Клеймо Зимы

Кейтилин II

      Утро ворвалось в покои бледным, безрадостным светом. Начавшаяся ночная буря, наконец, затихла снег улёгся. Выглянуло солнце. Джон спал, его дыхание было ровным и глубоким – ни единого напоминания о той хриплой агонии, что терзала его всего несколько ночей назад. Кейтилин сидела в кресле у его кровати, не в силах более сомкнуть глаз. Её тело онемело от усталости, а разум выжжен дотла. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, опустошённой до самого дна. Но в этой зияющей пустоте не оставалось места ненависти. Тот ночной ужас, адское зарево и сорвавшееся молитвенное колесо выжгли её прежние чувства, словно калёным железом. Боги не просто дали знак – они приняли её жертву и наложили свою длань. Этот мальчик больше не был живым укором, бастардом, посягательством на её честь. Он был... её долгом. Её искуплением. И самым тяжким испытанием, посланным ей за все годы брака с Севером.       Служанка, принесшая утренний травяной отвар, отшатнулась, завидя вымотанную Кейтилин у кровати бастарда, и скрестила пальцы – старый жест, пришедший с Севера, против дурного глаза. Мысль о Роббе и Сансе вызвала в душе не боль, а новую, жгучую стыдобину. Она знала, что не достойна видеться с ними. Не сейчас. Её родные дети стали заложниками её клятвы, данной в отчаянии. Пока этот мальчик, её искупление, не окрепнет окончательно, её место было здесь. Её долг – выстоять. Даже если это означало стать чудовищем в глазах собственного ребёнка. Даже если прислуга шепталась за её спиной, что леди Старк попала под чары бастарда. Шепотки служанок делились на два лагеря: одни судачили, что «южная леди тронулась умом от северной тоски», другие же, наслушавшись легенд, шептались, что «госпожа заключила договор со Старыми Богами, и теперь они водят её рукой». Она смотрела на его спящее лицо. Черты Старков, такие знакомые, но несущие на себе отпечаток чего-то иного, чужеземного и неуютного. Он был живым воплощением её клятвы. И она, Кейтилин Талли-Старк, никогда не нарушит данного слова. Но одной воли, одного упрямства было мало. Её душа, истерзанная грехом и покаянием, была пуста. Ей нужна была благодать. Сила, которую можно было почерпнуть только в одном месте.       Снег под ногами хрустел, шкуры согревали тело. Септа Винтерфелла была пуста и тиха, и от этого безмолвия становилось жутко. Семь ликов смотрели на неё из ниш в стене, и в свете дрожащих свечей их выражения казались изменчивыми и безжалостно суровыми. Они видели её насквозь – и ту, что была, и ту, что стала. Кейтилин опустилась на колени на холодный камень. Лёд проступил сквозь тонкую шерсть платья, но это был ничто по сравнению с холодом в её сердце. Запах воска и ладана заполнил её сознание, вытесняя всё лишнее. — Внемлите мне, — её шёпот сам сорвался с губ, разорвав тишину. — Я пришла не за прощением. Мне оно не нужно. За силой пришла. За детей молю. Её взгляд упал на лик Воителя. — Дай ему твою стойкость... но обуздай в нём ту ярость, что я в нём вижу. Ту дикую, невозможную мощь, что сквозит в каждом его движении. Ярость, что губит, а не защищает. Она перевела взгляд на Мать. — Дай мне твою любовь... или хотя бы её подобие. Вдохни жизнь в моё окаменевшее сердце. Научи мои руки нежности, а сердце – терпению. Помоги мне увидеть в нём дитя, а не моё искупления. Лик Девы заставил её сглотнуть плотный, горячий ком. — Прошу... защити мою Сансу. Её так легко ранить. Защити всех моих детей. От той тени, что я впустила в наш дом. От матери, что променяла их на своё очищение. И наконец, её глаза встретились с ликом Отца. — Я свершила правосудие над самой собой и приняла приговор. Дай мне мудрости нести это бремя. И... внемли моей главной молитве. Храни его. Храни этого странного, несчастного мальчика. Отзвук иного в стенах моего дома. Ведь это - цена, которую я заплатила. И заплачу больше, совсем скоро.       Она не плакала. Слёзы высохли вместе с ненавистью. Она заключала новый договор. Не отчаянная сделка в панике, а осознанный, трудный путь, выбранный ею самой. Поднявшись с колен, она почувствовала не утешение, а решимость. Тяжёлую, как доспехи, и такую же негнущуюся. Она уже собиралась выйти, когда из-за колонны появилась Сестра Мордейн. Лицо септы было бледным и напряженным. — Леди Кейтилин, — начала она, и в её голосе звучала неприкрытая тревога. — Дочь моя, я вижу, как ты измучена. Но твой путь... он ведёт в пропасть. Ты отрекаешься от плоти и крови своей ради чужака. Робб не понимает, он лишь видит, что мать отвернулась от него. А Санса... ее слезы творят в моей душе боль.       Кейтилин остановилась, ощущая, как каменеет её спина. Внутри всё сжалось от этой жалящей правды. — Вы осмеливаетесь судить мой долг? — её голос прозвучал тихо и обжигающе холодно. — Я осмеливаются указать на долг истинный! — в голосе септы зазвучали нотки отчаяния. — Брачный союз, дети, рождённые в нём — это воля Богов! А этот мальчик... его присутствие здесь – грех, который ты взращиваешь в сердце своего дома! Одумайся, пока не поздно. Вернись к своим детям.       Гнев, горячий и ясный, на мгновение затмил усталость Кейтилин. — Я чувствую, что несчастье для них всё ближе и ближе подступает. Мои дети будут жить в мире, который я им обеспечу своей жертвой, — её шёпот был подобен удару кинжалом, — Вы зовёте это грехом. Я зову это платой. Не смейте больше ко мне подходить с этими речами.       Не удостоив септу больше ни словом, она вышла, оставив женщину в одиночестве перед безмолвными ликами Семерых. Вернувшись в покои Джона, она подошла к кровати, поправила одеяло. Её движение было всё ещё скованным, лишённым материнской нежности. Она словно прикасалась к древнему артефакту, а не к ребёнку. Но в нём не было и тени отвращения. Лишь выкованная в септе решимость. Решимость сдержать обещание, данное богам, даже если его исполнение будет лежать на её сердце холодным, тяжёлым камнем. — Ты его сын. Твоя смерть разобьёт Нэду сердце. Ты жив, — прошептала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к нему. — И ты останешься жив. Сила рек и долг Талли, моя жизнь и все жертвы – моя клятва. Я позабочусь об этом. Не любовь, а принятие. Суровое, как сама земля вокруг Винтерфелла, и такое же бесплодное.

Лювин I

      Цепкая тревога, что поселилась в сердце Лювина в ту ночь, когда выздоровел Джон Сноу, не утихала, а лишь росла. Мейстер отправил Эддарду Старку, находившемуся на длительной охоте, самый тревожный рапорт в своей жизни, скрыв за сухими медицинскими терминами леденящую душу правду:

«...полная ремиссия оспы сопровождается аномальными изменениями психики и физической силы.

Моторные навыки и цмственные функции превышают не только хронологический возраст, но и демонстрируют признаки глубоко усвоенных, практически инстинктивных способов боевого применения.

Рекомендуется величайшая осторожность и тайное наблюдение...»

      Он не соврал, но и не договорил всей правды. Как описать то, что нельзя измерить циркулем или весами? Он наблюдал. Со стороны, с виду бесстрастно, как и подобает мейстеру, но внутри старика бушевала буря отчаяния и страха. На его глазах Джон слишком быстро пошёл на поправку. Тело пятилетнего ребенка, прежде худощавое, под нагрузками, которые бы сломили и юношу, начало приобретать рельефность и плотность, под бесконечно сильным голодом Джона. Ранее посредственный в уроках, теперь он схватывал историю и стратегию быстрее Робба, и в его глазах Лювин читал не просто понимание, а узнавание, будто он уже видел эти битвы и знал их исход. А в силе и владении любым оружием он не просто не уступал, а с пугающей лёгкостью превосходил мальчишек на пару-тройку лет старше. На тренировочном плацу его движения с деревянным мечом были лишены всякой игры, всякого ребячьего задора. Каждое парирование, каждый удар были выверены, будто отточены в тысячах реальных схваток, демонстрируя глубочайшее, инстинктивное понимание анатомии и механики убийства. Это была не техника – это была мускульная память, вписанная в плоть иным, ужасным опытом.       Слухи, как всегда, ползли по замку быстрее официальных донесений. Лювин слышал, как на кухне и в прачечной шептались, что мальчик не просто выжил – его коснулась длань Старых Богов. «Оспа забрала слабого ребенка и оставила воина», – говорили одни. «Боги вдохнули в него дух древнего героя, чтобы защитить Север», — вторили другие. По коридорам Винтерфелла теперь за Джоном тянулся шлейф благоговейного страха: конюхи почтительно замолкали при его появлении, а дети из служанок, обычно такие резвые, замирали и смотрели на него широко раскрытыми глазами, словно на явившееся чудо.       Но столь же пристально наблюдали они и за леди Кейтилин. Одни видели в её новой одержимости бастардом великую жертву, другие – опасное безумие. Старая экономка миссис Уэйл прямо сказала Лювину, потрясая ключами: «Она сломалась, мейстер. Горе и вина съели её разум. Теперь она видит сына в каждом бастарде». А молодой оруженосец заявил, что «леди Старк теперь настоящая северянка – суровая, как зима, и верная своему слову, даже если оно дано бастарду». Потому Лювин не удивился, хоть и смотрел с тихой грустью на то, как другие дети начинали инстинктивно обходить Сноу стороной, ощущая исходящую от него незримую угрозу. Даже юный лорд Робб, законный наследник, смотрел на брата с новой, настороженной неприязнью. Но взрослые – оруженосцы, стражники, даже некоторые из рыцарей – начинали смотреть на бастарда с новым, невольным почтением, уважением. В их глазах он был не просто выжившим, а избранным, чудом, и они не знали, добрым ли.

Джон II

      После спарринга, оставив за спиной восхищённые и испуганные взгляды оруженосцев, Джон направился в покои мейстера Лювина. Запах пота тренировочного поля сменился знакомым ароматом старой бумаги, сушёных трав и металла. Сняв перчатки и размяв пальцы, он прошёл прямо к полкам с трактатами по военной истории, его движения были точны и целеустремлённы, без обычной для его возраста неуверенности. — Джон? — голос Лювина прозвучал у него за спиной, и в нём слышалось лёгкое удивление. — Ты ищешь что-то конкретное?       Мальчик, не оборачиваясь, протянул руку и снял с полки потрёпанный том «Завоеваний Эйгона». Его пальцы, ещё не восстановшиеся от сжатия рукояти учебного меча, уверенно легли на корешок. — Старая Нэн рассказывала о Долгой Ночи. Я хочу об этом больше узнать. Есть ещё и об этом книги? — его голос был ровным, без обычной детской взволнованности.       Когда Джон покидал библиотечную башню с охапкой книг, его путь лежал мимо покоев леди Старк. Дверь была приоткрыта, и он увидел её, сидящую у своего стола с неподвижностью каменного изваяния. В её глазах, обычно таких ясных и властных, он прочитал ту же глухую, невысказанную усталость, что знал сам. И за всем этим – упрямую, несгибаемую волю.       Отношение Джона к Кейтилин было сложным клубком. Память прежней жизни, привыкшая к предательству и знавшего цену истинной верности, с недоверием взирала на эту внезапную перемену. Но в памяти самого Джона, пятилетнего мальчика, навсегда остался шёпот в лихорадочном бреду: «Прости... дитя...» и прохладная рука на его лбу. Он не доверял ей. Не мог. Слишком много лет презрительного молчания и холодных взглядов разделяло их. Но в глубине души, под грузом двух жизней и двух смертей, теплилась осторожная, неуверенная надежда. Возможно, эта женщина с усталыми глазами и каменным сердцем была единственным человеком в этом замке, который понимал, каково это – нести в себе чудовище и всё же пытаться остаться человеком. Он не простил прошлого. Но настоящее... настоящее он наблюдал с болезненным, пристальным интересом.

Робб I

      Обида – вот что сидело в сердце Робба колючим, едким комом. Солнце за окном было бледным и холодным, как взгляд рассерженной матери. Робб сидел на широком подоконнике в одном из пустующих залов Винтерфелла, поджав ноги, и смотрел, как во внутреннем дворе суетятся слуги. Ему было пять лет, и весь мир вдруг стал непонятным и несправедливым. Воздух в замке был густым и тяжёлым, словно перед грозой, которую все чувствовали, но не решались назвать.       Он ждал возвращения отца. Отец был якорем, единственной надеждой в этом море непонятных перемен. Только отец, лорд Эддард, мог всё расставить по своим местам. Он вернётся с охоты, пахнущий лесом, ветром и свободой, обнимет его, Робба, своего наследника, и всё снова станет как прежде. Мама снова будет их мамой, а Джон – просто Джоном, тихим бастардом в тени. Но отец не возвращался, и ожидание томило душу.       А мать… Его собственная мать, леди Кейтилин, которую он всегда видел нежной и сияющей с ним и Сансой, теперь была словно чужая. Она забыла о них. Вся её нежность, все её колыбельные и ласковые слова теперь принадлежали ему – Джону. Бастарду. Горькая обида, острая, как заноза, впивалась в сердце Робба каждый раз, когда он видел, как мать направляется в покои Джона, с чашкой бульона или просто так, с таким выражением лица, которого Робб никогда раньше не видел – не просто долг, а какое-то новое, суровое, выстраданное внимание. Внимание, которого теперь были лишены они с Сансой. — Она его любит теперь больше, чем нас? — тихо, почти шёпотом, спросил он у пустоты, и его собственный голос прозвучал жалко и сиротливо.       Он слышал, как служанки на кухне говорили, что «леди Старк помешалась», и в его сердце закрадывался страх. А что, если они правы? Что, если мама и впрямь сошла с ума и больше не та, кого он знал? Эта мысль была страшнее самой жгучей обиды. И Джон… Джон тоже изменился. Он поправился, но стал другим. Раньше он был тихим, чуть робким мальчиком, который смотрел на Робба с восхищением и легкой завистью. Теперь же, когда их взгляды встречались, Робб видел в тёмных, как ночь, глазах брата что-то тяжёлое. Что-то, что заставляло его, законного сына, чувствовать себя ребёнком, неразумным щенком. На тренировках он видел ту самую пугающую ловкость, что так беспокоила мейстера. Джон двигался с чудовищной, звериной грацией, а его удары были не игрой, а отточенными движениями, в попытке воплотить что-то, что имеет чёткий образ в голове. Даже старый оруженосец Теодред, инода учивший их владеть мечом, смотрел на Джона с тем же странным выражением, что и на резное лицо в богороще – смесью страха и почтения. Другие мальчишки начали обходить Джона стороной, и Робб, к своему стыду, ловил себя на том, что делает то же самое. Он боялся своего брата.       Стук открывающейся двери заставил его вздрогнуть. В комнату, семеня маленькими ножками, вошла Санса. В руках она сжимала тряпичную куклу, подаренную матерью, а её большие голубые глаза были красными от слёз. За ней следовали слуги. — Роба? — её голосок дрожал. — Где мама? Я хочу, чтобы она мне спела. Сердце Робба сжалось от новой волны обиды и внезапной, взрослой ответственности. Он спрыгнул с подоконника и подошёл к сестре. — Мама… занята, — сказал он, с трудом подбирая слова. — У Джона… Джону плохо. Она ему помогает. — Но он уже не болеет! Я слышала! — всхлипнула Санса, и её губки задрожали. — Почему она всё равно с ним? Почему не с нами?       Робб не знал, что ответить. Он сам задавал себе этот вопрос снова и снова. Вместо ответа он обнял сестру, прижав её золотоволосую головку к своему плечу. Он был Старком. Наследником Винтерфелла. И если мать забыла о своём долге, то он должен был о нём помнить. Он должен был защищать Сансу. Даже от их собственной матери. — Ничего, — прошептал он, больше утешая себя, чем её. — Скоро вернётся отец. Он во всём разберётся. А пока… пока я с тобой. Я тебе спою, если хочешь.       Он увёл Сансу из холодной, пустой комнаты, чувствуя на себе тяжесть её доверия и горький осадок собственной обиды. Замок вокруг них казался огромным и пустым, а сердце Робба сжималось от непонятного, щемящего предчувствия, что прежняя, ясная жизнь закончилась навсегда. И виной тому – Джон.

Эддард I

      Победа пахла смертью. Лес окутывал их снежным, холодным дыханием, пахшим хвоей и свежей кровью. Охота была удачной. Особенно для конца Зимы. Два молодых, но матёрых вепря, устроивших разорение в окрестных деревнях, лежали на земле, пронзённые копьями. Один, более крупный, был добычей самого лорда Эддарда, другой – его оруженосца, юного Джори Касселя. — Хорошая работа, милорд, — Джори, запыхавшись, вытирал пот со лба. — Мясца хватит на всю зиму, а из шкур выйдут отличные плащи.       Нэд Старк молча кивнул, втыкая окровавленное копьё остриём в снег. Охота, как и война, была делом необходимости, а не забавой. Он уже мысленно распределял добычу: одного вепря должен будет освежевать Робб, это почётная обязанность наследника, урок в обращении с добычей и оружием. Второго… второго поручили бы Джону. Мысль о бастарде, как всегда, вызвала в душе знакомое, тяжёлое чувство – сплав долга, вины и горькой памяти о его матери. Он обещал защитить мальчика. Но как защитить его от самого себя? От этого странного дара, этой проклятой тайны, что висела между ними?       Именно в этот момент к ним подскакал гонец из Винтерфелла, его лицо было серьёзно, а в руках он сжимал свёрток с восковой печатью мейстера Лювина. И сердце Нэда упало, предчувствуя беду.       Эддард развернул свиток, и холодная тревога сжала его сердце, едва он пробежал глазами по сухим строчкам. «Джон Сноу заболел оспой. Состояние тяжёлое. Леди Кейтилин не отходит от его постели».       Он стоял, не двигаясь, и смотрел на деревья, но не видел их. Джон. Оспа. Смертельный приговор для многих, особенно для детей. Сын Лианы. Его сын. И Кейтилин… с ним. Это было так непохоже на неё, на её холодную, непримиримую обиду, что Нэд не мог понять, что хуже: болезнь сына или эта непонятная, тревожная перемена в жене. Что заставило её переступить через собственную гордость? — Джори, — голос лорда Винтерфелла прозвучал тихо, но с той стальной ноткой, что не терпела возражений. — Готовить людей. Сворачиваем лагерь. Мы возвращаемся в Винтерфелл. Сию же минуту. — Что-то случилось, милорд? — спросил Джори, понизив голос. — С Роббом? — С Джоном, — коротко ответил Нэд. Он с силой скомкал пергамент в кулаке.       Он не стал ничего объяснять. Объяснения были не нужны. Что-то пошло не так. Что-то, связанное с Джоном, с его кровью, с его проклятым происхождением. Ситуация требовало его немедленного присутствия. Нэд должен быть там. Рядом с Джоном. Прямо сейчас.