Клеймо Зимы

Эддард II

      Воздух уже пах домом. Северный ветры несли свежую прохладу и терпкий аромат хвойных лесов, окружавших Винтерфелл. Последний переход всегда был самым тяжким – и физически, и душевно, когда каждая кость ноет от предвкушения покоя, а сердце сжимается от смеси радости и тревоги. Именно в такой миг, у бурных вод Бобрового Потока, их нагнал запыхавшийся гонец из Винтерфелла.       Нэд Старк, не сбавляя хода, грубыми, заскорузлыми от усталости и замёрзшими от холода пальцами развернул пергамент, опознав печать мейстера Лювина. Конь под ним мерно переступал сугроб за сугробом, но глаза лорда уже бежали по строчкам, и буквы сперва сливались в чёрные червячки, а потом обретали ясность, складываясь в слова, что впивались в сознание одно за другим, будто отравленные стрелы, каждая – с ядом леденящего дурного предчувствия.

«...состояние Джона Сноу более не вызывает опасений, если говорить о физическом здоровье. Леди Кейтилин всецело посвятила себя уходу за мальчиком, и её преданность обрела характер, который я с трудом могу описать иначе как «одержимость». Она выполняет свой долг с такой суровой решимостью, что это скорее похоже на искупление, нежели на заботу. Робб чувствует себя покинутым, а слухи среди прислуги разделились: одни видят в мальчике избранного богами, другие – дурное знамение…»

      Слова не просто жгли сознание – они находили отзвук в другом, старом ужасе, дремавшем в самых потаённых уголках его памяти. Быть может, в мальчике пробудилась кровь предков? А его леди-жена…Нэд завернулся поплотнее в шкуры. Покрасневший нос беспокойно выдыхал кучи пара. Происходит что-то непонятное.       Он задумался о Джоне.       Перед мысленным взором встала башня на Дорне: липкий от крови и пота камень, угасающее дыхание сестры и её пальцы, судорожно вцепившиеся в его руку. И шёпот, тихий, как шелест умирающих листьев, полный страха не за себя, а за ребёнка, за это дитя обещания и печали. Обрывки того давнего кошмара и строки из Винтерфелла сплелись воедино, создавая удушающую петлю.       Нэд медленно, почти ритуально, скомкал пергамент в ладони. Ощущение было таким, будто в его живот вылили ушат ледяной воды, и эта холодная тяжесть тут же начала разливаться по жилам, сковывая мышцы, цепенея душу. Он почувствовал на себе взгляд Джори Касселя – верный воин уже подъезжал, чтобы принять поводья, но замер, прочитав на спине своего лорда неестественную прямоту и собранность. Нэд не обернулся. Он не мог сейчас вынести даже молчаливого участия, не мог позволить никому увидеть тень паники в его глазах.       Вместо ответа он вонзил шпоры в бока коня, заставив верного скакуна рвануть вперёд с такой яростью, что тот чуть не понёс. Позади послышался приглушённый ропот удивления и торопливый перезвон стремян – свита, не понимая, но повинуясь, ускорилась вслед, оставив у Бобрового Потока последние крохи надежды на неторопливый возврат. — Волки? Набег одичалых? — прошептал кто-то, но ответом ему было лишь хлёсткое биение кнута по крупу лошади.       Такая спешка после долгой дороги была дурным знаком. Тем более от Лорда Старка. Дорога под копытами больше не вела домой. Она вела к полю боя, невидимому, но оттого не менее опасному. И ждал его на той войне не враг с мечом в руке, а его кровь, ставшая для него загадкой, упрёком и, быть может, самой страшной угрозой из всех, что он знал.       

Робб II

      Винтерфелл застыл под гнётом неприятного солнца, что совсем не грело. Нечастое явление на Зимнем севере. Оно висело в белесом, безоблачном небе, заливая двор слепящим, бледным светом. Весть о приближении отца пронеслась по замку быстрее солнечного луча, и вот теперь весь двор, от знатных домочадцев до последнего конюха, выстроился в строгом, иерархическом порядке на замшелых камнях мостовой. Воздух был холодный и тяжёлым, пах нервозностью и навозом, а не свежестью. Свита и слуги стояли неподвижно.       Робб стоял в первом ряду, выпрямившись так, словно у него за спиной был врыт в землю древковый меч. На нем были его лучшие одежды, отороченные мехом горностая, и шерсть казалась невыносимо колючей и горячей. Он готовился к этому моменту, репетировал в уме слова приветствия, выправлял плечи под тяжестью солнечного света, стараясь казаться старше своих пяти лет, достойным наследником, а не изнывающим от напряжения мальчишкой. Солнце слепило его, заставляя щуриться. Робб занервничал ещё больше. Его сознание накручивало его переживания, он чувствовал, как капля пота медленно ползёт по его позвоночнику. Он чувствовал на себе взгляды – оценивающие взгляды старых солдат отца, внимательный – мейстера Лювина, спокойный – Септы Мордейн.       Рядом с ним, ёжась от солнца, стояла Санса. Её белокурые волосы, заплетённые в идеальные косы, казались ещё светлее в этом ослепительном свете, а на её идеально бледных щеках проступил румянец. «Я хочу в тень, меня слепит», — прошептала она, но Робб едва слышал её. Она ничего не понимала. Она не видела, как их мир тихо таял и перекалялся под этим палящим солнцем.       Чуть поодаль, недвижимо, словно не замечая зноя, стояла их мать, леди Кейтилин. Её руки были строго сложены, а лицо, обрамлённое тёмными волосами, было бледным и собранным, будто высеченным из мрамора. Её душевная тревога была гораздо сильнее влияла на неё с каждым днём. Её взгляд был устремлен не на ворота, а куда-то внутрь себя. Эта отстранённость была раскалённым шипом в сердце сына. Он помнил, как прежде она волновалась перед возвращением мужа, как поправляла его, Робба, плащ, с нежностью гладила по голове, улыбаясь. Теперь её внимание было обращено лишь на дверь в Большой Зал.       И был ещё Джон. Он стоял там, где всегда – на краю, в единственной узкой полосе тени от высокой каменной арки, будто сама архитектура Винтерфелла давала ему пристанище от света. Но сейчас его уединённость казалась неестественной, натянутой. Слуги бросали на него быстрые, украдкой взгляды из-под ладоней, прикрывавших глаза, – одни с суеверным страхом, другие с подобострастным любопытством. Он был центром тихого, горячего вихря, и все, включая Робба, чувствовали его незримое движение.       Где-то вдалеке послышался рог дозорного на стене – один протяжный, медный звук, прозвучавший сухо и резко в холодном воздухе, возвестивший о том, что всадники у ворот. Сердце Робба заколотилось, выбивая лихорадочный ритм надежды: вот он, якорь, сейчас всё вернется на круги своя. Отец всё исправит. Он обнимет его, назовёт своим наследником, и жар, исходящий от Джона, утихнет, и мама снова станет мамой.       Скрип тяжелых петель возвестил об их прибытии. Ворота распахнулись, впуская потоки теплого воздуха и долгожданных всадников. Запах лошадей, пота и дальних дорог ударил в ноздри, густой и тяжёлый. Робб впился взглядом в знакомую суровую фигуру отца, в каждую запылённую морщину на его лице, ища в них знакомую усталую улыбку.       Лорд Эддард спешился, его усталый взгляд, прищуренный от солнца, скользнул по встречающим: по Лювину, по Септе Мордейн, по Сансе, по самому Роббу... и задержался на нём всего на миг, ровно на столько, чтобы кивнуть наследнику, как формальности, и не более. В этом мимолётном взгляде не было ни тепла, ни радости. А потом его глаза, будто повинуясь неведомому магниту, ускользнули от ослепительного света и нашли Джона в его полосе тени. Джона, что неделю назад только слёг с болезнью, а сейчас превосходит во всём. Джона, который стоял чуть поодаль, в своей вечной тени, молчаливый и неловкий, но теперь, казалось, притягивавшим к себе всё внимание мира, весь жар, холод и всю тревогу этого дня.       И отец направился к нему.       Шёпот пронёсся по двору, подобное жужжанию разозлённых ос, нарастая от стен к центру. Робб уловил обрывки: «...первым делом...», «...бастарду...», «...что же леди Кейтилин?..». Сестра Мордейн смотрела с ещё большим неодобрением, а мейстер Лювин, прикрыв глаза от солнца, наблюдал с напряжённым, почти научным интересом. Робб застыл, ощущая, как под ногами раскаляются камни Винтерфелла, а вместо твёрдой опоры под ним зияет песок. Весь двор замер, наблюдая, как Верховный Лорд Севера, покрытый дорожной грязью и потом, подошёл к бастарду и, не говоря ни слова, положил свою сильную, привыкшую к мечу руку ему на плечо. Жест был не отцовским, а каким-то иным – проверочным, оценивающим, почти что ритуальным, как кузнец, проверяющий раскалённый металл. Он наклонился, что-то тихо сказал, и Джон, не опуская глаз, так же тихо ответил. И в этой тишине, в этом коротком диалоге, заключалось больше понимания, чем за все годы, что Робб провел с отцом.       В этот миг в душе Робба что-то надломилось с тихим, чётким хрустом, словно пересохшая ветка. Мать – это ещё можно было как-то понять, списать на женские причуды или болезнь. Но отец... отец был законом, опорой, самой незыблемой скалой в его жизни. И эта скала теперь стояла не рядом с ним, законным сыном, а рядом с Джоном. С Джоном, который на тренировках с деревянным мечом парировал его удары с позорной, унизительной лёгкостью, вызывая восхищённый шёпот оруженосцев. С Джоном, чьи ответы на уроках были точнее, заставляя Робба чувствовать себя не учеником, а несмышлёным щенком, и мейстер Лувин одобрительно кивал Джону, а на Робба смотрел с лёгким сожалением. С Джоном, на которого теперь смотрел их отец с тем же выражением, что и на него самого.       Горький, солёный ком подкатил к горлу, смешиваясь со вкусом пота. Робб сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, чувствуя, как жгучая обида и ревность сливаются в одно удушающее чувство несправедливости. Он видел, как Санса смотрела на него с испугом и недоумением, не понимая, почему брат не бежит к отцу. Видел, как прислуга опускала глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом, и в этой избегающей учтивости было больше жалости, чем в открытом презрении, и эта жалость ослепляло сильнее любого солнечного луча. Его замок, его наследство, его родители – всё, что должно было принадлежать ему по праву, ускользало, перетекало к этому бастарду, в которого вселилось нечто чужое и сильное. Он стоял, забытый и невидимый, среди толпы, и смотрел, как его отец уводит Джона для беседы, и впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему одиноким в стенах своего же дома, под палящим, безразличным солнцем. Он был наследником Винтерфелла, но его трон оказался высеченным из раскалённого холодного камня и одиночества.

Джон III

      Воздух в подсобке был густым и тяжёлым, пахшим железом, смертью и влажной землёй. Резкий, сладковато-приторный запах свежеснятой шкуры ударил в ноздри, смешиваясь с кислотным привкусом старого напряжения, висевшего между ним и Роббом с того момента во дворе. Они молча работали, освежевывая одного из вепрей, привезенных отцом. Старый вояка Халлен, присланный наблюдать за их работой, мрачно стоял у двери, и его опытный взгляд отмечал неестественную, почти пугающую ловкость Джона и яростную, скупую грубость Робба. Руки Джона, уже уверенные и сильные, двигались автоматически, память безошибочно указывала на сухожилия и сочленения, которые его собственная, детская память ещё не знала, и это разделение внутри него самого было постоянным, изматывающим фоном. Он вспомнил, как отец, вернувшись, подозвал его и, глядя прямо в глаза, спросил: «Как ты себя чувствуешь, сын?» Не «мальчик», не «Джон» – «сын». И в его глазах Джон, сквозь призму памяти Гатса, видел не только заботу, было что-то ещё. И всё же... всё же это было больше, чем он когда-либо получал. Этот момент согревал его изнутри, как глоток горячего вина в стужу, но согревал обжигающе, болезненно, ибо эта теплота была условной, купленной ценой его странности.       Но тут же, краем сознания, он чувствовал взгляд Робба. Не прежний, снисходительный или насмешливый, а новый – колючий, полный молчаливой укоризны и неприкрытой обиды. Робб работал грубее, яростнее, с силой вонзая нож в плоть, будто хотел разрубить не тушу, а саму несправедливость мира, все те немые вопросы, которые висели в воздухе. И каждый его неловкий, слишком сильный удар был безмолвным упрёком. Халлен хмурился, видя, как юный лорд портит хорошую шкуру, но не решался сделать замечание наследнику в его нынешнем состоянии. Эта молчаливая снисходительность к гневу Робба была ещё одним барьером между ними.       И тут Джона осенило, и осознание это было горьким, как полынь. Он посмотрел на свои руки, ловко отделяющие кожу от мяса, на своё тело, в котором спала ярость прошлого, на свой разум, хранящий память двух жизней. Он был дитём, который видел Затмение, и мужчиной, который так и не успел повзрослеть, застряв между смертью и новым рождением, между долгом и мечтой. Он видел обиду Робба, понимал её причину, но не мог разделить её. Он стоял по ту сторону простых, ясных чувств. Он ощущал некую пропасть между ними – пропасть, вырытую не его волей, но самим фактом его нового, двойственного существования. И в этом было странное, горькое превосходство, которое не приносило радости, а лишь отягощало душу. Он был ребёнком, сознание которого помнило смерть, и в сердце, которое начало помнить заботу отца, и это делало его одновременно и старше, и бесконечно более одиноким, чем Робб. Он нёс бремя, которого его брат не мог даже вообразить.       Внезапно дверь распахнулась, впуская полосу серого света и потоки холодного воздуха. В комнату вошёл оруженосец отца, его взгляд с любопытством и подобострастием скользнул по обоим мальчикам, задерживаясь на Джоне чуть дольше, с тем же немым вопросом, который Джон видел теперь во всех глазах. — Лорд Эддард приказывает готовить пир в честь возвращения, — объявил он, и в его голосе слышалось возбуждение от предстоящего празднества. — Будут приглашены лорд Болтон, лорд Амбер, лорд Мандерли, лорд Рисвелл и другие знаменосцы. Лорд Эддард велел передать, чтобы Джон Сноу тоже присутствовал в главном зале.              Робб резко поднял голову, его глаза сверкнули обидой и недоумением. Джон видел, как рой мыслей пронёсся у него в голове. На детском лице показался злой оскал. Робб с силой швырнул окровавленный нож на стол, и тот, звякнув, отскочил на пол. Халлен сделал шаг вперёд, но замер, увидев выражение лица мальчика – не детскую обиду, а холодную, взрослую ярость лорда Винтерфелла. Джон же лишь медленно вытер лезвие ножа о кожуху, чувствуя, как это известие ложится на его плечи ещё одним, невыносимо тяжким грузом – грузом публичных ожиданий, взглядов знатных лордов и скрытых вопросов, на которые у него не было ответов. Пир. Знакомство с лордами. Испорченные отношения в семье Старк.