Она

Шум электричек мелкой дробью бил по вискам болезненными ударами. Свет уличного фонаря резал глаза белым холодом, а ночной ветерок из приоткрытой форточки заставлял зябко ёжиться. «До чего же убогий район», — думала Она, разглядывая вид за окном с нотками лёгкой брезгливости, проступающей через безразличие. Он опять притащил её в это чёртово захолустье подальше от чужих глаз. А Она опять позволила прятать себя, как какую-то постыдную, грязную тайну. Тёплые губы коснулись обнажённой кожи шеи, и Она прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Подлый приём — давить на слабые места, но Она сама позволила Ему их узнать, сама вручила Ему власть над своим телом. Тихий вздох сорвался сам собой и, хотя ужасно хотелось верить, что звуки города его приглушили, руки, сжавшиеся на Её талии говорили об обратном — Он знал, что победил, Он не скрывал ликования. Она буквально чувствовала Его довольную улыбку через россыпь поцелуев по плечам, которые обнажились вслед за шеей, когда Он потянул тонкую ткань халата вниз. Плевать на то, что под халатом ничего не было. Плевать на вполне вероятных зрителей. Ведь обладать Ею дозволялось только Ему. Он всегда получал всё, что хотел. — Прелесть моя, — прошептал жадно, накрывая Её грудь ладонями, чтобы неумолимо сжать до несдержанного выдоха, которого так ждал. — Моя. Никому не отдам. — Холодно, — обронила Она, объясняя крупную дрожь, передёрнувшую плечи. — Так давай согрею. Он, развернув Её к себе лицом, поцеловал. Собственнически, на правах хозяина. Дурацкая манера втягивать в рот нижнюю губу, компенсировалась грамотной лаской слишком чувствительных ушей — ещё один рычаг на пульте управления. Шероховатые пальцы невесомо массировали мочки, заставляя тело предательски капитулировать. Низ живота сковало напряжением в предвкушении скорой разрядки. Халат соскользнул к ногам. Она откинула его прочь небрежным движением босой ступни, оставаясь только с кулоном лебедя на тонкой цепочке — как Он и любил. Его ладони оставили несчастные уши в покое, спустившись к бёдрам, чтобы теперь сжимать уже их. Он почти всегда делал так. Сжимал. Сдавливал. Тянул. Не жестоко, не больно, но будто щупая антистресс-игрушку. С интересом, который проявляют, скорее, к предмету. Так она, по сути, и была предметом, разве нет? Хочешь — хватай на руки, хочешь — бросай на кровать, падая потом сверху, чтобы сжимать, сжимать, сжимать… Его бесило, когда не было звуков, и Она давала их Ему — как расстроенный инструмент, фальшь которого не слышит тот, у кого нет слуха. Все эти нарочито громкие стоны, хотя Её искренний максимум — сбитое дыхание. Что ж. Если хочет, пусть получает. Её сердце это больше не тревожит. Пустыми глазами глядя в потолок, Она всё думала и думала — почему? Почему позволяет разбирать себя на части и каждый раз терять какие-то из деталей? Почему не закончит идиотский спектакль в «невероятную любовь»? Такую невероятную, что «Хочется спрятать от всего мира и оставить только себе». Горькая усмешка едва тронула губы. Он так здорово Её прятал, что никто и не догадывался об их связи. Он так Ею дорожил, что не впускал в свою жизнь дальше никчёмных комнатёнок на окраинах города, куда тащил ради пылких — даже не свиданий — просто марафонов секса. Он так невероятно любил, что называл своим верным лебедем (в честь чего и вручил кулон — метку владельца), закрутив, при этом, не один роман на стороне и думая, что Она об этом никогда не узнает. А Она, как дура, так долго варилась во всём этом, что не осталось ни любви, ни боли, ни ненависти. Лишь пустота. И сегодня Она признала это окончательно.

***

Выбравшись из-под сдавившей Её руки спящего, сполна удовлетворённого тела, Она, едва переставляя ногами, добрела до ванной и уставилась в зеркало неморгающим взглядом. Отдав слепой любви и слепому доверию не один год жизни, Она осталась ни с чем. Не хотелось искать кого-то другого, кто наполнил бы её существование красками. Не хотелось искать те самые метафорические краски в самой себе. Не хотелось ничего, кроме одного — оставить Его за дверью этой обшарпанной халупы, чтобы больше никогда не вспоминать. Сковавший ошейником кулон упал на пол, горячий душ смыл последние следы прикосновений. Доказательства Его обладания остались позади, когда Она ушла в ночь, не оборачиваясь.