвердевшие от холода соски пронзила острая боль. Следующий удар снова пришелся на это место. Я застонал, тело содрогалось от удовольствия, а голос стал хриплым. Слишком хорошо, слишком много ощущений. — Для первого раза ты отлично справляешься. Я награжу тебя, если правильно попросишь меня. Вспомни, вчера я научил тебя. В памяти всплыли моменты вечера. Уолдин перетянул меня к себе на колени, обнял за талию. Кажется, мы уже не в баре, а я совсем пьян и явно не в себе. Ведь веду себя не хуже домашнего кота. Ластясь, я молю о поцелуе, а он довольно скалится, что-то шепчет, и я понимаю, чего от меня ждут. Воспоминания отходят на второй план, я заглядываю в потемневшие от возбуждения омуты напротив и еле слышно шепчу: — Хозяин... Позвольте мне кончить, я больше не могу. Вся гордость куда-то улетучилась. Тело дрожит не переставая. А на глазах навернулись слезы. — Для первого раза ты отлично справился, Оскар. Думаю, ты заслужил награду. Его рука ложится поверх моего стояка. Возбуждение достигло своего предела, если бы не кольцо, я бы давно кончил. Вот только он не снимает его, но ласкает меня так, что перед глазами пляшут искорки. Слишком много ощущений, тело содрогается, выгибается дугой. Я уже не контролирую голос и то, что срывается с губ. Я зову его, умоляю о разрядке, но не получаю никакого ответа. Его ласки и вибрация внутри сводят с ума, кажется, я плачу, что-то горячее течет по щекам, но я не понимаю. Все смешивается в единую какофонию чувств, пока в какой-то момент тело не содрогается, как при оргазме. Я понимаю, что все ещё не кончил, но разряд пробивает все мое тело, слишком хорошо, слишком много. Теперь я точно плачу, громко всхлипывая и подавая от ощущений. Меня все ещё бьёт крупная дрожь, даже член подрагивает от испытанных чувств. И наконец звучит заветный щелчок. Кольцо падает на кушетку, и я кончаю без помощи Люмьера. Все происходящее дальше словно в тумане. Кажется, я отключился, потому что вместо прохладной кушетки сейчас чувствую что-то горячее и, кажется, куда-то плыву. Открыв глаза, я понимаю, что Люмьер прижимает меня к себе, так бережно и аккуратно, как ещё никогда со мной не обращался. Кажется, мы в ванной. Стоит ему попытаться усадить меня в воду, как я в ужасе цепляюсь за него. Не знаю, что со мной, но я не хочу отлипать от его горячего тела. — Ты всегда такой капризный после оргазма? — Ну же, не вредничай. Я разденусь и тоже заберусь в воду, обещаю. Приходится послушно разжать хватку. Он бережно опускает меня в теплую воду. Ссадины от стека горят. Но мне не позволяют выбраться из воды, шепчут что-то успокаивающее, и приходится немного потерпеть. В итоге становится легче, а после и Люмьер погружается в воду, мягко обнимает. И на меня накатывает сонливость. В следующий раз я открываю глаза уже в постели, Уолдин аккуратно смазывает ссадины, особое внимание уделяет соскам. Это раздражает, боль от прикосновений возбуждает. Тянущий узел внизу живота возвращается. Благо, моего протестующего мычания достаточно, чтобы он остановился. На мне уже надеты пижамные шорты, волосы высушены, а все последствия наших игр обработаны. Кто бы мог подумать, что Люмьер может быть таким заботливым. А ещё теплым. Он ложится рядом, укрывает меня теплым одеялом и бережно обнимает. Усталость вновь накатывает незаметно, и я засыпаю, отдаваясь во власть Морфея и теплых поглаживаний Люмьера.