Клеймо Зимы

Кейтилин I

— ...но, леди Кейтилин! — Голос служанки был тонким, как надтреснутый лед, и дрожал от неподдельного страха.       Знание жгло Кейтилин изнутри, словно раскалённый уголь, проглоченный вместе с пищей. Они были правы. Все они. Санса... её маленькая птичка с кудрями цвета летней пшеницы. Всего два года от роду, а уже несколько дней не видела матери. До Кейтилин доносились обрывки шёпотков служанок: девочка забивалась в подушки и звала её – «мама» – сквозь слёзы и сон. Сердце сжималось в комок при этой мысли, такой живой и мучительной. Но виной всех бед была она: оканчивающаяся зима вдруг усилилась, Нэд уехал на охоту и теперь сугробы замедляют его путь, бастарда свалила оспа, а замок накрыла невнятная серость. Это всё она. Она И её грех. И её чёрная, как смоль, зависть. И её ночные молитвы, шёпотом в подушку, о смерти невинного. Это была расплата. Боги взимали свою цену, а чего ещё они захотят забрать? Надо действовать сейчас, пока ещё не слишком поздно. Леди Винтерфелла стиснула зубы, но ногти, впившиеся в кожу ладоней, совсем не отвлекали от душевной боли. — Леди Кейтилин, умоляю, одумайтесь! Ваши собственные дети... Юная леди Санса... — ВОН! — её собственный голос, обычно столь же гладкий и холодный, как отполированный речной камень, сорвался на низкий, животный рык, от которого задребезжали стекла в высоком окне. — Сию же минуту! Прочь все!       Комната опустела, тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Остались лишь она, да больной ребенок в этой невероятно огромной кровати, словно лодочка в бурном море. За дверью – приглушённые, торопливые шаги, металлический лязг доспехов стражников, бормотание мейстера Лювина с помощниками. Тишина, которую теперь нарушало лишь хриплое, прерывистое дыхание Джона и навязчивый треск догорающих поленьев в камине, обрушилась на неё, густая и удушающая, как саван.       Кейтилин опустилась на край кровати, и холод резного дерева мгновенно просочился сквозь тонкую шерсть платья, прображая кожу. Она смотрела на маленькое, измученное лихорадкой лицо, но видела не его, а тени прошлого, которые танцевали в огне камина. И теперь она поняла – ни беды, что последовали за проклятьем от Богов здесь хуже всего, а страдания пятилетнего ребёнка, которого она смогла увидеть в бастарде. — Семья. Долг. Честь, — прошептала она, будто заклинание, вбитое в неё с детства в Риверране, но лишь теперь обретшее свой страшный, подлинный вес. — Каждый Талли знает слова... — она саркастически хмыкнула. Её взгляд, затуманенный слезами, скользнул по лицу ребенка, уносясь вглубь памяти, в солнечные залы её девичества. — Отец взял к нам мальчика... Петира Бейлиша. С Пальцев. Маленький, тщедушный лордик. Брат Эдмур дразнил его – Мизинец, — губы Кейтилин дрогнули в слабой, болезненной попытке улыбнуться призраку того беззаботного времени. — А потом... пришёл Брандон. Брандон Старк. Гроза Севера. Он пах лошадьми, холодным ветром и диким мёдом. Он попросил моей руки. Отец дал согласие. А я... я увидела в нём бурю, дикую и прекрасную, и отдала ему свое сердце со всем пылом глупой девичьей души. Ровно как Петир отдал мне своё, — голос её сорвался, став тихим и надломленным. — Петир вызвал его. На поединок. За меня. Он был храбр, как дурак, и так же слеп. Брандон мог убить его... но я умоляла. «Он мне как брат», рыдала я, вцепившись в его рукава, — она замолчала, сглотнув плотный, горячий ком в горле. — А потом... Рейгар. Лианна. Безрассудный, яростный порыв Брандона в самое логово Безумного Короля... — слова застряли. Она снова видела ворона, чёрного, как грех, принесшего весть, от которой застыла кровь. Видела себя, запертую в темноте, отказывающуюся от пищи, от солнца, от самой жизни. Пока отец не вошел, не взял её за подбородок и не напомнил о долге. О браке с Эддардом. С чужим, молчаливым человеком. Младшим братом. Спасением для союза рек, гор, штормов и снега. Она была Талли. Она исполнила долг. Одна короткая ночь – и он ускакал на войну, оставив её с его ребенком под сердцем. А она... она ждала. Каждый день подходила к окну, вглядываясь в дорогу, а сердце сжималось от страха при виде каждого гонца. Ждала, родив Робба, не зная, будет ли у сына отец. Знала лишь: поражение – смерть. Для всех. Она вновь начала. — Роберт победил. Нэд... Нэд отомстил. За Брандона. За Лианну. За всех нас, — голос Кейтилин стал жестким, как сталь. — И привёз тебя, — её глаза, налитые слезами, наконец впились в лицо спящего Джона, и в них горел огонь давней, незаживающей обиды. — Бастарда. Живой укор моей боли. Плод какой-то мимолетной страсти. Честь Нэда Старка... его проклятая северная честь не позволила спрятать позор вдали. Растить здесь. С моими детьми, — слёзы текли по её щекам, горячие и солёные, оставляя на коже влажные, жгучие дорожки. — И я... я желала тебе смерти. Шептала это в темноте, сжимая кулаки до боли. Молилась о ней. И ты... ты заболел. И теперь... что я наделала? На что обрекла тебя? — она протянула дрожащую, неверную руку и коснулась влажных, спутанных чёрных волос Джона. — Прости... прости меня, дитя. Это я... только я... — Рыдание, долгое и горькое, вырвалось наконец наружу, сотрясая её тело. Она закрыла лицо руками, и её плечи содрогались от беззвучных спазм. Потом, резко вдохнув, словно перед прыжком в бездну, подняла заплаканное, искажённое мукой лицо к тёмному, закопченому потолку. — Семеро, внемлите моей просьбе, — голос её, сначала тихий, как шелест листьев, набирал силу, заглушая хриплый кашель ребёнка. — Не мне прощения молю! Ему! Джону! Дайте ему выжить! Заберите мою жизнь, мою радость, все, что у меня есть, но сохраните его! — она почти кричала сейчас, вкладывая в слова всю ярость своего отчаяния. — Я стану ему матерью! Клянусь Сердцем и Тризубцем! Полюблю его! Приму! Прошу...! ТРЕСК!       Не просто треск, а оглушительный грохот, будто в камине прогремел гром. Огонь взревел и взметнулся к самой трубе, вырвавшись за решётку, осветив комнату ослепительным, адским заревом. Пламя свечей и масляных ламп не просто вспыхнуло – оно погасло на миг, а затем возгорелось вновь ярко-синим, почти фиолетовым светом, отбрасывая искажённые, пляшущие тени, которые извивались по стенам, как живые демоны. Ледяной ветер, пахнущий снегом и древним, спящим камнем, с воем пронёсся по покоям, заставляя дрожать не только ставни, но и тяжёлые гобелены на стенах. Молитвенное колесо, сплетённое Кейтилин и повешенное на спинку кровати, закружилось с сухим, костяным треском и, сорвавшись, упало на каменный пол с глухим, окончательным стуком.       И воцарилась Тишина. Глубокая, абсолютная, оглушительная, словно сама смерть затаила дыхание и прислушивалась. Кейтилин замерла, её собственное дыхание перехватило. Ответ Богов. Приняли? Отвергли? Её тело онемело от первобытного ужаса, по коже бегали мурашки. Слёзы текли ручьями, истерика подступала к горлу, но она боялась издать хоть звук. Миг, другой. Девушка проглотила обиду. Заслужила. Всё заслужила. Сдавленный, похожий на стон раненого зверя, звук вырвался из её груди. Она встала, шатаясь, как пьяная, обошла кровать. Наклонилась за упавшим колесом. Пальцы коснулись сплетенных веточек... — ...ма... матушка... мама... — слабый, хриплый, но совершенно четкий шепот прозвучал прямо над ней.       Кейтилин вскинула голову, будто её ударили бичом. Глаза расширились от слепого непонимания, потом – от медленного, жуткого осознания. Он позвал её. Мамой. Ту, что всего неделю назад желала ему сгореть заживо. Ту, чьи молитвы были отравлены ненавистью. Руки разжались, колесо с глухим стуком снова упало на пол. Она не помнила, как её ноги понесли её сами, как она очутилась у другого края кровати, как её пальцы вцепились в маленькую, пылающую жаром руку Джона. Он метался в бреду, всхлипывал, слёзы катились из прищуренных глаз, крошечные, беспомощные ручки тянулись к ней, в пустоту. — Шшш, милый, тише, шшш... — голос Кейтилин сорвался на полуслове, став неузнаваемо мягким, сиплым от слёз. Она схватила влажную, прохладную губку с тумбочки (оставленную предусмотрительным Лювином рядом с пузырьком благовоний, пахнувших зимним лесом и еловыми иголками). Нежно, дрожащими руками, вытерла его лоб, виски, шею. — Всё хорошо... мама здесь... мама с тобой... — через боль, через слёзы. Проглотила эти чувства и запела. Сначала неуверенно, срывающимся голосом, но потом она нашла силу, мелодию. Колыбельную, которую пела Роббу, которую поёт Сансе. Старинную песню Талли о реках, о верности, о доме. Джон затих, его дыхание стало ровнее, глубже. «Пережить ночь. Только ночь»… Слова Лювина, сказанные сухим, бесстрастным тоном, звенели в её ушах, как набат. Эта ночь решит всё. Для Джона. Для неё. Для Винтерфелла.       Но сон ребёнка был беспокоен. Он бормотал. Звал кого-то. "Гриффит… Каска... Джудо…" Имена чужие, диковинные. Незнакомцы, призраки из иного мира. Мира, что находится во сне Джона. Кейтилин поймала себя на мысли, которая раньше показалась бы ей абсурдной: «Что ему снится? Какие кошмары терзают эту душу?» Она снова запела, гладя его по волосам, пытаясь отогнать тени. Полночь давно миновала, но сон бежал от неё. Мысли о Сансе, о Роббе, о её настоящих, кровных детях, которых она бросила ради искупления вины перед этим... бастардом, терзали её, как стая голодных псов. «Паршивая мать. Убийца поневоле».       Усталость, тяжелая как плащ из свинца, наконец сломила её. Голова бессильно склонилась на край кровати, рука легла поверх маленькой, горячей ладошки Джона. Темнота поглотила сознание, унося в беспокойный, полный видений сон. Он воскрес.

Джон I

      Остановившееся несколько минут назад сердце вновь забилось. Сознание вспыхнуло, как раскалённая докрасна сталь, выжигая последние, липкие паутины лихорадочного бреда. Два одиночества – бастарда Винтерфелла и последнего члена банды Ястреба, обреченного носить Клеймо – сплелись в один тугой, болезненный узел, сжигая изнутри хрупкое, больное тело ребенка. Он был Гатсом. Он был Джоном Сноу. Он помнил. Всё помнил.       Память пронзила его, как пронзали его тело в прошлом клинки и когти чудищ Затмения: едкие взгляды служанок, холодное молчание леди Старк, клеймо «бастарда» – и тут же, накладываясь поверх, насмешки рыцарей, предательство Гамбино, смерть Шилус. Он умер дважды: от оспы в этой жизни и под когтями демонов во время Затмения – в той.       Теперь нет ни Мидланта, ни Гриффита, ни Каски, ни того мира. Есть Семь Королевств, Стена, долгие зимы и семья Старк. Два осколка, две сломанные судьбы сплавились в одном горниле боли и ярости, породив нечто третье. Нечто всё ещё не совсем целое. — ...рион. Гатс. Джон, — голос, лишённый плоти, резал тишину его разума, холодный и безжалостный. Также, быть может, звучит ветер в горах? — Имя – лишь звук. Носить много имён уготовано тебе. Пробудись. Ты обязан.

Как из бело-зелёного показалось серое, так из чёрного появилось красное. Как нагрянула Зима, так настало время Пламени и Крови.

— А-а-арх..! — детский лепет перешёл в хриплый, сдавленный звериный рык, рвущийся из глотки, не приспособленной для таких звуков. Маленькое тело на кровати выгнулось, как лук перед выстрелом. Сухожилия на тонкой шейке натянулись струнами, мышцы спины и плеч, невозможные для пяти лет, резко обозначились под мокрой от пота кожей. Он рванулся, сбивая с себя мокрое, прилипшее одеяло, его кулачок, сжатый с силой взрослого мужчины, врезался в жёсткий матрас. Его разрывало и залечивало, сжигало и замораживало. — Мм..? — Кейтилин зашевелилась во сне, её рука инстинктивно сжала его ладонь сильнее. Будто бы отдав последние силы Джону, девушка лежала мёртвым сном. Глубокое, смертельное изнеможение держало её в своих цепких объятиях.       Осознание пришло не как мысль, а как физический удар под дых. Сон? Нет. Это было прошлое. Его прошлое. Не воображаемое. Не предсказанное. Прожитое. Он был Гатсом. Он чувствовал вес настоящего тяжелого двуручного меча, запах крови и пота, звон клинков, жгучую, невыносимую боль Клейма. Он умер. И теперь... теперь он здесь. Уже пять лет здесь. Бастард Эддарда Старка. Бастард Винтерфелла.       Рык перешёл в яростный крик. Кейтилин проснулась мгновенно, как солдат, почуявший засаду. Глаза, затуманенные сном, смертельной усталостью и слезами, широко распахнулись, в них читался чистый, животный ужас. — Джон? Дитя! Что с тобой?! — голос её был хриплым, порванным от недосыпа и страха. Она метнулась к нему, но дверь уже распахнулась. В комнату ворвались Лювин, запыхавшийся, с редкой сединой, прилипшей ко лбу, и его испуганные помощники, с лампами и склянками. Яркий свет ударил в глаза, заставляя их слезиться. — Джон? — Лювин подбежал к кровати, его старые, мудрые глаза исследовали мальчика с великой точностью. Что-то было не так. Кардинально. Лихорадочный блеск в глазах сменился леденящей фокусировкой. Лицо было напряжено, скулы очерчены, как у голодного волка. — Ты... как ты себя чувствуешь? — спросил Лювин, медленно, растягивая слова, вглядываясь в каждую черту. Мальчик не ответил сразу. Его взгляд – тёмный, глубокий, не по-детски пронзительный – скользнул по комнате: по перепуганным помощникам, по лампам, по лицу Кейтилин (задержавшись на нём на долю секунды слишком оценивающе, почти что отчужденно), наконец – на самом Лювине. — Болит что-нибудь? — Лювин снял с пояса бурдюк. — Пей. Медленно.       Маленькая, но удивительно сильная рука схватила бурдюк. Понюхав содержимое с непривычной для ребенка осторожностью, мальчик сделал осторожный первый глоток, а затем пил жадно, как умирающий от жажды в пустыне, большими глотками, вода стекала по подбородку, смешиваясь с потом. Осушив почти половину, он отдал бурдюк обратно. Движения были резкими, точными, лишенными детской неуклюжести. — Спасибо, — прозвучало тихо, но чётко. Голос всё ещё был голосом ребенка, но тон... В нём слышалась хриплая усталость воина, обречённость человека, видавшего слишком много смертей, но не сломленного. Лювин почувствовал, как по его старой спине пробежали ледяные мурашки. Мальчик снова посмотрел на Кейтилин, его взгляд был загадкой – смесь недоумения, настороженного признания и той самой неподъёмной тяжести, что лежала в глубине его глаз. Девушка опешила. — Она не отходила от тебя, — тихо, почти шепотом, сказал Лювин, следя за реакцией. — Молилась за тебя всю ночь.       Тот медленно, почти неуверенно, протянул руку и накрыл своей маленькой, но уже сильной ладонью ее изможденную руку. Он кивнул ей со всем уважением и благодарностью, на какую был способен, и посмотрел прямо в глаза. И было видно всем: ни страха, ни прежней робости перед "леди Старк", ни детской обиды. Лишь тяжелое, взрослое понимание и глубокая, непонятная тоска, которую не должен был знать ребенок. Кейтилин, измученная бессонной ночью, что-то пробормотала, её сил не хватало. Пальцы инстинктивно сжали его руку сильнее. Мальчик не отдернул свою. Он замер, изучая это странное, двойственное ощущение – тепло материнской ладони, которой он никогда не знал, и ледяную тяжесть памяти о прошлой жизни, где он был лишь орудием убийства.       Помощник подал миску с овсяной кашей, остывшей до теплого. Лювин протянул её Джону. Тот взял ложку. Ел методично и без аппетита, но и без капризов. Как солдат, поглощающий паёк перед долгим, изматывающим маршем. Каждый кусок – необходимость. Сосредоточенно, не отвлекаясь.       Когда миска опустела, Лювин взял небольшую склянку. Жидкость внутри была темной, густой, как деготь, от неё шел резкий, горький запах полыни и кореньев. — Джон, — голос мейстера был мягок, но в нем звучала стальная воля, не допускавшая возражений. — Лекарство нужно выпить до дна. Оно даст тебе сил.       Мальчик посмотрел на склянку. Потом – в глаза Лювину. В тёмно-серых, старковских глазах, всегда таких открытых и ясных, Лювин увидел знакомую, леденящую тень. Отвращение воина, привыкшего полагаться только на свою сталь, к знахарским снадобьям. К слабости. К зависимости от чего-либо, кроме собственной ярости. Но это был лишь миг. Маленькая рука поднялась, пальцы обхватили склянку с неожиданной твёрдостью. Джон поднес её ко рту. Отпил. Одним долгим, решительным глотком. Сморщился от дикой, обжигающей горечи, сжал кулаки так, что костяшки побелели, но не закашлялся, не выплюнул. Просто сглотнул. Поставил пустую склянку на тумбочку с глухим, финальным стуком. Откинулся на подушки. Глаза, тёмные и невероятно старые, уставились в потолок. Не в балки из векового дуба Винтерфелла. Куда-то дальше. Где лился дождь из крови, ревели демоны, и зияла бездна Затмения. Туда, где жили тени его прошлой жизни. Где обитала его ярость.