Тонущий в иле

      Эндрю «Джозеф» Доу родился 19 февраля 1960 года.             Иногда он позволял себе задаваться вопросом — действительно ли всё было предопределено ещё тогда, когда его первый крик со смелым вздохом сотряс стены родильного зала.             Просто кто-то сверху в тот самый момент лениво ткнул пальцем в календарь и сказал:             — Ладно, вот этого — в феврале. Дальше пусть сам разбирается. Но чтоб побольше было грязи.             Забавно выходит. Судьба. Предопределённость.             Красивые слова, придуманные неудачниками, что боятся признать ответственность за собственные поступки и слова.             Вместо того чтобы решать некоторые стечения обстоятельств, что в большинстве своём являются корнем проблем, молятся и плачутся: почему им такой крест выпал.             Бессмыслица. Человек не раб своей судьбы. А разве он не вершитель?             Утро для именинника выдалось слишком нелёгким, и так некудышное настроение упало в самое пекло ада, заставляя желать, чтобы по щелчку пальцев наступало завтра.             Погода будто разделяла его настроение — и пошёл дождь. За окном пахло плесенью и мокрым асфальтом, сереющим от колёс школьных автобусов. В классе жгло белым светом ламп, доска блестела, как будто её вылизали наждачкой, а одноклассники шумели слишком близко, слишком громко — жужжали подобно вечному механизму, лишь слегка перекрывая вонь мыслей Спира младшего.             Эндрю сидел в первом ряду, за третьей от учительского стола партой у окна, подперев щёку рукой и иногда позволяя себе роскошь покачиваться на хилом стуле. Дневной свет был тусклый, размытый, будто кто-то за стеклом держал огромную ладонь, пытаясь задушить утро прямо в зародыше. Лампы жужжали поверх — сердито и назойливо.             На столе лежал так и не раскрытый учебник по немецкому.       На твёрдой обложке — аккуратно выведенное слово Deutsch, поверх него — его безинтересие.       Лампы жужжали поверх — назойливо и монотонно, будто в такт неспешным объяснениям педагога, что хромал на обе ноги в немецком.             Совсем ещё юный, только недавно устроившийся в их школу и то и дело нервно прикасающийся к толстой оправе очков, — совсем ещё не знавший, как себя вести с детьми на практике.             Сосед по парте жевал ручку, другие чуть громче обычного перешёптывались, хихикали, изредка по кабинету летали клочки с посланиями, мел скрипел по доске слишком резво, в коридоре — редкий цокот каблуков.             Всё это — какофония мелких раздражителей, что слишком сильно ощущается то ли из-за недосыпа, то ли из-за настроения.             И всё равно — не такие раздражающие, как предстоящее «семейное» празднование вечером.             Блондин даже не заметил, что начал постукивать пальцами по столу — ровно так, как делает перед тем, как сорваться.       Стук. Стук. Стук. Двухсекундная пауза. Вновь незатейливая махинация ритма повторяется.      

Тошно от всего и всех.

      От воздуха, который будто вязнет на языке.             От людей, которые заполняют пространство своим бессмысленным существованием.             От того, что сегодня — именно сегодня — он обязан выносить всё это.             От осознания, что вечером его ждут одни и те же реакции на собственного монстра.             Он не коснётся. Нет-нет. Когда дома Кэсс — он так не делает. Скорее всего, только утром, когда Кэсс уедет в церковь перед работой. Лидию же Эндрю самолично пошлёт.             А после — и ненавистные, мерзкие касания, от которых некуда деться. А ведь Иисус излагал:      

«...Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мною...».

Это ли крест, Эндрю?

      Порой он позволял проскользнуть гнусавой мысли: не будь девчонки Лидии — «Элизабет» Спир — всё было бы куда проще.             Но тут же поджимал губы и отводил взор, когда глаза непроизвольно искали его персональную занозу, — и тут арматура осознания била куда-то под ноги, сбивая его и разевая пасть в оскале.       «Возможно, и было бы по-другому», — рассуждал юноша. — «Но вряд ли этот мир мне был понятен».       Он снова посмотрел на своё имя на тетрадке.      

Эндрю. Джозеф. Спир.

      Фамилия, которая вроде бы есть, а вроде бы и нет. Бумажная. Временная. Чужая.             «Спир» — приклеилось совсем криво, будто наклеенная в попыхах. Сначала хотелось содрать, как ценник с новой вещи. Потом привык. Потом стало всё равно. Слова всё равно не делают из людей семью, а факт наличия даже общей крови — этого вряд ли изменил.             Провёл небольшим пальцем по переплёту книги, специально чуть сильнее впечатывая подушечку пальцев в название. Кожа неприятно стала жечь — блондин даже не придал этому значения.             В немецком именинник уже давно разобрался — в первые же недели, назло всем этим «умникам», которые пытались потянуть его в репетиторы и кружки. А ведь они, скорее всего, обременяли, и тем не менее он согласился, просиживая штаны и часто отсыпаясь на задних партах.             Как бы его ни дёрнули, ни осадили за столь разгельдяйское поведение, стоило ему лишь открывать уста — и слова сами собой легко складывались в незатейливые предложения, механично. Грамматика понятна. Логика жёсткая — как он любит.             Только вот немецкий не помогал решить насущную проблему, а острый ум не подкидывал вариантов спасения. Будто по скрипту шли ущербные вопрошания, на которые даже он сам не может ответить. Что уж говорить про других:             Как пережить день рождения, которого он не хочет?             Как унять жар под кожей, когда думаешь о вечере?             Когда точно знаешь — Дрейк приедет.      Своими «радостными» объятиями.       Своей мерзкой, напускной братской теплотой.      И этим взглядом.             Тем самым, от которого хочется содрать кожу, либо — в лучшем случае — выколать ему глаза. Последнее было бы предпочтительнее. Самый лучший подарок.             Язык прищёлкнул глухо — так, чтобы унять резкую, затянувшуюся удавку и вытащить голову из петли воображаемой.      

      Что сказать... С днём рождения, Эндрю.

      Смешно.             Мальчишка бы многое отдал, чтобы остаться сегодня в одиночестве. Чтобы раствориться в тишине, став единым целым с воздухом, который есть — но его не поймать.             А лучше — и вовсе не существовать к вечеру. И те ближайшие дни, из которых Дрейк не свалит из дома.             Рука машинально потянулась к затылку; пальцы стали грубее разминать, ничуть не жалея, копируя почти хватку, когда Иуда сжимает его, подталкивая глубже свой член.             Он тут же отдёрнулся от этих мыслей.      

      Мерзость. Может, попробовать откусить его один раз?      

      Злость липла к рёбрам.             Холодная, осторожная, но живая.             Если бы кто-то сейчас спросил, что он чувствует — он бы только усмехнулся. Потому что это не чувство. Это — состояние. Постоянное, вязкое, от которого нет лекарства.             В голосе учителя наконец мелькнуло что-то отчаянное — будто он сам просил класс о милосердии.             Но Эндрю слышал только звуки.             Слова рассыпались перед ним, как мелкая пыль.             Внутри — всё то же сухое:      

Плевать.

      Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. За окном хлынул дождь, серыми потоками размазав двор. Чьи-то шаги прокатились эхом вдоль стены, будто весь мир решил выдохнуть одновременно.      

ТР-Р-Р-Р-Р-Р-Р-РИНННГ!

      И в ту же секунду — звякнул звонок. Резкий. Звенящий. Кусающий за уши.             Эндрю распрямился — медленно.             Как зверь, который до последнего сидел в тени, но решился выйти — не потому, что хочет, а потому, что вынужден.             Класс взорвался движением: стулья заскрипели, кто-то слишком громко засмеялся, кто-то кинул бумажку другу.             Поток тел ринулся к дверям.             Эндрю медленно сложил учебник, закрыл тетрадь — не торопясь.             Ни для кого он не спешил.             Он выпрямился, стул задвинул, перекинул тяжёлый рюкзак, поправил рукава — и только после сдвинулся с места, пропуская вперёд поток людей. Скорее машинально — не желая быть зажатым среди этого гормонального, потного взрыва.             Школа пахла сыростью, несмотря на утеплённые стены; мокрой одеждой и слишком дешёвым кофе.             Ступени лестницы были неровными, скользкими — шаг был уверенным, не боясь поскользнуться. Последние две ступеньки он миновал широким шагом и уже завернул, чтобы проследовать в кабинет литературы, как в спину совсем близко, вдогонку, крикнули:             — Энди! Подожди!             Он не остановился, хотя прекрасно знал, кто это. Не из негативной причины — скорее желание подпортить настроение девушке, что, несмотря на то что опережала приёмного брата в росте, всё равно не поспевала за ним.             Просто из вредности. А ещё потому, что мальчишка любил, как маска простодушной доброты и лояльности меняется острым раздражением.             Но тот не успел сбежать: Лидия врезалась ему в спину, заставляя пошатнуться на Божьем слове, но не свалившись вместе. Руки шумной катастрофы — что не отличалась особыми хромосомами, порой — сомкнулись на его плечах. Руки же парня автоматически сомкнулись возле острых локтей чужих, чтобы чуть оттолкнуть. А после — ему в ухо проорали:             — Что, думал, не догоню!? А вот хер тебе, дорогой! — Лидия тяжело выдохнула ему в ухо — горячо, почти обжигающе, как будто собиралась выжечь этим дыханием все его мрачные мысли.             По телу пробежались мурашки, и он сбросил бесцеремонно её руки с себя, демонстративно стряхнул невидимую пыль. Лидия проигнорировала это, продолжая сиять широкой улыбкой.             Эндрю вскинул подбородок — недовольный, почти шипящий, как гремучая змея, что собиралась броситься на свою жертву.             На секунду он выглядел так, будто бы его поймали за чем-то постыдным: не за желанием сбежать от этого мира — нет, за желанием сбежать от неё.             Но Лидия не дала ему времени на выверты.             Она, как всегда, — резко, прямолинейно, наполовину святая, наполовину бесом одержимая:             — Мы идём прогуливать, — констатировала она. От такой уверенности брови мальчишки свелись, глаз дёрнулся, пока недовольный поток учеников обходил их стороной. Хотя на них Эндрю едва ли сосредоточивал внимание. — Что ты на меня так уставился? Тебе исполняется пятнадцать, — подавшись чуть вперёд, прикрывая ладонью уста, поделилась тайной. — Что ты не обязан торчать сегодня целый день в школе, когда тебе исполняется пятнадцать. — После той же рукой, что скрывала часть лица, она положила её на грудь и, для большей убедительности, стукнула себя пару раз по груди, продолжая пламенную речь: — И я — как старшая, мудрейшая и вообще святая женщина — обязана вытащить тебя на воздух.             — А что Кэсс? Ей же обязательно сообщат, что нас не было на уроках, — и, несмотря на вопрос, он двинулся вперёд к выходу, игнорируя старшую, которая готова была прямо по коридору закружить его в весёлом плясе.             — А что мама? — хлопнув невинно ресницами, вторила та, сцепив руки в замок и выравниваясь с ним в шаг. — Она же нас и отпустила.             — Мы точно об одном человеке говорим?             — Вполне себе, — улыбнулась та. И, выставив указательный палец вперёд, качнула перед его лицом с видом вундеркинда. — Я просто скопировала её почерк и подпись... Между прочим, начала готовиться за две недели. Мы уходим по причине семейных дел. Жду оваций и почитания от тебя, о жалкий смертный, Энди.             — Иди к чёрту, — без злости заявил он. И всё равно — девчонка надулась, как иглобрюх. — Лучше скажи, куда мы?             Обида тут же отступила, и та, пожав плечами, бросила:             — Кто знает.             Да, день обещает быть длинным — но не таким уж мрачным.      

*****

      Улица перед школой была серой, влажной, пахла мокрым асфальтом и тоскливой ноябрьской дрянью — той, что забивается под кожу хуже холода.             Но стоило им свернуть за угол, пройти мимо старого торгового центра — как воздух сменился: стал сладким, густым, тёплым.             На площади развернулась ярмарка — как будто сама выросла за ночь. Пёстрые палатки, огоньки, развешанные в хаотичной щетине гирлянд, запах карамели и горячего теста. Музыка — дёрганая, местами фальшивая — всё равно тянула за рукав.             Лидия остановилась первой, вскинув голову, словно сорока, увидевшая блеск.             — Ооо, да, — выдохнула она. — Всё. Мы остаёмся.             Эндрю сунул руки в карманы, будто его сюда притащили силой. Хотя никто его не тянул — он шёл сам, ровно, молча. И только чуть прищуренные глаза выдавали: здесь… приятно. Слишком приятно. Неожиданно.             — Хочешь сахарную вату? — спросила Лидия, уже делая шаг в сторону киоска.             — Нет.             — Значит, хочешь.             — Я сказал...             — Ага, ага, — отмахнулась она, как будто он просто пёс, который тявкнул не в тему. — Бери, пока дают, Энди.             Через минуту в её руках уже был огромный розовый облачный ком, который по умолчанию принадлежал обоим, несмотря на его протесты.             Она протянула его Эндрю с самым невинным видом:             — Держи. Я сегодня буду щедра и, так уж быть, всё — за мой счёт, именинник. Главное — не хмурь бровей.             Он промолчал. Пристально осмотрел липкую, не вызывающую доверия розовую массу — будто это было оружие массового поражения.             — Я не буду. У меня зубы тут же все выпадут от этой химозы.             — Но вкусно же.             — Я не хочу.             — Отлично, — Лидия спокойно отломила кусок и сунула ему в рот, прежде чем он успел увернуться.             Он замер, приоткрыв глаза — то ли от удивления её закалившей своевольности, то ли от ярости, что он ведь спустил это ей с рук.             Лидия лишь хихикнула, и, не обделив себя сладостью, довольно замурлыкала:             — Можешь меня позже убить. А сейчас — жуй.             Скрипя зубами, тот всё же повиновался, притупляя желание дать по лбу старшей, решив отомстить чуть позже.             Долго ждать не пришлось. Пройдя немного, рассматривая яркие краски бродячей ярмарки, старшая во второй раз не удержалась — опрометчиво поднесла пальцы с кусочком сахарной ваты к губам младшего. Эндрю почти невинно приподнял голову и слегка разомкнул уста, словно собираясь просто попробовать сладость. Лидия просияла; глаза вспыхнули, как рождественская мишура, — не подозревая, что её жест уже поставил её в неудобное положение.             — Ну вот, видишь… — она не успела договорить: пискнула, когда чужие зубы сомкнулись на кончиках её пальцев. Рука отдёрнулась мгновенно, прижавшись к груди, а оторопевшие глаза уставились на Эндрю, который по-прежнему смотрел так, будто не сделал ничего особенного.             — Ты!             Она резко прижала пальцы к груди и, тараща глаза, протараторила на одном вдохе:             — Эндрю «Джозеф» Спир! Это было варварство!             Тот нахмурил брови, как будто не понимает, что сделал что-то особенное, а после, забрав сахарную вату из рук старшей, бросил:             — Не суй в рот то, чего там быть не должно.             — Я просто пыталась накормить тебя сахарной ватой, несчастный ты зверёныш!             — Я тебя этого не просил.             Она выдохнула так громко, что даже продавец кукурузы повернулся. Потом — медленно, очень театрально — прижала укушенные пальцы к губам, разглядывая следы чужих зубов.             — Ай… больно…             Театральность так и блистала — вот-вот и заплачет, явно ожидая извинений. Но Эндрю лишь поднял бровь:                   — Мы идём?             — Гад ты, — образ несчастной жертвы рухнул, обида сошла на нет.             — Какой есть.             Они пошли дальше.             Толпа звенела смехом, детские голоса визжали у карусели, рябые пятна ярких курток мелькали вокруг. Лидия хватала Эндрю за рукав, тянула туда, сюда, снова куда-то.             — Пойдём на колёсо обозрения!             — Нет.             — Оно маленькое, мы не умрём.             — Я не...             — Мы же не умрём, Эндрю. Или ты боишься высоты?             Он посмотрел на неё так, что любой другой человек рассыпался бы на атомы.             — Я ничего не боюсь.             — Вот и отлично! Тогда покатаемся.             Блондин хотел сказать «иди сама», но Лидия уже схватила его за руку и тащила в очередь, уже зная, что на самом деле он согласится.             И он правда пошёл. Абсолютно без сопротивления. Как будто так и должно быть.             Очередь была короткой. Карусель — действительно невысокой: старенькая, с облезлыми кабинками, но сияющая лампочками, будто новогодняя игрушка.             Когда дверь кабинки закрылась, Лидия скрестила ноги, облокотившись на прохладный металл, и улыбнулась такой широкой, довольной ухмылкой, что хотелось сбросить её вниз. Конечно, всмятку не разобьётся, но от переломов не отделается.             — Даже не вздумай, — предупредила она, будто читая мысли.             Карусель дёрнулась — поднялась неспешно вверх.             Площадь под ними стала меньше, шум — мягче. Запах карамели и горячего шоколада поднимался, смешиваясь с сыростью осени.             Эндрю смотрел вниз — не потому, что боялся, а потому что сверху всё выглядело в тысячу раз проще. Таким ничтожным. Будто мир стал меньше, чтобы в нём можно было дышать.             Крашеная ткнула его локтем:             — Эй. Ты улыбаешься.       Может, всё же сбросить её?             Именинник даже не повернул головы, отозвавшись всё так же глядя вниз.             — Нет.             — Улыбаешься. Вот так обычно делают коты, когда видят солнце. Или щенок — своего хозяина. Или...             — Поздравляю, ты — ослепшая.             — А ты — неблагодарный.             Кабинка качнулась. Лидия чуть не свалилась на него, но ухватилась за перекладину и решила не отпускать — мало ли.             — Осторожнее, — бросил он.             — Что, переживаешь?             — Я не хочу, чтобы ты выбила себе пару зубов и сломала нос. Потом ещё слушать твой вой? Ну уж нет, спасибо.             — О да, обожаю твой способ выражать заботу. Идиотский, но милый.             Эндрю хотел что-то ответить, но карусель остановилась и кабина медленно пошла вниз.             Когда они вышли, Лидия потянула его к следующей палатке.             — Смотри, брелоки ручной работы!             — Бесполезная хрень.             — Значит, возьмём два. Будут парные.             Брелоки были ничем непримечательные — дешёвка из акрила, чей принт, скорее всего, скоро сотрётся.             На одном — пылающее белоснежное солнце; языки пламени тянулись по всему пластику.             На другом — затмение, которое не сразу можно было распознать.             Девушка предложила имениннику выбрать, но, не получив ответа, натужно выдохнула носом и вручила брелок с затмением — не надеясь на особую реакцию. Всё же объяснила, тепло:             — Чтобы ты не забывал, что у тебя есть семья, которая постоянно хочет тебя задушить. — Мягче добавила: — И которая тебя любит, каким бы засранцем ты ни был.             Взаимности она не требовала — просто бросила, как само собой разумеющееся — и, завидев киоск с попкорном, помчалась. Эндрю не сразу пошёл следом: что-то меж рёбер сжалось, готовое провалиться в желудок. Щёки тронул лёгкий жар, будто от факела.             «Семья, да?» — эхом отразилось в мыслях.             Он проводил взглядом «сестру», смело пробивавшейся сквозь толпу, и только после двинулся, засовывая брелок в карман.            

«Мне роли твоей семьи вполне достаточно».

      Они ещё долго ходили между палатками, где: продавали пряники, расписанные криво, но с душой; выступал парень с гитарой, фальшивя на высоких нотах; кто-то запускал мыльные пузыри; пахло жареным маслом и влажной стружкой; холод подбирался к пальцам — но огоньки делали вид, что его нет.             Лидия говорила обо всём, кроме того, что их ждёт вечером. Эндрю слушал — молча. Но уже не с видом мученика, вынужденного терпеть надоеду.             Толпа шумела, музыка переливалась, мир был дёрганым, живым и нормальным. Это и вправду заставляло забыть почти обо всех ужасах — но заставляло сосредоточиться на Лидии Спир. Девчонке, которую порой хочется придушить… правда, рука всё не поднимается. И просто признать: иногда эта девчонка даже в самые худшие дни может принести краски, сглаживая декаданс.      

*****

      Они вышли на остров почти в сумерках: солнце уже пряталось за крышами города, оставляя на воде длинные полосы медного света. Воздух стал прохладнее, свежий — пахнущий мокрой древесиной и листвой. Лидия вдохнула глубоко, будто этот воздух был вкуснее любого другого, и ускорила шаг по деревянным доскам мостков.             Эндрю шёл позади неё на полшага — спокойный, тихий, почти в состоянии дремоты после долгой прогулки. В его движениях было то редкое расслабление, которое бывало только рядом с Лидией. И наверняка Кэсс их потеряла… а возможно, Лидия заранее придумала какое-то объяснение, чтобы мать отпустила их со спокойной душой.             Когда они оказались на небольшой площадке у воды, Лидия внезапно остановилась — так резко, что Эндрю чуть не налетел на неё.             — Чего встала? — пробурчал он.             Но она уже разворачивалась к нему, прижимая к груди небольшой пакет, который на полпути к озеру достала из рюкзака. Разумеется — он замечал. Но не спрашивал. Он никогда не спрашивал первым.             Спир широко улыбнулась — слишком хитро, чтобы это был просто подарок.             — Так. Закрой глаза.             — Нет.             — Закрой. Иначе я тебе их сама закрою.             Он взвёл глаза к темнеющему небу, на секунду прикрыл. Только на секунду — и тут же открыл: Лидии доверять с закрытыми глазами было глупо.             Девчонка недовольно щёлкнула языком:             – Ладно, тогда держи.             И сунула ему в руки коробку — почти толкнула к груди, не дав ухватить как следует. Он уставился на неё, крепче удерживая.             — Что…             — Смотри, птичка!             Прежде чем он успел сфокусировать взгляд, Лидия уже шагнула вперёд, подалась ближе и чмокнула его в щёку — быстро, едва коснувшись, но так, что он дёрнулся, будто его ударило током.             Камера щёлкнула. Она заранее включила её и вытащила из коробки.             Автовспышка на миг осветила их лица.             Эндрю оторопел, вытаращив глазёнки на старшую, пока та, довольная как сытый удав, продолжила, отстраняясь и вручая сам подарок:             — Я по спрашивала у знакомых, как ей пользоваться, — сказала она, будто ничего особенного не произошло. — Там всё просто, но если вдруг не разберёшься — можешь спрашивать у меня.             Он посмотрел на камеру.             Потом на неё.       Потом снова на камеру.       И ещё раз на неё.       Внутри что-то тихо, медленно, но ощутимо потеплело — как от горячего чая, который держишь в ладонях слишком долго.             — Лид... — начал он, но слов не нашлось.             Она, в который раз за день, не дала ему думать.             — С днём рождения, дурень.             Сказано мягче, чем когда-либо раньше. И звучало не как издёвка — как единственный язык, на котором она умела говорить о тепле.             Пальцы сильнее положенного сжались.             Грудь будто наполнила тяжесть — не неприятная, а та, что приходит, когда тебя впервые в жизни кто-то выбрал. Странно. Это чувство всегда было с Лидией: в такие моменты он прекрасно осознавал, что эта странная юница всегда будет на его стороне.      

Это ли есть любовь?

      — Спасибо, — тихо, хрипловато, почти неслышно даже для себя.             Для него это было как признание.             Лидия улыбнулась краешком губ — так она улыбалась только ему.             Обратно домой жутко не хотелось, Дрейк наверняка уже приехал и будто разделяя его мысли, старшая лишь уселась на низкий деревянный парапет у воды и уставилась в некуда.             Этой минутой тишины после шумного дня Эндрю воспользовался тем, что уже сам включил новообретеный подарок. Огладил машинально железную оправу, разглядывая первую фотографию на памяти камеры.             На экране девчонка, что без всякого смущения льнет к щеке мальчишки губами и как всегда с выбившей золотой прядью. На лике же юношеском шок, смешанный с мягкой растерянностью. Полсекунды абсолютной честности, без фасада отстранённости или полного равнодушия.             Стоило бы эту фотку удалить, но тот лишь перевёл камеру в режим съёмки, камера ожила приглушённым электронным звуком.             Экран загорелся бледным светом, отражая его лицо — холодное, хмурое, но почему-то внимательное.             Поддержав ещё в руках будто стараясь привыкнуть, он попробовал изменить режим. Прокрутил меню. Тактильные щелчки кнопок были ровными, чёткими — почти успокаивающими.             Девушка, что за этим всем ознакомления наблюдала по доброму промолвила:             – Выглядит так будто ты бомбу обезвреживаешь.             — Тихо, — ответил он механически, но без раздражения. — Я разбираюсь.             Через минуту он уже держал камеру уверенно. Слишком быстро для «первого раза» — но это тоже было в стиле мальчишки. Вундеркинд мать его побери.             Он навёл фокус на Лидию. Не спрашивая. Не предупреждая.      

Щёлк.

      Так округлила очи, а после возмущённо фыркнула:             — Эндрю!             — Что? — ровно, будто и вправду не понимая причины недовольства.             — Предупреждать надо.             — Зачем?             Ответ был настолько логичным и прямым, что она только покачала головой и с мыслями: «Чем дитя не тешалось». Позволила обрушиться на себя граду снимков.             В какой-то момент девчонка просто встала, чуть качнулась и наклонившись подобрав пару камней лениво бросила один в озеро. Круги разошлись, дрогнули в отражении неба.             — Ты ведь знаешь, — начала она негромко, будто не хотела спугнуть этот покой. — Что весной я заканчиваю школу.             Эндрю не отвёл глаз от камеры, одна из фоток получилась смазанной, поджал губы в недовольстве и удалил.             — Знаю.             — И... — когда и второй камень уже был затерян в глубине воды, подобрала другой камешек, сжала его крепко. — Я поступаю. Хочу от мамы переехать. Конечно, она не восторге ведь как так отрывать от груди любимую доченьку. — Лидия усмехнулась краешком губ. — И всё же из-за моих уговоров, она почти согласилась.             Он не ответил. Она бросила камень. Круги разошлись шире.             — Я нашла небольшой вариант недалеко от кампуса. Однушка... Ну, почти однушка. Скорее что-то между кладовкой и комнатой. Но зато без тараканов. — Она выдохнула смешок. — Большинство времени всё равно буду в вузе или на подработке.             Эндрю всё так же молча щёлкнул одну настройку. Вторую. Проверил объектив.             Тогда Лидия вдохнула глубже — так, как люди делают, когда готовы прыгнуть в холодную воду.             — В общем... — она медленно повернулась к нему. — Я подумала... Ну... Мало ли. — Пальцы вцепились в рукав собственной куртки, стала мять. — Если... если ты захочешь... Можешь переехать со мной.             Эндрю наконец поднял взгляд. Прямой, спокойный — но не отстранённый.             Юница быстро добавила, будто защищаясь:             — Это ничего не меняет! Ты сможешь делать что хочешь. Это просто место. Тихое. Без Дрейка. Без. . — она замолчала, проглотив ком. — Без того, что тебе причиняет вред. И... — уже чуть тише, куда мягче: — Ты же знаешь, ты стал для меня семьёй. Настоящей. Я не хочу оставлять тебя там. Совсем.             Несколько секунд они просто сидели, без движения.             Вечернее солнце отражалось в линзе камеры. На воде. На её щеках.             Эндрю опустил взгляд, будто изучал что-то на своих ладонях. Его дыхание стало медленнее. Чуть глубже. Но ответа не последовало.             Он лишь тихо высказал мнение:             — Подарок хороший.             Лидия улыбнулась — так грустно, что улыбкой это можно было назвать лишь условно.             — Я знаю.             Она не стала давить. Не спросила «Ну что? Ты пойдёшь?» Не дернула за край его решения, пытаясь вытащить ответ силой. Лидия просто взяла ещё один камешек и бросила его в воду.             И сказала тихо, почти шевеля только губами:             — Скажешь, когда будешь готов.             Эндрю едва заметно кивнул.             И в этой несказанной фразе — в этом молчании — было куда больше доверия, чем если бы он сразу сказал «да». Или «нет».      

*****

      Стол был накрыт слишком щедро для семьи, в которой никто не умел быть щедрым.             Курица, картошка, салат, пирог — всё выглядело как плохая имитация праздника. Будто Кэсс пыталась замазать тональником трещины в стенах, но штукатурка всё равно осыпалась под ногтями.             Дрейк сидел рядом с ним. Слишком близко.             Слишком тепло дышал.             Слишком часто клал локоть так, будто ему принадлежала не только половина стола — но и Эндрю.             Имениннику хотелось свернуться в тугой узел и исчезнуть, но он держался, словно зажатый между двумя пластинами металла. Каша из злости и усталости внутри кипела. Спасала лишь Лидия, положившая руку ему на колено — то и дело сжимая его, бросая поверхностные взгляды на старшего брата словно предупреждая.             В остальном праздник шёл мирно; болтали в основном другие жители дома, а Эндрю сухо ковырялся в тарелке.             И именно в этот момент Кэсс между делом бросила, накладывая ещё одну порцию пирога для младшего сына — а тот занятно занимал рот едой, лишь бы не разговаривать:             — Дрейк, ты сегодня же по моей просьбе вытащил почту?             — Было лишь одно письмо, — протянул он, щёлкнув пальцем по собственной груди, осведомляя старшую. — Для нашего именинника.       Эндрю напрягся; лицо Лидии округлилось в недоумении.             Кажется, даже она услышала, как что-то в спине щёлкнуло.             Письмо?             Какое письмо?             Дрейк вытянул из внутреннего кармана аккуратно сложенный, немного помятый конверт.             Пальцами коснулся бумаги так ощутимо, будто гладил не её — а тело младшего.             — Забавно, — сказал он негромко, почти ласково — но именно эта ласка разрезала кожу тонкой бритвой. — Я думал, тут поздравления. А тут чудо.             Он наклонился чуть ближе — там, где дыхание превращается в угрозу.             — Как оказалось — это твой внезапный кровный брат, да ещё и близнец по имени... — Дрейк смял конверт, но не до конца. — Аарон Майкл Миньярд.             Имя врезалось в виски молотком.             Эндрю замер; Лидия затаила дыхание; брови Кэсс взметнулись вверх.             Праздник сошёл на нет, пока старшая выдохнула:             — Эндрю… ты знал?             — Нет, — честно признался мальчишка.             Мир провалился на секунду — под стол, под пол, под фундамент дома.             Аарон?             Что за…             Кто?             Голова чуть наклонилась сама собой — как у зверя, который не понимает, почему воздух вдруг стал чужим.             — Дрейк… — нарушила тишину Лидия, сжимая челюсть сильнее.             — А что Дрейк? — удивился он, скрестив руки на груди и хлопнув невинно глазами. — Нужно радоваться за Эндрю. У него, оказывается, есть брат, который, несмотря на то что не знает даже его имени, отправил письмо. Везёт же некоторым. Нашёл — через чудо-ошибку. Я думал, такое бывает лишь в кино… — пауза. — Было бы отлично пригласить его на ужин и познакомиться всем вместе. Не правда ли, Эй-Джей?             Эндрю так сжал пальцы, что костяшки побелели.             Дрейк наклонился ровно настолько, чтобы слова резанули прямо в ухо:             — Какая прелесть… — выдохнул он почти игриво. — Где-то там есть твоя точная копия.             Он склонил голову; глаза блеснули холодно, заинтересованно, чуждо.             — Или ты не хочешь познакомиться со своим братцем поближе?             Стол дрогнул — а может, это колени Эндрю дрогнули. Внутри что-то распалось на две половины: одна — ярость, другая — ледяной, отмерзший ужас, который он годами прятал под кожей.             — Дрейк, заткнись, или я тебя сама заткну, — прошипела Лидия, подскакивая с места. Но её остановил голос матери.             — Лидия «Элизабет» Спир, — встревоженно, но чётко. Лидия осталась стоять волком, глядя на кровного родственника, пока тот мысленно улыбался ей в лицо. — Дрейк, сейчас правда не время такое обсуждать. Оставим всё на завтра.             — Как скажешь, мам.             В голове же самой причины этой бурной дискуссии не умещались три чужих слова:      

Близнец.

Копия.

Аарон.

      Слова не помещалось в черепе, как если бы чужой палец насильно запихивал туда что-то острое, не предназначенное для человеческой головы.             Он почувствовал, как дёрнулось дыхание. Грудь сдавило. Сердце сбилось с ритма, и на миг показалось, что оно ударило слишком сильно — и теперь не знает, как биться дальше.             — Поздравляю, братец, — прошептал Дрейк, незаметно улыбнувшись одной тенью губ. — Теперь ты… не единственный. Не терпится познакомиться.