Тонущий в иле

      Милпорт жил своей майской ночью так, как умеют только города Аризоны: спокойно, сухо и без единого порыва прохладного воздуха, на который можно было бы рассчитывать. Тёплый день неохотно отступал, оставляя за собой долгое, вязкое послевкусие жары. Асфальт ещё хранил тепло, и от земли будто поднималась тонкая дрожащая дымка, едва заметная в мягком свете ночных фонарей.             Небо было предельно ясным — настолько, что звёзды казались не частью далёкого космоса, а живыми точками света, висящими прямо над крышами. Городские огни не успевали затмить их яркость; сухой аризонский воздух делал небосвод глубже, темнее, плотнее.             Ветер почти не гулял по улицам. Иногда он всё же проходил между домами — ленивый, тягучий, обжигающий не меньше, чем днём. Но это был скорее вздох ночи, чем настоящая прохлада. Он нёс лёгкий запах пыли, нагретого камня и той редкой, выжженной зелени, что умудрялась цепляться за жизнь где-то во дворах.             По пустынным дорогам изредка проезжали машины, оставляя после себя мягкий гул, который быстро растворялся в воздухе. Вдалеке могли отозваться друг другу собаки. Сам город будто дремал, погружённый в густое тёплое молчание. Окна домов светились скупыми прямоугольниками — кто-то ещё не ложился, кто-то только возвращался после поздней смены.             Ночь была из тех, что обещают лето: ещё терпимая, ещё не удушливая, но уже уверенная в себе. Воздух держал тёплую тяжесть, будто заранее знал: прохладных дней впереди больше не будет.             Это была ночь, где тени остаются тёплыми, где звёзды слишком яркие, а тишина — слишком большая. Май делал её мягкой, но внутри уже чувствовалось неумолимое приближение настоящей аризонской жары.             И в этой неподвижности было что-то успокаивающее — будто город на минуту задержал дыхание перед длинным, длинным и упрямым летом.             Но рано или поздно даже такое дыхание рушится — стоит только кому-то ударить под дых.             Призывом стало дребезжание лестницы под спешными рывками — почти паническими, как у загнанного в угол зверька.             Спусковым же крючком стал замах Эндрю клюшкой: рукоять врезалась бегунку прямо в рёбра, и, к своей потехе, блондин услышал хруст. Парень скрючился у его ног, на миг забыв, как вообще дышать.             — Чёрт побери, Миньярд! — рявкнул Ваймак. — Вот поэтому нам и не удаётся заполучить приличных людей!             — Да ладно вам, тренер, — отмахнулся Эндрю, перекинув клюшку через плечо и наградив разгневанного мужчину широкой улыбкой. — Будь он приличным — он бы нам и не пригодился, верно?             — Он нам не пригодится, если ты его переломаешь!             — По-вашему, я должен был дать ему сбежать? Налепите на него пластырь — и будет как новенький.             По правде говоря, вратарь Лисов не ожидал ничего интересного от паренька, который заинтересовал Кевина. Обычный аутсайдер: без имени, без характера, большое белое пятно. Если уж совсем бить по истине — обычный лох.             Блондин допускал разные реакции: от счастливого благоговения, ведь находиться рядом с самим сыном экси уже почётно, до ступора. Но чтобы тот сбежал, даже не выслушав толком – Это ошеломило. Укололо интересом. Но не более — лишь заставило Эндрю задержать взгляд на скрюченной фигуре чуть дольше, чем следовало.             Когда пострадавший поднял злой, уже более сфокусированный взгляд карих глаз на Лиса, тот только оскалился белоснежной улыбкой и свободной рукой отсалютовал:             — Ничего. В другой раз повезёт.             — Пошёл ты, — выдохнул парень по имени Нил Джостен.             Да, предстоящие каникулы обещали быть весёлыми.      

*****

Флешбек:

      Эндрю попал в ювеналку не случайно — и, что хуже всего, не мог уверенно сказать, чего именно хотел. Не свободы. Не справедливости. Не мести. Скорее — тишины. Настолько плотной, что нельзя было бы докричаться ни до него, ни ему — даже если бы кто-то пытался.             Но в пятнадцать лет он ещё не умел формулировать такие желания. В пятнадцать им руководили импульс и алкоголь, а не холодная арифметика. Поэтому всё случилось слишком просто: пьяная драка у бара, в которой он выбрал самого старшего, самого крупного, самого опасного противника — и продолжал бить, когда тот уже перестал двигаться.             Полиция квалифицировала это как «подростковую агрессию, перешедшую грань».             Он же решил, что это хороший способ не возвращаться домой. Всё равно с каждым днём упоминания о Аароне и настойчивые предложения пригласить его «развлечься дружной семьёй» заставляли скрипя зубами сдерживаться, чтобы не ударить Дрейка. Всё равно бы проиграл в схватке.             И мальчишка выбрал план, как всегда, слишком радикальный и слишком необдуманный. О последствиях он задумался только сейчас.             Ювенальная тюрьма оказалась такой, какой он её представлял: пахнущей дешёвой пластмассой, потом и резким медицинским запахом, что хотелось зажать нос. Звон ключей, тяжёлые ботинки надзирателей, смех мальчишек, слишком маленьких для тех преступлений, что числились в их досье. Камеры — как коробки из-под обуви. Кровати — как шагреневые полосы сна, которые ничего не обещают.             Там всегда было либо слишком тихо, либо слишком громко — и никогда посередине. Место, где даже воздух напоминает тебе, что ты ничей.             В первые недели он думал только об одном: как удержаться внутри себя, не раствориться среди «таких же». Он не был таким же.             Он просто ушёл. Сам.             Дверь за него закрыли другие, но шаг сделал он.             И всё это — каждый удар, каждый день, каждая минута под серым потолком, слушая собственное дыхание — казалось единственной честной ценой за то, что он пытался спасти Лидию. От себя. От того, кем он мог стать, оставаясь рядом.             Он не верил в судьбу. Но верил в закономерности.             И закономерность была проста:      

Там, где он — всё рушится.

      Значит, чтобы не разрушить Лидию, он должен был уйти. А уж тем более никак не связываться с потерянным братом, хватает и одной по горле.             Лидия «Элизабет» Спир была слишком наивной либо слишком сильно привязанной к младшему брату, от которого даже отвернулась Кэсс, лишь помолившись о его грешной душе. Так и не увидев благодаря чистой "слепоты" истинный корень зла.             Родительских прав лишили её без лишнего шума.             Лидия, казалось, не до конца осознавала ситуацию, бегая к Эндрю при любой удобной возможности — упрямая, несгибаемая, как все Спиры, когда дело касалось тех, кого считали «своими».             И страннее всего было то, что официально они больше не были семьёй.             Бумаги сделали своё дело быстро и безжалостно: пара подписей, несколько строчек, перечёркивающих целые годы.             Государство больше не видело в них брата и сестру — только двух бывших детей с одной некогда общей фамилией, не связанных кровью и ничем друг другу не обязанных.             Но Лидию это, кажется, только разозлило.             Свобода от формального родства дала ей не повод отступить, а возможность держаться за него ещё крепче, вцепиться зубами, чтобы что-то доказать. Как будто теперь страх потерять Эндрю исходил не от закона, а от неё самой.             Учреждение, под чьим надзором числился Эндрю, не имело причин запрещать визиты. Мальчишка не возражал.             Не сразу понимал, в какой момент нужно было ухватиться, чтобы настоять на «нет».             А потом уже было поздно — Лидия вошла в эту серую коробку как солнечный луч, который не спрашивает разрешения.                   И чем чаще она приходила, тем отчётливее он чувствовал: она была единственным живым, тёплым, настоящим, что могло его втянуть обратно.             Он рассчитывал, что громкое «малолетний разбойник» отпугнёт её, что Кэсс сможет её осадить, но Доу снова ошибался насчёт этой бестолковой девчонки. Это и раздражало — Лидия Спир не поддавалась никакой логике. Где нужно было испугаться — она скалит зубы, где стоит заплакать — даёт отпор.             Безмерно тупая, а может, уверена, что бессмертна.             Посещение встреч с Лидией стало обрядом, чередовавшимся с экси и тихими буднями, где почти каждый жил как призрак. На втором этаже девушка задумалась о том, чтобы усыновить Доу под свою опеку.             Заявила об этом как о само собой разумеющемся, будто можно так легко оформить документы на опеку и жить дальше.             Помещение дежурных свиданий дышало той же старой, въедливой безнадёжностью, что и всё здание: выцветшие пластиковые стулья, столы с царапинами, будто оставленными ногтями скучающих призраков, лампы, светивщие болезненным жёлтым, словно боялись стать ярче.             Эндрю сидел так, как умеет только он — почти развалившись, но настороженно, будто тело отдыхало, а мышцы под кожей всё ещё держали оборону. Волосы, коротко срезанные под машинку, торчали жёсткими иголками.             Лидия вошла тихо — но он всё равно поднял взгляд.             В ней не было того надрыва, что при первой встречи с их знакомства: только решимость, спокойная и странно взрослая, словно та же Лидия, но одновременно совсем другая.             Ладони дрожали, когда она ставила на стол две пластиковые кружки с отвратительным автоматным какао.             Села напротив, склонила голову, разглядывая его короткую стрижку, и не удержалась от шутки:             — Тебя, оказывается, невозможно испортить. Даже под ноль. Ежик тебе идёт, Эндрю.             Он чуть дёрнул уголком рта, будто сдержал улыбку — но она её заметила.             Хоть что-то не меняется. И это его не напрягает.             Некоторое время они просто сидели в вязкой тишине, где каждый стук дверей отдавался по стенам, как чужой шаг в пустом доме.             И потом старшая сказала:             — Я оформляю опеку.             Без паузы, предисловия или объяснений. Будто сообщала расписание автобуса или прогноз погоды.             Эндрю моргнул медленно, как хищник, которому внезапно под нос поставили что-то яркое, несъедобное и раздражающе тёплое.             — Нет.             Это даже не был ответ. Просто рефлекс.             Лидия, кажется, ожидала этого. Она чуть кивнула, мысленно поставив галочку.             — Документы несложные, — продолжила она, будто он ничего не сказал. — Тебя уже не считают моим родственником. Юридических препятствий нет. Я совершеннолетняя. Куплю, как обещала, квартиру. Буду совмещать учёбу и работу.             Неожиданный груз повис на плечах Эндрю. Он чуть повёл плечом, пытаясь смахнуть ощущение короткого, колючего, почти физического толчка, будто воздух стал слишком плотным.             — Лидия. Не надо.             — Это не обсуждается, — спокойно отрезала она. Затем мягче, почти невесомо: — Ты же знаешь, что когда я что-то решаю, спорить бесполезно.             Он хотел посмотреть на неё холодно, отстранено — но получилось иначе.             Взгляд зацепился за её руки: тонкие пальцы сжали пластиковый стакан слишком крепко, суставы побелели.             Лидия сглотнула — будто проглатывала не слова, а страх.             — Когда тебя… забрали, — начала она негромко, боясь, что сам Эндрю этой информацией пристыдится. — Я испугалась. До тошноты. До того, что не могла нормально спать. Я думала, что тебя уведут туда, откуда уже не возвращаются.             Она подняла взгляд: твёрдый, хрупкий, честный. Совсем другой, чем на их первой встрече, где была неуверенность и сожаление.             — Я не позволю, чтобы тебя снова увели. Я не позволю, чтобы тобой распоряжались другие люди.             Эндрю отвернулся, будто в стене внезапно появилось что-то интересное. Слова о том, что она поступает как те люди, застряли в глотке. Он воздержался.             Жёсткие линии его лица дрогнули.             — Меня не нужно спасать, — баритон прозвучал слишком сипло.             — Тогда не думай об этом как о спасении, — прошептала она, наклоняясь вперёд. — Думай об этом как о факте.             На девичьем лице расплылась маленькая улыбка, в которой не было веселья — как у человека, который и плакать устал, и смеяться не умеет.             — Ты мне нужен, Эндрю. И я заберу тебя домой. Хоть через стену.             И в этой комнате, пахнущей дезинфицирующим средством и чужими жизнями, впервые возникло чувство пространства. Будто стены чуть отступили. С Лидией по-другому не бывает — это и вводило в восторг, и делало несправедливо жадным.             Будто он не затерян.       Будто она не ушла.       Будто будущее не приговор, а возможность.             Он не ответил. Как на день рождения — лишь наградил её не читаемым выражением лица.             Но в этот раз она уже не ждала ответа. Она уже всё решила.             Это и стало причиной, почему Эндрю ощущал весь вес понимания: идея ни к чему хорошему не приведёт. Это как приручить питона, а он ночью попытается тебя сожрать. Разлить по дому керосин и кинуть спичку — надеяться, что не возгорится.      

Глупо. Глупо. Безнадёжно.

      Эндрю давно поставил на себе крест. Так зачем эта дура каждый раз даёт надежду, привязывая его к себе как собачонку? И самое злопакастное — она этого не понимает. Либо понимает, но слепо верит, что ей кажется.             Это не братско-сестринские отношения. Это ситуация, где один ради чужого блага топится сам. Сцена из «Титаника», мать вашу.             И непонятно, кому хуже будет в будущем: Эндрю — за то, что Лидия видит в нём лишь ребёнка, или Лидии — что он всю жизнь вынужден принимать её уроки.             Она продолжает и продолжает о своём при каждой встрече, как заезженная пластинка. Раздражает.             Клюшка тяжело лежит в руках, будто её вес специально придуман, чтобы проверять терпение. Мяч стукается о стену с гулом, что отдаёт прямо в черепушку, и каждый раз Эндрю думает:             Ещё немного — и треснет голова.             Но он движется, ловит, отражает.             Экси в ювеналке выглядит как издёвка: игра для тех, у кого отняли свободу. Вместо друзей по команде — такие же подростки, готовые в любой момент ввязаться в драку. И всё же — площадка единственное место, где нет слов, есть только дыхание и удары.             Он стоит в воротах. Клюшка упирается в бетон, ладонь в перчатке сжимает рукоятку так, что костяшки белеют.             В голове ещё крутится голос Лидии: «Я оформляю опеку».       Мяч летит со свистом — удар, отбит.            

Опекуном?

      Её лицо, когда она говорила это, слишком серьёзное для того ребёнка, какого он помнил.             Следующий удар — резкий, мяч задевает плечо. Боль обжигает, но Эндрю сжимает зубы.      

      Кем она себя вообразила? Спасительницей?      

      Новый удар — снова отбит.             Ни друзья, ни семья, ни кто-то ещё. Она была девчонкой, которая решила, что его можно спасти.      

И именно поэтому он должен был отрезать.

      Ещё бросок — мяч ударяется о клюшку, отскакивает с грохотом.       «Ты мне не нужна», — повторяет мысленно. – «И я тебе тоже».       Пальцы сильнее вдавливаются в рукоятку. Пот стекает по виску, дыхание рваное, а в груди пусто.             Судья свистит об окончании партии. Кто-то матерится, кто-то хлопает по спине напарника. Эндрю остаётся стоять в воротах. Клюшка упирается в пол, глаза в точке перед собой.             Это решение, которое он вынашивал месяц с того момента. Назад пути нет, но так обоим будет лучше.      

*****

      Первые пару раз она входила сюда будто на цыпочках — морщась от запаха дешёвого моющего, от холодного эха дверей, от резкой стерильности. Не иначе как больница, хоть ни крови, ни пыток, и тем не менее вызывало эффект нереальности. К счастью, Лидия быстро научилась игнорировать это.             Теперь же её визиты стали почти рутиной. Почти дом. Странный, вывернутый наизнанку, но всё же — дом, потому что за столом напротив сидел он.             Каждый раз всё начиналось с «Как ты?», передачи каких-то мелочей и громких рассказов о будущих планах: о том, что Лидии удалось снять квартиру, что она смогла поступить в вуз, сосредоточенный на менеджменте, и прочее.             Эндрю чаще всего просто внимал. Редко вставлял комментарии или вопросы — не видел смысла. Девушка действительно подошла к теме серьёзно.             Сегодня началось также, но закончилось твёрдым:             — Перестань. Тебе не надоело, а, Лид?             Не просто «нет», не просто молчание — а именно попытка вызвать раздражение и злость. Ладони его почему-то похолодели, и он начал хрустеть пальцами, глядя тяжело исподлобья на старшую, оторопевшую и округлив на тот же манер на него глаза.             — Ты о чём? — наконец спросила она, улыбка слегка тронула девичье лицо, но была неуверенная. Скорее неуклюжая, не соответствующая той девушке, которую он одновременно ненавидел и дорожил.             — О всём, — куцо, без объяснений, но с продолжением. — О твоих визитах. О том, что ты собираешь бумажки на опеку. О том, что ведёшь себя так, будто я — твоя обязанность. Хватит. У тебя что, ни гордости, ни трезвой головы?             Он сказал это спокойно, спокойнее, чем следовало бы, будто не трогает.             Лидия на секунду застыла. Не от обиды — от несостыковки. Слова и лицо говорили разные вещи.             Она глубоко вдохнула, удержав всё внутри, как учила жизнь и чувство вины:             — Это из-за того, что мы с Дрейком… родственники?             — Это из-за тебя. — Чистая правда, без колебаний. — Просто оставь меня в покое.                   Лидия не стала отвечать сразу. Прикрыла глаза на секунду, будто позволила себе слабость, но только на мгновение.             Когда подняла взгляд, он был ровным, почти идентичным его взгляду.             — Ты правда уверен?             — Более чем.             Тишина упала между ними мягко, как покрывало. Без крика, без драмы, но с тяжёлым концом чего-то важного.             Лидия кивнула — коротко, взрослое движение. Собрала вещи, поднялась.             И только перед дверью позволила себе тихо:             — Я правда тебя люблю, Эндрю. И безмерно тобой дорожу. Прощай.             Он не улыбнулся. Но взгляд дрогнул.             Она ушла. Спокойно. До самого конца.             И только когда дверь закрылась, Эндрю позволил себе длинный, натянутый выдох — будто до этого не дышал.             С этим вдохом ушло что-то важное. То, что он не мог удерживать рядом.       «Так будет лучше для обоих», — поддакнул разум. – «Остаётся привыкнуть, что теперь он вновь один против целого мира».

*****

Нынешнее время:

      Лето в Южной Каролине длилось своим чередом, неспешно, тягучи медленно давая время отдохнуть от всего, но и слишком быстро утекало из пальцев вызывая противоречивые эмоции.             Для Эндрю длилось оно и вовсе слишком скоротечно, был ли это эффект таблеток или то, что было забавно наблюдать за новеньким.             Эндрю точного ответа не мог дать, да и сам его не искал и всё же тот больше вызывал недоверие.             Нил Джостен оказался простым аутсайдером, что обожал экси, но не имел таланта. Точнее нет, имел, единственный, бегать. Ни в мышечной массе, ни в стратегии, он не опережал ни Дэн, ни уж тем более Кевина.             И тем не менее Дэй, пророчил ему великое будущее в чём Миньярд старший сомневался.             Единственное будущее для таких как он, гнить глубоко под землёй. Слишком чистая биография для Лиса, в конфликты по возможности не вступал, ни пил, ни употреблял, семьёй и вовсе обстояли мутные дела.             Стоит при возможности залезть в его вещицы, покапаться, так чисто для равновесия души.             Лето ползло к концу — лениво, как животное, которое не хочет спрыгивать с тёплого камня. Воздух дрожал над стадионом, сонный, липкий, пропитанный потом, травой и пылью. Ваймак устроил очередную облаву под названием «командное собрание», и Лисы, ворча, собрались у кромки поля.             Эндрю стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы и покачиваясь на пятках из стороны в сторону. Таблетки держали мир ровно, без перекосов, без острых углов, без — лишних — эмоций. Но держали мир и слегка размытым, словно через чуть-чуть запотевшее стекло.             Именно поэтому, когда возле фигуры тренера возрасла вторая, дожили показавшись не слишком знакомой, Эндрю почувствовал ступор.             Высокая фигура, уверенная походка. Волосы, что посветлели на один-два тона ещё сильнее и подстрижены под каре, вместо выбевшейся пряди – укладка. Чёткие черты лица, будто более взрослые, более собранные — слишком собранные, чтобы быть тем, чем казались.             Эндрю моргнул.             Нет.       Таблетки так не работали, уж слишком реалистично.             Но и реальность так не выглядела.             Белая рубашка, джинсы, часы на запястье — ни намёка на Кэсс или Дрейка, ни намёка на тот дом Спиров, ни намёка на ту, что всегда была подле него рядом.      

Нет, точно таблетки.

      Ваймак хлопнул в ладони.             — Лисы, минутку внимания. Это — Лидия Уимс, новый представитель благотворительной программы и наш будущий координатор по работе с молодыми группами.             Что-то шевельнулось в груди Эндрю, но он аккуратно, почти привычно — задавил как мелкую букашку.             Удивило и заставило развалиться лишь одно:      

Лидия Уимс. Не Спир.

      Не Лидия, которая пахла дешёвым шампунем и кофе из автоматов. Не та, что приходила на свидания с дрожью в руках и улыбкой как будто наполовину хрупкой, наполовину упрямой.             Эта — другая.             «Обновлённая версия», – саркастически отметил мозг.             – Будем работать вместе ближайший год, — продолжил Ваймак. — Познакомьтесь. И ведите себя прилично.             Она обвела взглядом команду — спокойно, открыто, слишком по-взрослому. Не остановилась ни на секунду на Эндрю, будто репетировала и лишь больше секунды задержалась на Ниле, которой интерес почувствовал на коже, но никак не отреагировал.             – Позволите? – зачем-то обратилась она к тренеру, баритон тоже изменился, стал взрослее.             Ваймака кивнул и только после она сделала шаг вперёд, награждая всех формальной улыбочкой и начала:             – Добрый день. Мне приятно будет с вами работать. Надеюсь, и вам со мной. Если возникнут вопросы по расписанию, нагрузке, восстановлению — обращайтесь. Постараюсь никому не мешать, но и игнорировать проблем не собираюсь. Взамен попрошу быть со мной честными, ваша репутация напрямую связана со мной. Уж лучше ничего не таить, и тем не менее не давлю.             Чётко, по делу. Ни намёка на эмоции. Ни лишнего слова. Всё изменилось, кардинально.             Точно галлюцинация ходячая, по крайней мере он надеялся.             Кевин что-то пробурчал про «ещё один специалист» (наверняка вспомнились Вороны), Ники сверкнул улыбкой, Дэн кивнула уважительно. Команда начала перешёптываться — заинтересованно, но спокойно.      

А Эндрю понял, что год будет сложным.