Тонущий в иле

      Эндрю был равнодушен к моде — внешность никогда не стояла у него на первом месте в приоритетах. И это, как бы ни странно, укладывалось в его непростой, выверенный годами тяжёлый характер. Однако, вопреки этому холодному безразличию, он слишком хорошо понимал язык одежды, знал, что она говорит о человеке. И именно поэтому считал почти личным оскорблением появляться всю неделю в одном и том же.             Он мог не запоминать имена однокурсников, уж тем более не старался выцепить из тысячи стеклянных лиц хоть какие-то чёткие контуры в памяти, но понимал, что тёмная шерсть пахнет иначе после дождя, чем до него, что воротничок дорогой рубашки должен держать форму сам, без костылей в виде утюга, и что ткань, садящаяся на плечи идеально, — это скорее вопрос уважения к себе, чем эстетики.             И потому в университет он ходил так, будто его привезли из другого мира: более холодного, более закрытого, более высоко расположенного над обыденностью. Тихая, сухая роскошь. Практичная элегантность без намёка на тщеславие или лишнюю чопорность. Нейтральные оттенки — глубокий графит, сталь, выцветший уголь. Рубашки из дорогой плотной ткани, что не просвечивает даже под солнцем. Пальто, скроенное так, что оно заставляло людей оглядываться, но не понимавших — почему. Всё — это про Эндрю.             На нём всё сидело правильно: не слишком обтянуто, не слишком свободно. Куда ни глянь — настоящая модель, сошедшая с глянца и готовая, даже зевая, к новому выпуску журнала, которые предпочитают разглядывать в основном девчушки с бурлящими гормонами, мечтающие о красивом принце из сказок.             И оттого в нём было что-то тревожащее: он одевался как человек, который не выбирает, а решает; имеет образ в своей голове как нечто естественное — и воплощает.             Даже в «Райских Сумерках» — месте, где многие старались выделиться, — он выглядел как тот, кто заранее стоит вне игры и пьёт в сторонке очередной шот, всё равно слишком очаровательно-недосягаемо. Словно кто-то из тех редких людей, чья одежда не украшает их, а подчёркивает заранее существующую дистанцию. Холодный, аккуратный, собранный.             Но при этом — неприлично красивый в своей сдержанной строгости. Настолько, что люди автоматически приписывали ему всё, чего в нём не было: благородство, педантичность, стабильность, ровность характера. Именно в этом и была ирония, от которой он обнажал белоснежные зубы, кривя мышцы лика в подобие улыбки, которая в тени выглядела скорее как плотоядный оскал волка.             Роскошь на нём выглядела не как роскошь. Она выглядела как броня. Он не старался впечатлить — он защищался. И даже сам не до конца осознавал, насколько хорошо у него это получалось.             Эндрю «Джозеф» Миньярд — гад, что даже в своей небрежности хорош. Кажется, ему многое легко падает в руки, стоило ему только вздохнуть и неспешно развести руки, ожидая подарок от судьбы, в которую он уже давно не верит.             Парень никогда не считал себя "знающим" в вопросах внешности — просто умел видеть причинно-следственные связи там, где большинство замечали только цвет. В Пальметто это казалось естественным продолжением старых привычек, выработанных не по доброй воле. Слишком рано ему пришлось научиться следить за собой, чтобы никто не нашёл повод лишний раз коснуться. Слишком рано — понять, что аккуратность — это не стремление к порядку, а способ закрыть все открытые поверхности.             Поэтому, когда Ники однажды притащил в дом целый пакет красок, гелей, щёток и прочей подозрительной дряни, Эндрю никак толком не изменился в лице, лишь приподнял с ленцой бровь и послал кузена гореть в аду на предложение побыть его парикмахером.             И всё же удивили только масштабы тех цветов, которые старший собирался примерить на собственной шкуре. Оба близнеца мысленно посочувствовали волосам Хэммика и пришли к молчаливому согласию, что тому явно не пойдёт лысина — уж слишком будет выглядеть на тёмненькую версию Шалтая-Болтая.             Ники мог, кажется, менять цвет волос чаще, чем настроение — хаос в чистом виде: шумный, липкий, пахнущий отвратным на слух аммиаком. Аарон каждый раз пытался держаться уверенно, будто это нормально и он знает, что делает: стоять с полотенцем на плечах наготове и терпеть, как Ники осуждает его небрежную работу с «клиентом», — но его выражение лица говорило: «Если ты сейчас не заткнёшься, я тебе эту хрень залью в глаза».             И, разумеется, когда всё шло не так — а с Ники иначе не бывало — именно Эндрю первым слышал чуть ли не плачевные мольбы:             — Эндрю, пожалуйста! Спаси. Мне не идёт зелёный. Я выгляжу как маринованная оливка, причём не самой первой свежести. Меня Эрик, так увидев, точно разлюбит!             Он всегда отвечал единообразно, ничуть не меняя тон, не добавляя ни малейшего сочувствия или понимания:             — Ты сам выбрал этот цвет. С чего бы мне помогать тебе?             Но в конце концов всё равно входил в ванную с видом всемирного циника модного приговора, прихватывал за шкирку брыкающегося Аарона, ставя его сзади восседающего на стуле непутёвого родственника, и, не глядя ни на кого, принимал ситуацию под контроль, раздавая только указания.             Он делал это не из заботы — просто не выносил хаос. И не мог смотреть на то, как кто-то готов превратить свою голову в химическое бедствие. Возможно, ему была противна мысль, что, когда Ники начнёт восстанавливать волосы, он будет ныть о долгом лечении и немалой сумме. Аарон помогал, но с тем выражением лица, будто его записали в это мероприятие в срочном порядке по решению суда.             Иногда Ники тряс головой, иногда жаловался на то, что Аарон тянет его за локоны чуть сильнее, чем нужно; иногда пытался спорить, но стоило Миньярду младшему недоброжелательно промолвить:             — Если сейчас, Ники, ты не перестанешь ныть — по поводу или без, — я возьму и башку тебе откручу, несчастный ты олигофрен.             — Отрывай, — подбадривал Миньярд старший, опершись о край небольшой ванны и наблюдая за процессом из-под чуть опущенных ресниц. — Всё равно он ею не пользуется по назначению. Я по нашей кровной связи помогу с трупом.             — Да зачем? — улыбался Аарон, невинно хлопая плотным ободком ресниц. — Растворить труп в домашних условиях довольно легко.             — Я живу с тиранами… — в заключение всхлипывал карикатурно опекун и, от греха подальше, всё же затыкался ровно на пять минут.             Эндрю знал, как должна пахнуть краска, какой у неё бывает консистенция, как распределять её, чтобы цвет лёг ровно. Он знал, сколько держать, чтобы не спалить кожу. Знал, какие перчатки рвутся, а какие — нет. И каждый раз, когда он видел в раковине потёки нового оттенка, когда аммиак сливался с воздухом, когда волосы из тёмных превращались в светлые, из зелёных — в рыжие, — в груди что-то дёргалось, едва-едва.             Память, как всегда, подлая гадюка, вонзилась в ногу, отравляя ядом каждую клетку его тела. Потому что запах краски был слишком похож на тот давний весенний день, когда Лидия впервые — слишком смело, слишком уверенно — заявила, что хочет «почти как у него».             Почти. Но не совсем. И никогда.      

*****

Флешбек:

      Едкий запах краски врезался в нос без тормозов, как только Лидия вытащила из-под собственной кровати небольшую картонную коробку, уходящую в ширину, где, по её словам, «ничего подозрительного нет, вовсе ничего».             Эндрю прищурился. В местном «яйце» оказалось две коробки с блондирующим кремом, кисточка и пара дешёвых перчаток, наверняка прилагавшихся к набору. Сверху — сложенная газета.             — Это что? — спросил он, хотя ответ был очевиден.             — Это ничего, — спокойно выдала Лидия и уже сгребала всё в охапку, кидая сытый, искрящий взгляд на собеседника. — Идём в ванную.             Не вопрос и не просьба — констатация своеобразного наглого приказа, которому он повинуется с натужным вдохом, тут же морщась от не самого приятного аромата дешёвки, купленной наверняка за углом школы, где оба учились.             Дом был тихий — слишком тихий, когда ни Кэсс, ни Дрейка нет рядом. Стены на время выдохнули: монстр уехал на учёбу. А вместе со стенами выдохнули и Лидия с Эндрю — оба старались не вспоминать лишний раз о общем недруге и ночном кошмаре воочию.             И тем не менее, в такой тишине любое нарушение ощущалось будто царапина по стеклу, поэтому они говорили нечасто.             Лидия закрыла неловко за ними дверь ногой и включила яркий свет, отчего плитка отразила холодные блики, а цвет их домашних штанов размылся в отблесках пола.             Развернула газету на стиральной машине, поставила коробку, начала читать инструкцию вслух, машинально сводя брови.             — Тут написано… «Не пытайтесь осветлить волосы более чем на два тона за один раз»... — пробормотала она, морща нос. Пальцы обыденно заправили каштановую прядь за ухо, красноречиво говоря о её волнении. — Ну, попробуем.             — Это плохая идея, — заметил Эндрю, садясь на край ванны, но вопреки словам схватил перчатки и с каким-то особенным недовольством их оглядел.             — Отличная идея. Я хочу быть блондинкой.             — Слышала, что блондинки — тупые? — выплюнул юноша, даже не думая и не удосужившись смягчить тон, подражая старым бабкам и строгим родителям в своей скептизме и нежелание как либо участвовать. — Нет, ты, конечно, и так не блещешь умом. Но так ты даже шифроваться перестанешь.             — Очень смешно, блондиночка, — отчеканила юница, растягивая последний слог так тщательно, что отбила у него один из аргументов «за» и «против».             Пакеты зашуршали, пока она стала разводить краску чётко по инструкции, не глядя на парня.             — Что скажет Кэсс? Я не слышал даже обсуждения о смене имиджа твоём, — слова он выбирал слишком аккуратно, но не из-за страха вызвать агрессию старшей, упаси Бог, нет.             Хоть в росте он уступал, за что получил ласковое звание «Грозы потолков» от своей местной головной боли, но в силе он мог дать фору любому долговязому парню, что-уж говорить о Лидии.             По неизвестным причинам одна мысль о внешнем сходстве заставляла его сильнее сжимать кулаки: холодок пробегал по спине, а узел тревоги тяжёлым булыжником опускался вниз.             — А что мама? — отозвалась она буднично. — Не убьёт же меня. Вера в Бога такого не позволит.             — Наказание никто не отменял, — пауза. — Да и думаю, ты бы вряд ли хотела, чтобы она расстраивалась.             — Не хотела бы, — легко согласилась каштановолосая, хлопнув в ладоши, как ребёнок, когда краска смешалась со специальным бальзамом. — Но я всё равно рано или поздно их перекрасила бы, так чего тянуть резинку, если штаны уже лопнули? Давай, одевай перчатки и...             — Скажи причину.             — Что?             — Скажи чёткую причину, — он обвёл пальцами весь «набор» юного химика и с усилием выдавил: — На тебе твой цвет волос и так сносен. Зачем его менять именно на блонд?             Кажется, к такому откровению Лидия не была готова. Её и без того кукольные глаза округлились ещё сильнее, лицо вытянулось в удивление. Потом щёки тронул стремительный румянец, будто её окатило жаром. Она расплылась в лукавой улыбке, сложила руки в замок и забавно покачалась вперёд-назад на носках и пятках, ничуть не боясь потерять равновесие.             — Так всё же ты считаешь меня красивой, Энди, — протянула медово Спир старшая, как кошка, требующая внимания от своего кожаного человечка.             — Я такого не говорил, — сухо отрезал он.             — Да ладно тебе. Нечего смущаться, я тебя тоже лю…             — Лидия. — ещё более ледяным тоном.      

Пауза.

      Лишь методичные капли воды отражались от кафеля.             Побеждённо выдохнув, она распустила волосы и прочесала их пальцами, избегая взгляда "брата". Только в тишине тихо огласила секрет — слишком упёрто, слишком ясно давая понять, что её не переубедить:             — У нас с Дрейком цвет волос похож. Меня это вымораживает уже давно, — словно в доказательство её плечи чуть сжались, но тут же расслабились. — Не хочу я быть на него похожа. Да, понимаю, кровь не с чем не разбавить, и, может, я зря иду против этого. Но... не хочу. Эгоистично, по-детски — не хочу.             Лидия говорила без лишнего драматизма или злости — даже слишком легко. Но её пальцы слегка дрогнули, когда она снова коснулась своих волос. Мелкое, почти незаметное движение — но Эндрю его поймал. Такие детали он замечал всегда, даже когда не хотел.             Тишина в ванной легла плоской тяжёлой могильной плитой, где Эндрю услышал как умирают его аргументы, а раздражение, хоть и не отступило, но чуть подугасло.             Лидия ожидала дальнейших возражений. Или насмешки. Или холодное «делай что хочешь». Но он молчал.             — Ну… — старшая чуть вскинула подбородок, будто готовилась принять удар мечом. — Теперь доволен, мистер «подай-причину-иначе-я-тебя-пошлю»?             Эндрю смотрел на неё какое-то время, не мигая — слишком холодно, с хирургической точностью, будто пытался понять, врёт она или нет.             Но ничего не нашёл. Только эту детскую, полурасползающуюся обиду от собственного сходства с тем, с кем она не хотела иметь ничего общего.             Он отвернулся первым, натянул перчатки. Целлофан хрустнул.             — Разворачивай газету, — бросил он между делом. — Волосы разделишь на четыре секции. Я нанесу.             Лидия моргнула, искренне ошеломлённая.             — То есть… ты поможешь?             — Хуже будет, если сделаешь сама, — отчеканил он, всё так же не удостаивая прямым вниманием. — Сожжёшь кожу или выпадет половина. Я потом это слушать не собираюсь.             — Это: «спасибо, я ценю твоё мнение»? — хмыкнула она беззлобно, но всё же стала следовать чётким указаниям, дивясь тому, откуда юноша это знает, если она сама толком не знала.             — Это: «держи голову прямо».             Он подошёл ближе — слишком близко по её ощущениям. По его — ровно настолько, сколько требовало дело.             Разделил волосы расческой, у которой зубчики были сломаны в двух местах, благодаря стараниям Лидии.             — Ты нервничаешь, — произнесла она мягко, словно дразнила котёнка.             — Я раздражён. Не путай, — обрубил он так, что вставить лишнее было невозможно.             — Всё равно ты добрый. И лучший.             Он не ответил. Просто наклонился чуть сильнее и слишком тщательно начал наносить смесь у корней.             Лидия втянула воздух — аммиак ударил резко, в глаза защипало, она тут же их прикрыла, кажется, делая только хуже.             — Фу... пахнет ужасно...             — Тебе повезло, что не хуже, — нехотя успокоил Эндрю или предастерёг. — Это дешёвка. Если кожу будет щипать — скажешь.             — Угу… спасибо…             — Я сказал: не двигайся.             Она засветилась сильнее, чем новогодняя ёлка.             Он сделал вид, что не заметил.      

*****

      Краска легла на волосы густо, тяжёлыми белыми полосами — как снег, который ложится на ещё не остывшую землю. Лидия сидела на табуретке, укутанная старым полотенцем, которое когда-то было голубым, но со временем приобрело неопределённый серый оттенок.             Эндрю работал молча. Удивительно спокойно. Пальцы точные, уверенные, будто он делает это не впервые — что, по сути, было правдой.             Каждое движение — выверено.             Каждый участок — обработан одинаково аккуратно.             Будто он красил не её волосы, а что-то куда более ценное, чем одноразовая коробка за пять долларов.             Лидия наблюдала за ним в зеркале — исподтишка, краем глаза, находя интересным шпионить за личным «парикмахером», который уж слишком хорошо вжился в свою роль.             Было что-то, что приносило комфорт — оттого, как он хмурил лоб, когда распределял смесь. Как тихо выдыхал, когда она слишком резко поворачивалась будто случайно, а на самом деле просто хотела слегка побесить его.             А он просто работал. Как будто в этом было что-то успокаивающее — контролировать процесс, который мог пойти не так.             — Сколько держать будем? — спросила она, когда он закончил.             — До тридцати минут, — ответил он. — Но проверю раньше. У тебя волос плотный, не сразу возьмёт.             — То есть... ты останешься?             Блондин посмотрел на свою «клиентку» в зеркало долго, непроницаемо. Впрочем, с возрастом он всё реже и реже проявлял открыто эмоции, становясь эмоциональным камнем по мнению большинства. Но не для Лидии.             — Ты хочешь сжечь себе кожу? — парировал он ровно. — Я не буду объяснять Кэсс, почему ты лысая.             — Какая забота.             — Просто. Сиди. Тихо.             Она послушно заткнулась — почти.             Первые десять минут прошли спокойно.             Пахло так, будто они сидели в химическом складе, а не в ванной. Воздух был тяжёлый, едкий, почти жёг горло.             На пятнадцатой минуте Лидия начала ёрзать.             — Щиплет.             — Где? — мгновенно спросил он.             — Здесь… у линии роста...             Эндрю аккуратно поднял прядь, вытер немного краски влажной салфеткой, стукая носком домашних топачек с нервозностью по кафелю.             — Нормально. Это терпимо. Если будет сильнее — зови.             Она выдохнула через нос, уже тысячу раз пожалев, что послушала Лэйн и взяла краску в том злосчастном магазинчике.             Уж лучше бы взяла дороже, но хотя бы сейчас кожа не требовала поскорее смыть химическую дрянь. Взглянула на себя в зеркало, поймала на поверхности глаза "брата" и протянула скорее от скуки, а может на полном серьёзе:             — Может, станешь моим парикмахером на всю оставшуюся жизнь? У тебя не дурно получается, особенно для первого раза.             — И не мечтай, я в таком больше никогда не буду участвовать, — напускное лицемерие, проси Лидия, он бы согласился. Не мог отказаться. Но говорил это без злости — скорее устал. Как будто ей удалось пробить маленькую щель в его броне, впрочем как и всегда.             И он не стал трогать эту щель. Это же Лидия. Его незаменимая Лид. Хотя в последнее время он слишком многое ей позволяет.             Через двадцать семь минут юноша проверил волосы, провёл пальцами по всей длине, начиная с корней, осмотрел оттенок, а после, махнув ладонью, куцо изрёк:             — Смываем.             — Уже? — удивилась она, хотя на самом деле время шло слишком медленно.             — Если передержим — будешь похожа на цыплёнка.             Лидия нетерпеливо вскочила с табурета слишком резко; ножки скрипнули протяжно по полу — он недовольно щёлкнул языком, хватая её за бок, ставя так, как нужно.             — Стой.             — Сорян…             Пальцы непроизвольно соскользнули чуть по талии выше, чего, вряд ли, сама девчонка заметила. Он повернул свободной правой рукой кран, подставляя её под воду. Тонкая струя стала тёплой — не горячей, не холодной, именно той, которой стоит смывать.             Аккуратно наклонил ей голову над раковиной, придерживая за затылок.             Дыхание на жалкие несколько секунд спёрло — от того, с какой осторожностью он касался, с какой непривычной мягкостью поливал водой кожу головы, оттого, что это был тот же Эндрю, который минутами назад грозился оторвать ей руку — и теперь смывал блондирующую смесь, чтобы она не обожгла её.             К этим противоречиям Лидия давно уже привыкла — это был Эндрю. Всё тот же маленький Энди, её милый младший брат, которого она любит как родного.             И в этом крылась причина раздражения Эндрю к Лидии «Элизабет» Спир, та причина, по которой он готов перейти черту и показать, что он уже давно не ребёнок, грозясь сломать эти розовые линзы, направленные исключительно лишь на него.             — Подними голову.             Пена стекала по её шее, приятно щекоча. Он смыл всё до последней крупицы. Затем выжал волосы ладонью, пальцы скользнули чуть вниз, на мелочную секунду, но после отпрянул, как обожжённый. Лидия этого не заметила.             — Сушить будешь сама, — подтытожил Эндрю и снял перчатки, бросив их в мусор, засовывая руки в карманы штанов.             Лидия зависла, всё также сжимая края керамической раковины, а в зеркале увидела будто другого человека — влажные, тёплого пшеничного оттенка волосы, неравномерные, но удивительно мягкие на вид. Глаза рассеянные, свет отдавал бликами, играя на мутной глади.             Он ожидал восторга. Или разочарования. Или того и другого, после всех стадий принятий, конечно же.             Но она тихо выдохнула, почти шёпотом:             — Спасибо, Энди...             Он задержал взгляд на её отражении ровно на полсекунды.             Дольше — было бы слишком.             — Это не тот оттенок, — бросил он с каменным лицом. — И близко не мой.             — Но лучше. Намного лучше. Скажи же? — и вновь та самая улыбка, которую хочется стереть или запечатлеть навсегда.             Эндрю отвернулся, скрестив руки на груди, словно обороняясь.             — Дура.             — Сам такой.             Аммиак ещё висел в воздухе, но почему-то дышать стало легче.      

*****

Нынешнее время:

      И вот теперь, стоя посреди ванной в доме «Колумбии» среди людей, которые являлись его кровными родственниками, что порой и сами его боялись, он снова слышал в ушах раздражённый, потёртый голос Лидии:             — Ты сам что скажешь, Энди?             И понимал, что это единственное прошлое, от которого он не может сбежать, как бы не старался.