Тонущий в иле

      Ночь в доме стояла хрустальной, ударь молоточком — и разобьется, и тем не менее — отсутствовала привычная тяжесть, нет ощущения, что стены давят. Что в целом удивительно.             Холодный воздух чуть шевелил жалюзи со скрипом назойливой мухи, которую просто праздность убить, и белёсый свет фонарей просачивался внутрь тонкими прямыми полосами, искажая темноту. Никаких глубоких теней, никаких мокрых бликов — ровная, пустая тишина, в которой на секунду хотелось бы остаться.             Эндрю проснулся резко, словно от толчка изнутри. Это не было чем-то из ряда вон выходящего: обычная рутина, последствия изломленной психики, когда даже в тишине ночи порой ожидаешь подвох, которые чёртовы таблетки, прописанные судом, никак не ничтожали.             Обычно после таких неконтролируемых провалов сна следовала пустота меж прутьев костей грудной клетки — казалось, он даже не мог услышать собственное сердцебиение, его затянула бездна.             Ни одного намёка на то, что он и сейчас не между миром грёз и суровой реальности: слишком тускло, слишком остро, слишком мало для дыхания.             Миньярд старший позволил себе, как и всегда, ненадолго задержать взгляд на чём-то незатейливом в собственном обителе; сегодня это оказался потолок.             Ровный, без единой трещины, молочного белого цвета, который можно было увидеть благодаря полоске света из окна, заставляющая заострить на себе внимание.             И всё равно что-то было не так: внутри то нарастал озноб, то испарялся, наверняка обычный остаток кошмара с участием Дрейка.             «Это пройдёт», — твердил уверенно разум, продолжая. – «Дай заземлиться».             Говорят, через сон мозг прорабатывает остаточные негативные эмоции, давая разные пути событий. Но как бы Эндрю ни старался, даже во сне всё заканчивалось изнасилованием его маленькой версии, и он ничего не мог сделать.             Лишь терпеть, слабо барахтаясь угрём под тяжёлым весом чужого тела, и никто не слышал, никто не приходил.             Он медленно оторвался от кровати, выпрямляясь, машинально проведя грубой ладонью по лицу.             Кожа прохладная, под ней — лёгкая дрожь, след от того, что пол-лица всю ночь было придавлено в подушку. Спина занемела от того, что он опять заснул на ней, а вместе с ней и бок — видимо, менял позы.             Откинув одеяло ногами, Миньярд коротко вдохнул — ровно, без дрожи, но слишком внимательно, будто проверяя собственное дыхание.             Вроде жив, значит, точно просто кошмар.             Комната звучала глухо, словно бокал, по которому стукнули ложкой, и пошло дрожание. Не тревожно — просто кисло-мерзотный вкус, от которого хочется поморщиться.             От такого каждый маленький звук — холодильника внизу первого этажа, подъехавшей машины, поскрипывание пластика жалюзи — казался чужим.             Ноги без лишней резкости свесились вниз, холод ударил по ступням резче, чем должен.             Пальцы скорее рефлекторно дёрнулись, сжимая ткань постельного белья.             Снова недосып.             Снова организм, который забывает работать ровно. Интересно, ему удастся умереть от старости, а не из-за проблем со здоровьем?             Чёрт знает. Эндрю надеялся на второе — было бы весело увидеть собственное надгробье, если, конечно, его похоронят, а не просто сожгут с шинами его же автомобиля.             Парень потянулся за худи, набросил его, не утруждая себя поиском носков.             Шагнул к двери — ладонь уже накрыла ручку и остановилась.      

Где-то в коридоре послышались шаги.

      Не громкие. Не ускользающие. Но и не рассеянные, как после сна. Твёрдые. Равномерные. Тяжелее, чем у большинства, что говорили либо о высоком росте, либо о немалом весе. А может и то, и другое.             С ритмом, который слишком чётко отмеряет, подобно секундомеру, секунды дистанции, будто кто-то идёт не в темноте, а по разлинованному полу.             Звук легко ускользнул бы, если бы голова Эндрю не была так настроена ловить детали. Если бы его тело не знало этот ритм на уровне мышечной памяти.             Первая мысль пришла не словами, а ударом под рёбра — резким, холодным. Было ли это его сердце или комок злости — не было времени задаться вопросом.             Пальцы на дверной ручке сами собой сжались, намного сильнее, словно ожидая, что придётся тянуть дверь на себя, если направляющий к его комнате потянет её в свою сторону.             Мир в мгновение ока стал плоским, как в те секунды перед тем, как ты поймёшь, кто именно идёт к тебе в комнату.             Шаг. Ещё. За ним ещё один — короткие, не размышистые, а значит уж точно не спешат и тем более не крадутся.             Идут так, будто уверены, что их никто не остановит.             Воздух потерял всю влажность, делая его неприемлемо горьким для организма.             Эндрю заставил себя выдохнуть.             Родной и одновременно чужой страх из прошлого дернулся под кожей, захотелось сожрать собственный скальп ногтями.             Шаги за дверью показались тошнотворно знакомыми — отрицать это было невозможно: он знал их слишком хорошо. Чуть тяжелее, чем нужно. Чуть медленнее, будто зверь наступающий на хвост кролика.             И прежде чем логика успела вернуть его обратно, мозг уже достроил картинку, чтобы дать красный сигнал: он Дома. Длинный узкий коридор, половицы под ногами, тень, пересекающая свет снизу.      

Нога двигается.

Пятка — носок.

Пятка — носок.

Как тогда. Как Он.

      Шаги приближались.             Секунда.             Вторая.

*****

Флешбек:

      Шаг за дверью ударил, заставив сердце подступить к горлу и подобно американским горкам опуститься прямо в желудок — не буквально, конечно, но такой страх мог вызвать лишь один человек.             Эндрю даже не заметил, как дыхание сорвалось, будто кто-то навалился сверху и прикрыл лапищем уста, чтобы точно не кричал.             А тело вдруг забыло, что нужно кричать, звать Лидию, Кэсс, да кого угодно. Кусать, царапать, бить — да что угодно. Только не сейчас. Молча глотать слёзы, закусывая внутреннюю сторону щеки до алого потока железа.             Спина дернулась, упираясь в жёсткий матрас при первом движении бёдер садиста.             Пальцы ног автоматически сжались — так же, как маленькие ступни, когда он пытался не издать ни звука.             В голове: Терпи, терпи, терпи — это закончится. Ради Лидии. Ради собственного благополучия.             Грудная клетка сжалась так резко, что он едва не начал хватать воздух ртом.             Темнота в комнате была не мягкая, а жирная. Осязаемая.             Та, в которой даже игрушки выглядели монстрами что пристально наблюдают.             Шаги шли по коридору.             Те самые. Не ошибёшься.      

Пятка — носок.

Пауза.

Пятка — носок.

      Слишком размеренно, слишком уверенно, слишком предсказуемо. Так ходят те, кому никто и никогда не говорит «нет», кто просто не знает этого слова.             И Эндрю понимает: он загнан. Человек по ту сторону двери достаточно близко, чтобы заставить его паниковать одним словом, и осознавать, что слова его вновь не будут услышаны:             — Нет-нет… Пожалуйста, не надо, мне больно, мерзко… Остановись, прошу. Пожалуйста, Дрейк. Или лучше убей! Пожалуйста, только прекрати!             Наивно — это никогда не помогало. Ни первый раз, ни второй, ни третий, ни четвёртый. И так будет продолжаться, пока он в этой клетке, пока его не доведут до края, либо пока он сам не убьёт.             Коридор вытягивается, стены становятся узкими, липкими от жары. Лампочка под потолком мигает.             И дверь — та проклятая дверь — начинает медленно поддаваться вперёд, как будто воздух сам её толкает.             Чужое дыхание обжигает шею, заставляя нервно дернуться, но осознание слишком быстро обжигает кожу: это просто сон. Просто чёртов кошмар.             Сон повторяющейся пытки вот уже сколько лет… Лет пять, да? Но кажется вечным адом.             Ад, на который он согласился из-за страха за чужую жизнь, что позволяет стерпеть и ради его спокойного сна.             Рука, что до этого была готова ударить, коснулась с невесомостью крашенной макушки и провела вниз к лопаткам, желая вцепиться намного сильнее.             Эндрю и сам до конца не понимал, как надоедливая девчонка успела залезть не только в зону комфорта, но и в его кровать (ни в коем случае не в пошлом смысле!).             Было это год назад, а может и три — не помнил. Но тогда лицо Лидии имело детскую пухлость, а очи были слишком преданными.             Юноша отчётливо помнил тепло лампы в комнате, тень в дверном проёме, маленькую фигуру в огромной пижаме, прижимающую к груди подушку.             — Ты опять не спишь? — сказала Лидия когда-то, и даже шёпот её был искрил упрямостью.             — Не твоё дело.             — Ну всё, я остаюсь. И не спорь, — и шагнула внутрь, будто иметь дело со страхами человека — это часть её ночного распорядка.             — Убирайся. Ты мне не нужна, а в кровать я тебя тем более не пущу, ещё вшей мне подкинешь, — грубо отрезал он, подтягивая одеяло, укрываясь им почти с головой, ожидая услышать разочарованный вздох или шпильку в ответ.             Кровать прогнулась с краю, ближе к его лицу, внутри всё сжалось. Он собирался высказать что-то грубое, но встретил лишь ладонь Лидии, которая просто сложила руки на краю его маленькой кровати и уложила голову, казалось, задремала.             И баритон наполненной нежностью, что тело заплясали весёлую лезгинку мурашки:             — Я не хочу тебе досаждать. Просто когда мне плохо спалось, папа или мама всегда со мной ложились, и пока не усну — оставались… — пауза, неловкая, черезмерная откровенность смутила. Несмело оторвала лицо от рук, чтобы встретиться с глазами карими и прочистив горло: — Я не буду с тобой спать, просто убежусь, что с тобой всё в порядке, и уйду. Если хочешь — можешь взять меня за руку…             — Ты невыносима, — уткнувшись в подушку, промычал восьмилетний Эндрю и всё же протянул руку, сцепляя их руки в замок.             Данная забота о сохранении сна продолжилась: на третью ночь он впустил Лидию в кровать.             Сейчас ему четырнадцать, а Лидии шестнадцать. Хоть и намного реже, эти обряды повторялись, но всё так же были тёплыми и родными, словно плед, пропитанный запахом цитруса в разгар злой зимы.             Многое изменилось: например, девушка покрасила волосы, сменив каштановый цвет на блонд, что-то сродни цвету мальчишки, но всё же намного темнее.             Сколько же тогда было негодования со стороны Кэсс! Эндрю даже было по-своему жалко приёмную мать, совсем позабыв, что именно он и был в роли парикмахера для юной барышни, помогая с покраской негодуя в своей манере зачем ей это. Правда не Кэсс, не Эндрю, так и не удостоились внятного ответа, зачем ей это. Краски было потрачено с лихвой, но до желаемого блонда всё равно не дошло — слишком они похожи были бы, аж желудок сворачивался.             Сейчас же безбашенная старается устроиться удобнее на и без того маленькой кровати — неудобно, выросли, но привычка осталась.             Эндрю почему-то позволяет. Знает же, что уже всё по-другому. По крайней мере — для него.             Сначала — просто движение, тень через полусон.             Потом — её ладонь, тёплая, живая, касается плеча, скользит к лопатке, будто проверяет, на месте ли он даже под покровительством Морфея.             Кожа под майкой будто вспыхивает, мозг срабатывает быстрее сердца — ударить, оттолкнуть, защититься.             Но он видит — это Она. Его Лидия. Его Лид. (Как бы мерзко ни звучало с его стороны.)             Кошмар рассеивается, оставляя его одного с её сопением.             Её волосы щекочут подбородок, пальцы беззлобно цепляются за край его майки, словно он не более чем подушка.             Она дышит ровно. Спит. Доверяет.             И этим раздражает — её доброта всегда пахнет ловушкой.             В последние дни мысли бродят, как чёрные кошки, — не туда.             Физиология тащит на дно, и он ненавидит себя за то, что тело дрожит от касаний, а не от страха.             Тепло, которое он ненавидит.             Тепло, за которое презирает себя.             Потому что оно шепчет: останься, прижми, заройся в её волосы — целуй, чтобы выжить из себя эту до скрипа зубов раздражающую доброту.             Но за шёпотом всегда идёт другая мысль, тише, страшнее:      

Если останешься — однажды сделаешь ей больно. Как Он.

      Эндрю лежит, не двигаясь. Смотрит в темноту, как будто та способна проглотить его мысли.             Он знает — это зависимость.             И знает — именно она убьёт в нём то, что от человека ещё осталось.             Уж лучше выброситься в окно, только не ясно кого: его или ненавистную, но так нужную язву по имени Лидия.              Он тогда понял, что выхода нет — в тот самый вечер, когда Дрейк впервые сказал это почти будничным тоном.             Лидия смеялась на кухне из-за шутки матери — обычный смех, громкий, искренний, от чего у неё всегда немного заламывались крылья носа. Она была ещё маленькой — слишком маленькой для этих разговоров. Слишком светлой.             А Дрейк стоял, привалившись плечом к дверному косяку, наблюдая за ней с тем ленивым выражением лица, которое Эндрю уже научился бояться. Уголки губ у него едва дрогнули — почти улыбка, почти.                   И только когда Лидия убежала на время из кухни, забрав свой глупый стакан с молоком, а Кэсс на время отвлеклась на посуду, Дрейк наклонился ближе, так что Эндрю почувствовал едва уловимый запах табака и чего-то сладкого, липкого — всегда липкого — в его дыхании.             — Странно, — протянул он тихо, будто делился чем-то сокроветным. — Она прямо на глазах меняется. Ещё год-два… девочки ведь быстро расцветают, неправда ли, Эй-Джей?             Он сказал это ровно, без намёка на вожделение — будто обсуждал погоду. И именно это сделало слова хуже.             Эндрю помнит, как у него сжались пальцы. Как желудок провалился вниз, а по позвоночнику прошёл холод такой силы, что он чуть не затрясся.             А Дрейк заметил реакцию — конечно заметил — и усмехнулся. Медленно, выверено.             После этих слов пошли касания, адресованные лишь одному зрителю: Эндрю.             Совсем незаметные, которые порой сама Лидия не замечала, как лёгкое дуновение ветра, а если и замечала — реагировала слишком резко, детское лицо искажало злость, а руки пробирал тремор.             Обычно все возможные взрывы осаждала Кэсс, но отпуск подошёл концу, и Дрейк вновь стал всё чаще появляться дома.             Лидия старалась, правда, защитить Эндрю. Наверное, она единственный человек, что столь продолжительное время был на его стороне.             Но она ребёнок. Такой же, не всесильная и не всемогущая.             — Ты же хочешь, чтобы она осталась чистой, да?             Пауза.             — Тогда будь хорошим мальчиком. И не ломай мне нервы. Тебе же нравится – это спокойствие в нашем доме?             Вот так всё и началось.             Не с удара. Не с угрозы.             С одной обыденной фразы, произнесённой так, будто он обсуждает росток на подоконнике.             Слова прилипли к мозгу хуже грязи под ногтями.             И Эндрю понял: он справится. Он выдержит. Он сломает себя пополам — лишь бы Лидию он не тронул.             Не молчать? А что если бы он сказал? Кто бы пострадал больше всего — девушка, что уступает в силах парню выше её на две головы, но в габаритах до сих пор, или моральный урод, которому безразлично, кого ломать?             Это не его дело было с самого начала. Он не благотворительный фонд по спасению людей, которые сами напрашиваются на удары с детства. И тем не менее выбрал себя жертвенным агнцем, а стены этого дома казались всё плотнее, всё давлее, принося новые и новые проблемы.             — Ненавижу тебя, — шевелясь сухо, но слишком громко для ночной тишины, произнёс он, позволив себе эту вольность.             Но воприки брошенному признанинию приобнимает Лидию за плечи, он вновь отключился.      

*****

Нынешнее время:

      Дверь распахнулась слишком быстро, настолько резко, что воздух хлопнул, а глухой звук удара впечатался в тишину ночи.             — А...             Кевин даже договорить не успел — дверное полотно врезалось ему прямо в скулу.             Глухо. Тяжело. Так, что у любого другого выступили бы искры перед глазами, а они наверняка выступили.             Сын-экси отшатнулся на шаг, хватая воздух так, будто ему только что выбили мозги наружу.             А на пороге, абсолютно невозмутимо, стоял Эндрю.             Худи наполовину съехало с плеча, глаза ещё чуть затуманены сном — но выражение лика по классике жанра не выражало никакой эмоции.             Ни удивления, ни вины за содеянное, лишь какое-то осознание минутное, а после огонёк раздражения.             Не моргнул, не извинился, лишь нахмурил брови уставившись на Кевина как на жука глядя снизу вверх.             – …Ты долбанутый? — сквозь зубы процедил Кевин, ладонью нащупывая повреждённую скулу, чувствуя как пульсирует болью та, а ведь прям по левой.             — Почему ты шатаешься по коридору в час ночи. – Ни вопроса, ни сочувствия.             Просто констатация факта, поданная тоном: ты мешаешь окружающей реальности существовать.              — Я… — Кевин вдохнул, пытаясь совладать с болью и подступающей желчью которую выпускать на блондина уж точно не стоит. — Пошёл за водой.             — И решил топать так, будто идёшь убивать кого-то?             Этот вопрос прозвучал ровно. Надменно.             Но с той хищной сухостью, которой даже бы Рико позавидовал.             Прежде чем как что-нибудь ответить, встал, провел ещё раз по больному месту что постепенно стало кажется плавиться:             — Я тихо шёл, — возразил Кевин сведя брови, но уже осторожно отступал дальше от двери — мало ли, она у Эндрю сама по себе двинется. — Ты ведёшь себя, как…             — Как человек, которому мешают спать, — холодно заключил Эндрю.             Секундная пауза.             Кевин бросил взгляд в сторону лестницы, явно раздумывая, стоит ли идти дальше на кухню и рисковать получить дверью снова.             — Ты псих, — пробурчал он, но так тихо, чтобы тот не воспринял это как декларацию войны.             — Иди спать. — Эндрю, не меняя выражения лица, указал подбородком в сторону его комнаты.             Жест, которому будь он словом, звучал бы: нахрен отсюда.             — Мне нужна вода.             — Спать. – Одно слово. Плоское, как земля по некоторым поверьям. Тон, который не оставляет вариантов.             Кевин воззрился на него, как на безумца, который не понимает базовые потребности человеческого организма.             — Ты не можешь приказывать мне…             — Уже сделал. Вали.             И он просто закрыл дверь.             Перед самым носом Кевина.             Так же резко как и её открыл.