Дисскусия смерти

Едва её последние слова растворились в воздухе, словно стали частью самой тишины, вы ощутили, как пространство вокруг будто дрогнуло. Зал, где вы стояли, по-прежнему оставался недвижимым, но что-то в нём изменилось: линии колонн начали казаться слишком высокими, своды — слишком тяжёлыми, а тени — слишком живыми. Сначала всё было похоже на лёгкий туман, что наползает из углов. Свет тусклых факелов размывался, превращаясь в золотистые разводы, будто их касалась вода. В ушах появился мягкий звон, нарастающий, как тихий колокол, плывущий откуда-то издалека. Голова стала тяжёлой, движения — вязкими. Ваше дыхание участилось, но воздух казался густым, словно его наполнили пылью веков. Сердце билось неровно: один удар — громкий и отчётливый, следующий — будто утонул в пустоте. Картины перед глазами начали смещаться: замковый зал превратился в калейдоскоп линий и силуэтов, колонны будто изгибались, как деревья под невидимым ветром, а своды уходили куда-то вверх, теряясь в бесконечной глубине. Фигура Госпожи Кирро ещё оставалась различимой, но её облик будто раздваивался, превращаясь то в очертание женщины, то в крылатую тень с большими глазами, сияющими в темноте. Ноги предательски дрогнули. Мир наклонился, звук эхом ушёл в пустоту, и вы ощутили, как холод каменного пола встречает вас. Последнее, что осталось в сознании — это чувство, будто замок сам склонился над вами, замыкая свои стены, и шёпот далёкий, невнятный, похожий на дыхание ночной птицы. Затем — тьма. Вы падаете. Падаете. Время вдруг перестаёт быть прямой линией — оно растягивается, дробится на бесконечные мгновения. Кажется, что падение длится вечность, хотя в реальности между потерей опоры и соприкосновением с каменным полом проходит лишь миг. Тело обмякает. Вы ощущаете его, как марионетку, из которой вытянули все нити. Будто жизнь в вас угасла, но душа задержалась, не решаясь покинуть плоть. Ни одним пальцем не удаётся пошевелить. Даже глаза, эти последние врата к миру, неподвластны вашему усилию. И всё же вы чувствуете. Слишком остро. Слишком больно. По спине, там, где кости встретились с безжалостной твердью пола, пробегает волна мурашек. Она разливается холодом, разрастается, захватывает всё тело, будто ледяная рука, которая тянет вас вниз, в глубину, под камень. Лёгкие, до этого послушные, внезапно становятся чужими. Каждый вдох даётся с трудом, как будто воздух густеет, становится вязким. В груди нарастает чувство страха, такое плотное и тяжёлое, что кажется — именно оно заполняет вас вместо дыхания. Каждая попытка вдохнуть сопровождается паникой: а если это был последний глоток? И вот ощущение становится невыносимым. Словно сама тьма зала нависает над вами, медленно опускается, давит. Сердце спотыкается в своём ритме, удары звучат гулко, будто в пустом колоколе. В голове звучит только одно: «Сейчас… сейчас дыхание оборвётся». И в этом ожидании, когда грудь уже не слушается, а холод крепчает, возникает вопрос — не о смерти, а о том, действительно ли вы ещё живы, или лишь душа цепляется за иллюзию тела. Вы всё ещё падаете. И это падение уже не имеет конца, не имеет точки, где оно должно завершиться. Каменный пол, которого вы коснулись, словно растворился, и теперь пространство бесконечно уходит вниз, утягивая вас вместе с собой. Сопротивляться больше нет сил — да и смысла тоже. Тело само отказывается слушаться, и вы смиряетесь с этим, словно признаёте невидимую волю, что держит вас. Глаза, до сих пор распахнутые в безмолвный ужас, начинают тяжело наливаться усталостью. Веки, как свинцовые пластины, опускаются всё ниже, медленно, мучительно. Сначала мир вокруг размывается, словно краски, смытые дождём. Линии колонн, огни факелов, фигуры теней — всё становится туманом, пятнами света и тьмы. Затем наступает дрожащая полутьма, будто между вами и замком протянули тонкую ткань, из-за которой уже не разглядеть деталей. Мир гаснет, но не сразу: отдельные вспышки ещё задерживаются на сетчатке — то золотой отсвет факела, то бледный отблеск мрамора. Веки продолжают смыкаться. Медленно, неотвратимо. Кажется, что это не вы их закрываете — это само время наклоняется над вами, придавливая их вниз. И вот остаётся лишь узкая полоска зрения. В ней всё ещё теплится тусклый свет, как последняя щель между дверями, ведущими из жизни в неизвестность. Эта полоска дрожит, мерцает… и растворяется. Тьма смыкается окончательно. И в этой тьме впервые возникает странное чувство: падение продолжается, но теперь оно не вниз, а внутрь — глубже и глубже в самого себя. Я уже не помню, сколько времени лечу вниз. Может быть — мгновение, может быть — вечность. В падении стираются сами понятия: я забыл, как ходить, забыл, как говорить, и, кажется, забыл, что значит стоять на твёрдой земле. Внизу — пустота, вокруг — лишь бесконечное ощущение пути, у которого нет конца. И всё же внутри меня живёт нечто, упрямо не дающее раствориться. Странная тяжесть, ощущение недосказанности, словно незавершённая мысль, оборванная на полуслове. Какой-то не закрытый гештальт, память о том, что должно было свершиться, но так и осталось ожиданием. Я лечу — и это чувство летит вместе со мной, тяжелее камня. Падение изматывает. Тело словно чужое: неподвижное, холодное, отзывающееся только редкими вспышками боли. В груди копится удушливая тяжесть; воздух даётся с трудом, густой и липкий, будто сама ночь проникает внутрь. Каждый вдох — как последний, каждый выдох — как прощание. Сердце бьётся неровно, и гул его ударов отдаётся эхом, будто далёкий колокол, звучащий где-то в пустыне. И лишь когда боль и холод срастаются во мне воедино, в сознании проступает то, чего я никогда не избегал: мысли о доме. Как там — дома? Картины вспыхивают сами, одна за другой. Вот стены, озарённые закатным светом; окна, отражающие небеса; запах хлеба, густой, тёплый, навсегда впитавшийся в воздух. Половицы, которые приветливо скрипят под шагами, словно радуются каждому возвращению. Всё это оживает во мне — не как воспоминание, а как обрывок реальности, готовый распасться, если я перестану в него верить. И вместе с домом приходят лица. Мать, её улыбка — усталая, но нежная, такая, что всегда согревала сильнее любого огня. Отец — строгий, уверенный, и его взгляд, способный удержать меня на земле, даже когда мир рушился. Родные голоса, смех, звуки жизни, такие простые и такие недостижимые сейчас. И я понимаю: всё это вспоминается не для того, чтобы вернуться. Оно приходит как прощание. И от этого сердце ноет сильнее, чем от холода. И вдруг, посреди этого зыбкого, болезненно прекрасного мира памяти, прорывается звук иной. Не из прошлого. Не из дома. Голос. Женский, тихий, но такой близкий, что в груди замирает дыхание. Он не принадлежит воспоминаниям — напротив, он разрушает их, как луч света, врывающийся в комнату сквозь закрытые ставни. — Ты уверен ? Эти два слова звучат так нежно, будто меня не упрекают, а едва касаются души. Но в то же время в них есть сила — властная, тревожащая, способная поставить под сомнение всё, что я только что держал в сердце. Я снова оказываюсь в своём доме. Он уже не зыбкий, как раньше, — напротив, теперь он ясен, как будто я действительно вернулся туда. Воздух пахнет хлебом и свежескошенной травой, окна отливают мягким светом, а половицы под ногами чуть поскрипывают. И вдруг — воспоминание. Мне десять лет. Маленький, но упрямый ребёнок, который мечтал подарить своим родителям нечто особенное. Я помню, как тихо пробирался с отцовским фотоаппаратом, тяжелым для моих рук. Тогда мне казалось: если я сумею снять их вместе — мать и отца, рядом, в их обычной простоте, — то я подарю им самую большую радость. Не просто снимок, а память, вечный якорь, где они останутся такими, какими я их видел тогда: добрыми, настоящими, самыми дорогими людьми на свете. Я помню, как представлял себе их лица, когда я, взрослый для своих десяти лет, вручу им этот снимок в день их юбилея. Мать обязательно засмеётся своим тихим, немного усталым смехом, отец притворно нахмурится, а потом тепло улыбнётся. Я хотел не подарок — я хотел счастье для них, сохранённое в одном мгновении. И сейчас, в этом падении, я ощущаю ту детскую надежду снова. Она согревает, на мгновение даже возвращает дыхание. Но всё рушится. Голос прорывается внезапно, словно раскалывает само воспоминание пополам. Нежный, женский, слишком знакомый, чтобы не узнать. — Ты нагло слеп. Открой глаза. Эти слова звучат не как просьба, не как совет — это приказ. Лёд пробегает по позвоночнику, и веки послушно подчиняются. Я открываю глаза. Родители стоят передо мной. Их лица — именно те, что я так хотел запечатлеть когда-то, давно. Но в тот же миг я понимаю, что что-то не так. И сердце обрывается, а дыхание застывает в горле. Ужас охватывает меня от увиденного. Я моргнул. Мир вокруг вздрогнул, и то, что ещё мгновение назад было воспоминанием о доме, о тепле, — исказилось, словно кто-то сорвал с картины прозрачное покрывало, обнажив под ним гниль. Передо мной стояла мать. Нет, это не могла быть она… и всё же облик её был слишком знаком, чтобы обмануть. Голова её была проломлена, рана зияла, как страшный цветок, и из неё текла кровь — густыми, вязкими ручьями. Я видел, как по щеке сползает алая капля и падает вниз, оставляя на голубом платье бурое пятно. Шея её… Господи. На шее было намотано что-то скользкое, отвратительное. Сначала я подумал — верёвка. Но взгляд, полный ужаса, выхватил иное: это были собственные кишки. Живот был вспорот, ткань платья разорвана, и из этой рваной бездны тянулась петля, стягивающая её горло. Но даже в таком виде мать пыталась улыбаться. Улыбка усталая, слабая, но будто бы обращённая ко мне, как всегда в детстве: «Всё хорошо, не плачь». Именно платье больше всего ударило по памяти. Голубое, лёгкое, в мелких ромашках — таких же, что я когда-то срывал на поле и приносил ей, гордый своим «букетом». Теперь цветы на ткани были залиты кровью, красные пятна расползались по ним, как язвы. На ногах — одна лишь балетка. Тоже голубая, с ромашкой на носике. Вторая потерялась, и её босая нога, перепачканная кровью, стояла прямо на каменном полу. Я хотел отвернуться. Но взгляд сам собой скользнул в сторону. И там — отец. Он стоял, как всегда, крепко, широко расставив ноги. Но рот его был в крови. Она залила губы, подбородок, тянулась тонкими жгутами вниз. Руки тоже были обагрены, будто он только что рвал ими сырое мясо. В одной он сжимал бутылку — ту самую, с дешёвой этикеткой, подаренную ему ящиком на день рождения. Я помнил, как он смеялся тогда: «Хватит на год!» — и мать вздыхала, но улыбалась. Теперь же это стекло в его ладони было обагрено, а жидкость внутри казалась мёртвым светом. На нём была простая одежда. Белая майка — та, в которой он любил возиться в гараже. Теперь она вся забрызгана кровью: пятна разного размера, как будто на неё плевали огнём. Спортивные штаны — те самые, что мы втроём купили на рынке. Я помнил, как мать смеялась: «Ну что, семья в обновках». И мы тогда действительно чувствовали себя счастливыми. А теперь ткань на отце тянулась багровыми разводами, а босые ноги, грязные и в крови, казались осквернением самой этой памяти. Ни носков, ни обуви — только голые ступни на холодном камне. Нет… этого не может быть. Это не они. Это иллюзия. Я сплю… — повторял я внутри себя, пытаясь ухватиться за хоть какую-то нить здравого смысла. Но чем дольше я смотрел, тем сильнее понимал — запах крови реален, вязкая тишина вокруг давит. В голове зазвучал голос. Не внешний — мой собственный. Смотри на них. Разве это не правда? Разве не так ты их помнишь? Нет. Это было начало… начала конца. Я зажмурился, а после закричал. – Нет! Нет, это ложь! Я хотел… я хотел их счастья. Помните? Я хотел сделать фотографию, когда мне было десять. Чтобы у них осталась память! Чтобы они увидели себя — вместе, живыми, настоящими! Но воспоминание, едва вспыхнувшее светом, начало гаснуть. На смену детскому воображению снова приходила мерзкая картина перед глазами. И тут прорывается другой голос. Не мой. Не внутренний. Женский, мягкий, знакомый. Голос, что звучал уже прежде. Но теперь он резал слух, как сталь по стеклу. — Ты нагло слеп. Открой глаза. Я повиновался. И, когда взгляд снова упал на мать и отца — сердце сжалось так, будто его обхватили когти. Я увидел их вновь. Во всей мерзости, во всей непостижимой, пугающей реальности. И ужас накрыл меня вновь. Слёзы текли по вашим глазам. Горячие, солёные, они застилали картину перед вами, но не могли её смыть. Чем больше вы моргали, тем сильнее размывались очертания, и всё же чудовищные детали не исчезали, а будто расплывались в ещё более невыносимое месиво. И вдруг — улыбка. Не ваша. Чужая. Вы не видели её, но чувствовали. Она будто проскользнула сквозь воздух, как холодное дыхание прямо к вам в лицо. От этого стало тошно. Желудок болезненно сжался, и на миг показалось, что мир вокруг качнулся. Вы упали на колени. Камень встретил вас жестко, хищно, словно хотел сломать кости. Сквозь дрожащие слёзы вы посмотрели вниз — на свои руки. Маленькие, худые, с ещё не до конца окрепшими пальцами. Вам было всего десять. И память ворвалась без спроса. Всё снова стало простым: старый двор, запах сырости после дождя, смех матери, голос отца, греющий где-то за спиной. В тот год вас забрала тётка. Сначала — всего лишь «на время», так говорили взрослые. Они уверяли, что родители уехали в другую страну: «Так будет лучше, учись, ты должен привыкнуть, они скоро вернутся». И вы верили. Вы верили так отчаянно, что каждую ночь повторяли это, как молитву. Верили, что двери однажды откроются, и мать войдёт в голубом платье, поправит волосы и улыбнётся, а отец шагнёт следом, уставший, но живой, и поднимет вас на руки. Но реальность оказалась иной. Военное училище. Вас забрали туда — якобы «для воспитания», «для будущего». Вам говорили, что это единственный шанс. Что здесь из вас сделают мужчину. Но никто не сказал, что вместе с дисциплиной вас лишат детства. Вместо смеха и игр — маршировка и холодные казармы. Вместо семейного ужина — строевая еда и равнодушные взгляды. И всё это время вы повторяли себе: «Они вернутся. Они просто далеко». Но сейчас, глядя на окровавленное платье с ромашками и босые ноги отца, вы впервые усомнились. Оно держало вам глаза. Невидимая сила, холодная, как стальные пальцы, раздвинула веки и не позволяла моргнуть. Вы пытались отвернуться, но шея не слушалась — будто вас вцепили в затылок и повернули лицом к мерзкой правде. Живот свело так, что казалось, изнутри кто-то протянул когтистые руки и начал рвать вас орган за органом. Сначала лёгкие — вы хватали ртом воздух, но вдох приносил только боль. Потом желудок — он скручивался, словно в него влили яд, от которого каждая клетка начинала гореть. В груди всё стало пустым и одновременно переполненным страхом. Вы чувствовали, что вас едят изнутри, медленно, мучительно, и вы — всего лишь живая оболочка. И всё это происходило, пока ваши глаза оставались прикованными к картине, которую вы не могли вынести. Мать, изломанная и улыбающаяся. Отец, с кровавым ртом и бутылкой в руке. Каждый их жест, каждое пятно крови кричало: «Это твоя семья. Смотри». Но вы не хотели верить. Не могли. Вы собирали остатки воли по кускам, как раненый солдат собирает себя с поля боя. Сначала дыхание — рваное, через боль. Потом голос — дрожащий, но готовый прорваться. Внутри всё горело, и из этого пламени родились слова, которые вы уже не могли сдерживать. Вы крикнули. Крик ваш сорвался, как раскат грома в пустом зале: — Это ты! Голос отозвался эхом, будто сам замок содрогнулся. — Ты специально оскверняешь меня! Ты издеваешься над тем, что я вижу! Это всё ты! Слова рвались наружу с каждой каплей слёз, с каждой жилкой страха, с каждой крупицей злобы. Казалось, вы обращаетесь не только к тому голосу, но ко всему пространству вокруг. К тем стенам, что впитали в себя чужой шёпот. К тени, что пряталась за вашими родителями. К той самой Госпоже, чьё присутствие вы чувствовали во всём. И в тишине после вашего крика воздух дрогнул, словно само место решало, ответить вам или нет. Минута молчания — или вечность; вы уже не понимаете, где кончается одно и начинается другое — и вдруг отвечается лёгким смешком. Он холодит вас до костей: не громкий, не издевательский, а тихий, как звон хрустальной чашки. Казалось, всё вот-вот закончится — и вас убьют. Но голос не был голосом Госпожи Кирро. Это был чей-то другой голос: милый, приятный, как чьё-то далёкое детское воспоминание. Вы не видите её сначала так, как видят глаза — вы ощущаете её. Сначала — свет. Не тот, который падает от факелов; другой: внутренний, лёгкий, словно вода в прозрачной чаше. Он не обжёг, он ослепил и одновременно согрел, и вы почувствовали, как по лицу пробежала странная сухая дрожь, потому что тепло было чуждо этому месту. Затем — запах: не металл и не кровь, а тонкая пудра и мыльный аромат, смешанный с лёгким сладковатым шлейфом, который внезапно выстрелил прямо в память и оставил за собой горький привкус. Мать. Вы увидели её — и боль от этой памяти вонзилась острее, чем вид крови. Она выскочила из темноты так, словно вы ворвались в её дом. Вы словно ощутили это, не думая: как будто вы уже были там, в её комнате, в её платье, и теперь только возвращаетесь. Сердце подпрыгнуло, и в груди стало тесно — не от страха, а от растаявшей надежды, что это может быть правдой. Надежда тут же обгорела: вы знали, что надежда — это ловушка. И всё равно она развернулась в вас с такой силой, что в глазах застил слёзы, и они были не только от ужаса, а от чего-то бесконечно древнего и родного. Она была невысока — около ста шестидесяти, может чуть больше. Вы чувствуете её рост в груди: он как обещание, которое можно дотронуться рукой. Платье — кружевное, розовое, оно пахло мылом и холодным лимонным сиропом; ажурные узоры кружева лизали воздух вокруг, и от этого у вас в животе снова скрутило, но не от тошноты, а от того, что эти узоры — такие же, как у тех старых салфеток на столе у матери, — стали свидетелями чего-то недоборового. На ногах у неё были розовые тапочки с пушистыми помпонами; помпоны казались кроткими облачками, и вы почувствовали внутренний укол: вы когда-то сами держали в руках что-то такое, маленькое и тёплое, и потеряли. Она сияла. Не в смысле света, а в смысле спокойствия, которое было так чуждо вам в этот момент. Это сияние растопило у вас камень в груди на тонкую плёнку — и эта плёнка тут же рванулась от боли, когда образ матери наложился на её лицо. Вы почувствовали, как в горле пересохло до трещины; вам захотелось вдохнуть, но воздух стал плотным, как ткань. Слёзы текли без усилия, они были уже не ответом на кровь, а ответом на это сходство: в уголках её глаз — те же складки, в улыбке — тот же уставший изгиб, который вы видели на матери, когда она пряча плакала вечером. Она смеялась — не злорадно, не холодно, а по-детски, легко, и этот звук катился по полу и подпирал ваши внутренности так, что желудок сжался, будто вас снова рвали изнутри. Смех её был как стекло: прозрачный, звонкий, но после него в вас появлялись осколки, которые вонзались в память и начинали кровоточить. Вам стало тошно — не от запаха крови, а от того, что какая-то часть вас, самая наивная и доверчивая, тянулась к её смеху, к её розовому платью, к помпонам. Вы хотели броситься к ней, бежать, просить, умолять — но ноги не слушались. Трение между желанием и невозможностью рвало вас. Пол был холодный, серый, он стягивал тепло с ваших колен; вы чувствовали это, как маленькие отверстия, через которые уходит тепло. Темень вокруг — она будто жевала звуки, оставляя на языке только один — её смех. Вы слышали, как он отражается от сводов, и в этом отражении он менялся: становился чужим, оттого ещё страшнее. И всё же, резко и противоречиво, в нём крылась и мать — та самая усталая улыбка, и от этого вам стало одновременно легче и больнее, как будто кто-то одновременно дал и отобрал дыхание. Вы почувствовали, что внутри вас разрасталась буря: волны паники, волны жалости, волны детской надежды — и каждая била по стенкам ребер, пока вы не могли отличить, где кончается одно чувство и начинается другое. Вам хотелось закричать, назвать её именем матери, броситься в её объятия, требовать объяснений — но голос сел как птица в холодной голове и не желал вылетать. В горле стоял металлический вкус — от крови, от страха, от того, что память и реальность сцепились в смертельном танце. Она подошла ближе, и вы почувствовали лёгкое прикосновение воздуха от её движения, как будто кто-то провёл пером по лицу. Это прикосновение было одновременно уколом и лекарством: вам стало яснее, что она не мать, но в этом понимании была своя священная жестокость. Вы чувствовали, как изнутри вас вырывается стон, но вместо него выходит хрип — звук, который едва можно назвать словом. Её глаза — тёплые, ясные — смотрели прямо на вас, и в них не было ничего, кроме радости. Радость. И это слово взрывало вас сильнее, чем кровь, сильнее, чем воспоминание о том, как вас забрали тётка и отдали в училище. Вам стало тошно от того, что кто-то может так спокойно радоваться в этом месте, в то время как вы стоите на костях своего детства. И в то же время вы чувствовали, как в вашей груди просыпается странное, запретное желание довериться — броситься к этой девочке и позволить ей унести вас туда, где не было бы ни крови, ни холодного пола. Вы понимаете, что это невозможное желание — ложь, но оно шевелится в вас, и вы чувствуете его каждой мышцей. Тело дрожит, руки немеют, горло сжатое как кольцом. Вы — ребёнок и одновременно кто-то другой, и эта двойственность разрывает вас. Она смеётся, и вам хочется смеяться вместе, потому что смех — это спасение. Но смех её — как обманка: он обещает дом, и вы в одну и ту же минуту осознаёте, что у вас дома нет больше ничего, что это обещание — ловушка. Вы чувствуете усталость, глубокую, как дно колодца. Вам хочется лечь и закрыть глаза и никогда не просыпаться. И в эту усталость вползает ещё одно чувство — злоба, тихая и плотная: вы злитесь на неё за то, что она так легко крадёт у вас мать, смеётся там, где мать должна была плакать, и вы злитесь на себя за то, что хотите этому верить. — Кто ты?.. Где Сово?.. — слова сорвались с губ неуверенно, почти хрипом. Ваш голос дрожал, будто чужой, но за ними стояла упёртость — искра, не желающая угаснуть даже перед лицом кошмара. И в ту же секунду разум ваш будто охватило пламя. Сначала лёгкий жар, как при сильной лихорадке, а потом волна за волной — жар, что жёг изнутри и одновременно сладко обволакивал. Девушка, стоящая перед вами, внезапно стала притягательной до боли. Её образ — розовое кружевное платье, лёгкий смех, сияющая кожа — всё это било по вам сильнее любого удара. Вы чувствовали желание: запретное, острое, смешанное со страхом. Ваши мысли разрывались, грудь сжимало так, словно изнутри рвалось что-то живое, ломая кости и требуя вырваться наружу. По телу пробегали мурашки, и каждый их пробег был как прикосновение, которого вы никогда не ждали и не просили, но которое вы не могли остановить. Она подошла ближе. Медленно, почти грациозно — каждый её шаг отдавался эхом в ваших висках, а дыхание перехватывало, будто вы ждали удара и ласки одновременно. Её рост был невелик, но рядом с вами она казалась выше любой башни замка. Она склонила голову набок, как кошка, играющая с пойманной добычей, и её глаза впились в ваши. В этом взгляде не было ни жалости, ни сомнения. Только игра. Только жгучее удовольствие от того, что она держит вас в руках. И когда её губы приоткрылись, вы услышали шёпот, который обволакивал, словно яд, сладкий и смертельный: — Теперь я твоя госпожа… Вы почувствовали, как слова вошли в вас глубже, чем воздух, как они осели под кожей, пробежали по позвоночнику, заставив тело предательски дрожать. — Я госпожа Лотти. Её голос был и песней, и плетью одновременно. Тонкий, нежный, но в каждой ноте — издевательство, скрытая страсть, почти оргазмическая радость от вашей слабости. — Тебе суждено было оказаться в моих руках. Она наклонилась ближе, так, что вы почувствовали тепло её дыхания на щеке. Ваши колени дрогнули, будто тело предавало вас, и внутри всё пылало, ломая вас пополам. — Видел, что было? — её улыбка стала шире, клыки в голосе зазвенели ярче. — Это всё я! И вдруг — звонкий смех, лёгкий, но пропитанный сладким ядом: — Ха-ха-ха! Этот смех ворвался в ваши уши и остался внутри, вибрируя, как раскалённый металл. Вы не могли понять: хотите ли броситься к ней, прижаться к её сияющему платью и почувствовать её тепло… или разорвать её руками, чтобы прекратить эту пытку. Но она уже знала ответ. Она видела всё в ваших глазах — страх, боль и то самое искушение, которое она сама в вас разбудила. Госпожа Лотти протянула вам руку. Лёгкая, тонкая, как будто вырезанная из фарфора, она сияла мягким светом в мраке. В тот миг вы, вопреки всему, поверили. Сердце ёкнуло, словно изнутри сказало: «Она поможет. Она не враг». Пальцы ваши дрожали, но вы всё же протянулись, ухватились за неё — тёплую, мягкую, как шёлк. И в тот момент, когда вы начали подниматься, когда мышцы, будто ржавые, с усилием тянули вас с холодного камня, — её ладонь вдруг оттолкнула вас. Не сильно, но резко, как будто в игре. Вы упали на спину. Камень встретил вас жёстко, с сухим ударом, и по телу разлилась жуткая боль — холодная, колющая, она словно разошлась по костям и ударила прямо в позвоночник. На мгновение дыхание сбилось, грудь сжалась, и вы подумали, что лёгкие больше не смогут втянуть в себя воздух. Вы открыли глаза — и над вами снова был её смех. Лёгкий, звонкий, не похожий на злой, но именно поэтому ужасный. Смеясь, она плавно опустилась на вас, села верхом, поставив ладони вам на грудь. Но вы не почувствовали её веса. Казалось, будто на вас опустилась пушинка, лёгкая тень, не имеющая массы. Её лицо оказалось так близко, что вы могли рассмотреть каждую линию, каждый изгиб её губ. Она улыбалась — мягко, по-женски, и от этого улыбка была страшнее любых клыков. Она слегка наклонила голову, глядя прямо в ваши глаза. Её волосы, лёгкие и пахнущие сладкой пудрой, коснулись вашей щеки. — Больно? — спросила она, и в её голосе было столько заботы, что сердце сжалось от противоречия. Эти слова прозвучали искренне, но в них пряталась насмешка, тонкая, как лезвие под бархатом. Вам стало не по себе. Ужас медленно уступал место чему-то другому. Внутри вас, в том же месте, где только что бушевала боль, начал подниматься жар. С каждой секундой он рос, становился сильнее, разливался по венам, словно кто-то вливал в них расплавленный металл. Вы чувствовали возбуждение. Дикое, животное, непостижимое. Желание коснуться её, схватить, прижать, взять — оно рвалось наружу, било током в каждом нерве. Но руки не слушались. Ни одна мышца не подчинялась вам. Всё тело было парализовано, как игрушка в руках чужой воли. И это бессилие только усиливало влечение. Чем сильнее вы осознавали, что не можете пошевелиться, тем ярче горела жажда сделать это. Тело, предавшее вас, с каждой секундой отзывалось на её близость — грудь сжималась, дыхание стало прерывистым, в животе завязался тугой узел, который с каждой секундой тянул всё сильнее. Она продолжала смотреть вам в глаза. Её взгляд был мягким, почти нежным, но в самой глубине светилось что-то другое — тёмное, игривое, злое. И вы понимали: она знала. Она видела всё. Каждую дрожь внутри, каждый предательский отклик тела. И именно это доставляло ей удовольствие. Она улыбнулась чуть шире, склонилась ниже, её губы оказались почти у вашего уха. Вы почувствовали её дыхание — тёплое, обволакивающее, но в нём таился яд. И в этот миг желание и страх переплелись в вас так тесно, что вы уже не могли их различить. Она сидела на вас, лёгкая, как сон, и от этого ещё более невыносимая. В её улыбке не было ничего резкого — напротив, она выглядела ласковой, почти доброй. Но именно эта доброта и была её оружием. Её ладони, мягкие и тёплые, скользнули чуть выше по вашей груди. Она двигала ими медленно, так, словно гладит ребёнка, успокаивая. Но вы знали: это не утешение. Каждое её движение было насмешкой. — Как же ты дрожишь… — шепнула она, прижимаясь ближе. Голос её был бархатным, нежным, но в глубине слышалась мелодия издевательства. — Смотри, какой ты послушный. Ни одного движения. Как игрушка. Сердце ваше колотилось, но тело не слушалось. Она знала это. И чем сильнее вы пытались шевельнуть рукой, хотя бы пальцем, тем более обессиленным себя ощущали. Она чуть наклонилась вперёд, и кончиком носа коснулась вашей щеки. Прикосновение лёгкое, едва заметное — и от него по телу пробежали мурашки. Она замерла на миг, а затем неожиданно провела губами по вашей коже, не касаясь по-настоящему, а лишь дразня дыханием. — Хочешь?.. — спросила она тихо, и её улыбка стала шире. — Я вижу, как ты горишь внутри. Но ведь ты не можешь взять меня. Не можешь даже прикоснуться. Бедный мальчик. Её слова разрезали сознание. Каждое «не можешь» звучало, как удар. Но вместо того, чтобы убить желание, они лишь разжигали его сильнее. Лотти приподнялась чуть выше, её руки всё ещё лежали на вашей груди. Она смотрела сверху вниз, её кружевное платье сползало с плеча, обнажая тонкую линию кожи. Она заметила, как ваши глаза выдали вас, и тихо рассмеялась. Смех этот был не громкий, не злой — скорее кокетливый, но от этого внутри стало ещё хуже. Она снова наклонилась, на этот раз ближе к губам. Расстояние было ничтожным, и вы чувствовали её дыхание, его сладость. Но она не целовала. Она лишь зависла, и каждый миг казался вечностью. — Я дам тебе всё, чего ты жаждешь… — её слова капали прямо в уши, обволакивая, как яд. — Но только тогда, когда я захочу. И она вновь засмеялась. На этот раз смех её был чуть громче, звонче, как колокольчики на холодном ветру. В нём не было жалости, лишь удовольствие от вашей агонии. А внутри вас всё клокотало: желание кричать, вырваться, взять её силой, прижать к себе… и невозможность даже пальцем пошевелить. Она подняла руку — плавно, будто собиралась лишь пощекотать вас или пригладить волосы. Но в этом движении была скрытая угроза, неуловимое напряжение. И вдруг — словно из воздуха — в её ладони появился нож. Маленький, розовый, игрушечный на вид. Рукоятка — как кукольный аксессуар, украшенная бантиком, лезвие — блестящее, как конфетная фольга. На миг вы даже не поверили, что это оружие. Казалось, что оно не может причинить боли, ведь в нём было что-то детское, невинное. Но в следующее мгновение Лотти резким движением вонзила нож вам в плечо. Боль вспыхнула мгновенно. Резкая, обжигающая, она пробежала по телу, как удар током, от плеча к шее, к груди, к самому сердцу. Вы захрипели, воздух вырвался из лёгких, и на глаза навернулись слёзы — не от слабости, а от силы ощущения, которое захлестнуло вас. Лезвие вошло легко, как будто ваше тело ждало его. Она приподнялась, грациозно соскользнула с вас. Достала нож так же легко, как будто вытаскивала шпильку из волос. Кровь медленно выступила из раны, горячая, тягучая, и поползла вниз по вашей коже. Лотти не смотрела на рану. Она играла. Она ногой поддела вашу руку, откинула её ближе к телу, словно вы были сломанной куклой, а она — ребёнком, который ищет удобное положение для игры. И это было страшнее самой боли. Вы с трудом повернули голову, и то, что увидели, пронзило вас новым ударом. Маленький нож в её руке вытянулся, вытянулся дальше, пока не превратился в огромный двуручный меч. Лезвие блестело, отражая призрачный свет. Оно оставалось всё таким же розовым, словно сделано не из стали, а из сахара, из конфет, из чего-то несуразно милого. На гарде сияли бантики, по клинку пробегали узоры сердечек. Это было нелепо, неправдоподобно. И потому ещё более страшно. Но вместе со страхом в вас рвануло другое. Вы улыбнулись. Не спокойно, а пошло, жадно. В уголках губ дрожала тень безумия. Вас завело то, как розовое оружие сочеталось с её кукольным обликом и жестокостью. Эта смесь милости и насилия разожгла в вас пожар. Ваш половой орган напрягся, встал твёрдо, болезненно. С каждой секундой боль становилась резче, но эта боль была сладкой, почти такой же желанной, как прикосновение. Вы чувствовали, что хотите её. Хотите сильнее, чем хотите дышать. Хотите так, будто весь мир исчез, и осталась лишь она — Лотти, сияющая с мечом, розовая, игривая, жестокая. Она видела это. Она видела вас насквозь, и её улыбка стала ещё шире. В её глазах плясали искры — радость от того, что вы полностью во власти её игры. Лотти с мечом в руках на миг отвела взгляд от вас — словно вы уже перестали быть центром её внимания. Она смотрела на свои руки, на тонкие пальцы, такие изящные, будто созданные лишь для ласки и нежности. На каждом ногте играл аккуратный розовый маникюр — не кричащий, не вызывающий, а мягкий, почти девичий, с лёгким блеском. Казалось, эти пальцы никогда не знали грязи или крови. Она фыркнула, капризно, как избалованная девочка, которой сломали любимую игрушку. На кончиках ногтей оставались тонкие царапины, чуть потускневший блеск. — Вот же мерзость, — произнесла она, качнув кистью. Голос её был обиженно-ласковым, но в нём проскользнула нота раздражения. — Ты испортил мой маникюр. Из-за тебя… Она глубоко вздохнула, словно сдерживая злость, и на миг её взгляд стал холоднее. И тут же, словно играя, Лотти вновь подняла глаза на вас. Подняла бровь — это движение было одновременно дерзким и насмешливым, почти кокетливым. Её губы изогнулись в улыбке. Но улыбка эта уже не казалась милой — в ней было что-то острое, жгучее. — До сих пор живой, что ли? — слова прозвучали как упрёк, как издёвка. Она склонила голову вбок, будто всматриваясь в вас, и с нарочитым презрением плюнула в сторону. — Тьфу на тебя… извращуга. Удар этих слов оказался сильнее боли от ножа. В груди закололо, будто она выдернула наружу всё ваше стыдное желание, обнажила его и выставила напоказ. Но она не остановилась. Лотти шагнула ближе, в руках её огромный розовый меч отливал сладковатым сиянием, словно издевался своим нелепым видом. Она чуть приподняла его, и кончик клинка медленно опустился вниз, ближе к вам. — Ну ничего, — продолжила она с ленивой насмешкой. — Оттяпать тебе пол-тела — тогда и улыбаться перестанешь. Она говорила спокойно, почти равнодушно, как будто рассуждала о бытовой мелочи: обрезать ли ногти покороче, сменить ли платье. Но именно это спокойствие било по вам сильнее угрозы. Вы чувствовали, как сердце замерло. Страх и желание спутались так плотно, что уже невозможно было понять, что сильнее. Лотти играла вами. Она держала вас за горло даже тогда, когда не прикасалась к вам. Страх пришёл внезапно, тяжёлой волной, и сковал всё тело. До этого вы пытались оправдать всё — её смех, её угрозы, даже собственное возбуждение. Но теперь слова ударили в голову, как колокол. Оттяпать тебе пол-тела… Осознание их смысла пришло слишком поздно, чтобы что-то предпринять. Поздно, чтобы сопротивляться. Поздно, чтобы хоть как-то укрыться от того, что должно было последовать. Тело онемело. Грудь сдавило, дыхание стало поверхностным, будто вы глотали воздух через игольное ушко. Мысли спутались: одно вытесняло другое, но в конце концов осталась лишь тишина, наполненная животным ужасом. Лотти заметила это. Улыбка её изменилась: из кокетливой превратилась в чуть раздражённую. Она тихо, выразительно цыкнула языком, словно осуждала ребёнка, который оказался слишком слаб для её игры. — Ц-ц-ц… — её голос зазвенел в пустоте. Она наклонилась чуть ближе, и меч в её руках отразил блеск её глаз. — Ты вообще хоть знаешь, почему находишься тут? — спросила она, и каждое слово звучало как издёвка. Она сделала паузу, наслаждаясь вашим молчанием, вашим страхом, вашим бессилием. — Почему со мной, — её губы растянулись в улыбке, теперь чуть безумной, — а не с моей любимой? М? Она протянула это "м", как будто пробовала вкус слов, как будто испытывала удовольствие от того, что они ранят вас. И вы почувствовали, что даже самый хрупкий ответ здесь станет для неё игрой, очередным поводом ломать и давить. Девушка слегка усмехнулась и, будто ставя точку, легко произнесла: — Хотя… откуда ты знаешь. Эти слова повисли в воздухе, острыми осколками вонзаясь в ваше сознание. Они будто разрезали тонкую ткань уверенности, и в голове зашумело. Почему я здесь?.. Мысль вспыхнула и тут же начала расти, разрастаясь на все стороны. Вы ведь шли сюда не к ней. Воспоминание — зыбкое, смазанное — поднималось из глубины памяти. Вы пришли за другим. Вы искали Сово… Госпожу Кирро. Да, это было так. Вы знали её имя, знали, что должны встретить её, говорить с ней. Зачем? В голове — пустота. Словно кто-то выжег саму суть цели. Я ведь не хотел этого. Я не искал… её. Я не искал Лотти. Вы пытались вспомнить. Первые шаги по залу, этот замок, наполненный забвением… Да. Тогда вы были спокойны. Это было словно дом. Вы знали, зачем пришли. А теперь — нет. Почему она рядом? Почему именно она сидит на мне, играет мной, будто я тряпичная кукла? Сердце колотилось всё быстрее. Каждое биение отзывалось стуком в висках. Я ведь шёл за другим. За ответом. За словом. За какой-то правдой, которую могла дать Кирро… Вы цеплялись за имя, как за спасение. Но чем крепче вы держали его, тем более зыбким оно становилось. Буквы расплывались в голове, как чернила в воде. Может быть, я забыл? Может, всё это — испытание? Страх и боль от раны в плече вспыхнули вновь, но ещё сильнее было другое чувство: сомнение. Оно пронизывало всё ваше тело, и в нём было что-то едкое, мучительное. Я ведь пришёл не ради неё… не ради Лотти. Но почему тогда я здесь, под её телом, прикованный к её взгляду, к её голосу, к этому сладкому яду, которым она меня кормит? И всё сильнее становилось ощущение, что именно она задаёт вопросы, а вы отвечаете не словами, а самим своим существованием. Любимая.. Это слово застряло в голове, как заноза. Оно не давало дышать. Оно разрасталось, пульсировало, будто новая рана — только не на теле, а прямо в сознании. Кто же она? Сначала мысль была пустой. Вы бились о неё, как о каменную стену. В груди жгло, плечо саднило от ножевого удара, каждый вдох отдавался тупой болью, а сердце стучало в унисон с этим словом: любимая… любимая… любимая. И вдруг — словно удар молнии — осознание пришло. Сово. Да. Это могла быть только она. Госпожа Кирро. Та, ради кого вы здесь. Та, чьё имя было для вас путеводной звездой, а голос — обещанием ответа. Боль усилилась. Плечо горело, будто нож всё ещё торчал в ране. Вы попытались пошевелить рукой — без толку. Суставы ныли, мышцы отказывались слушаться. Даже дыхание давалось с трудом. И всё же внутри, сквозь эту муку, продолжала пульсировать мысль: Лотти и Сово… они связаны. Вы закрыли глаза на секунду, но в темноте только ярче проступили образы. Сово — величественная, холодная, наполненная тишиной замка. Лотти — живая, яркая, капризная, с розовыми ногтями и смехом, звенящим как стекло. Такие разные. Настолько противоположные, что они не могли бы быть вместе. Но разве? Может, именно эта противоположность и связывала их? Вы вдруг представили, как Лотти смеётся, закидывает голову, а Сово смотрит на неё с тихим одобрением, сдержанным, но тёплым. Картина резала душу. В груди стало тесно. Рёбра будто сжимала чья-то рука. Каждый вдох был коротким, с хрипом, словно лёгкие начали задыхаться. Они встречаются?.. Мысль вырвалась сама. Ударила, пробила. Внутри вас всё скрутило. Жгучая смесь ревности и боли пронеслась по телу, смешавшись с физической мукой. Но ведь… они обе девушки. Сознание отчаянно пыталось найти оправдание, оттолкнуть эту догадку. Но реальность была беспощадна. Лотти сама произнесла это слово — "любимая". И в её голосе было слишком много… слишком много чувства, чтобы это была просто игра. Значит, Сово — её. Не моя. Никогда не моя. От этой мысли мир покачнулся. Плечо горело. В боку будто кто-то воткнул новый нож. Тело ломило, каждая клетка протестовала. Но сильнее всего болела душа. И с этой болью рядом снова шёл страх: если Лотти и Сово связаны… что это значит для вас? Оторвать от тяжёлых мыслей смогла только резкая боль. Она вспыхнула внезапно, как вспышка молнии, разрезавшая всё тело изнутри. В боку что-то хрустнуло, и воздух вырвался из лёгких рваным всхлипом. Вы попытались перевести дыхание, но новая волна боли накрыла сразу. Госпожа Лотти — смеясь, будто из прихоти — резко пнула вас в бок. Удар не был смертельным, но он отозвался огнём по всему телу. С каждой секундой жгло сильнее, будто в ребра вбили раскалённые гвозди. Вы инстинктивно скрутились, но двигаться было тяжело. Мышцы не слушались, плечо горело, а грудь сжимала тисками. Казалось, что сама боль держит вас прикованным к полу. И тут — щёлчок пальцев. Один, другой, третий. Резкий звук разорвал вязкую тишину. Он бил прямо в уши, будто насмешливый вызов: эй, очнись, смотри на меня. Вы с трудом повернули голову, и Лотти стояла над вами — красивая, сияющая, но в её глазах мелькнула тень раздражения. Она наклонилась чуть ближе, так что розовый блеск её ногтей сверкнул перед глазами. — Ало ! — протянула она с явным презрением. — Ты меня вообще слушаешь, нет ? Голос её был звонким, почти детским, но в нём слышалось железо. Каждое слово било по вам сильнее, чем удар в бок. Она цыкнула языком, покачала головой и с кривой усмешкой добавила: — Ты меня уже бесить начинаешь. Она чуть прищурилась, и уголки губ дрогнули в улыбке — той самой, в которой нежность и издёвка переплетались так тесно, что становилось невыносимо. — Это твой первый путь, — произнесла она, выделяя каждое слово, — но ты такой тупой… Боже. Эти слова пронзили вас глубже ножа. От них стало холодно. Всё ваше тело откликнулось дрожью: боль в боку, тянущаяся рана на плече, гул в голове. И посреди этого — её голос, цепкий и жёсткий, заставляющий вас чувствовать себя ничтожным ребёнком, который ничего не понял, ничего не сделал правильно. Она хлопнула губами, словно отозвавшись на вашу растерянность, и произнесла так, будто это было самым естественным и неоспоримым фактом в мире — резким, язвительным: — Ты реально подумал, что я с Совочкой мучу ? Мудак. Она моя сестра. Хотя… будь у меня возможность, я бы с ней ночью порезвилась. Слова сорвались легко, без запинки, и в их лёгком тоне проскользнуло то, что хуже любой угрозы — беспардонная самоутверждающая насмешка. Они укололи вас не только смыслом, но и тем, как они были произнесены: без следа смущения, как признание, которое не требует оправданий. В это время Лотти не сразу отводила взгляд. Она взяла меч обеими руками и начала им играть. Рука двигалась плавно, почти артистично: рукоять скользила между пальцев, клинок взметнулся, затем мягко опустился — подобно тому, как девушка перебирает нитки на шпуле. Чем больше она вертелась с оружием, тем сильнее контраст между игрушечной внешностью меча и его реальной остротой. Это не был демонстративный жест угрозы — это было наслаждение контролем, медленное вытягивание напряжения, как натянутая струна. Её глаза при этом наливались ненавистью, но ненависть была не чистой. Взгляд Лотти казался многослойным: в нём читалась злость, презрение и нечто иное — холодная забота, может быть, давняя обида или ревность, путавшиеся с желанием. Она моргала медленно, и в этих морганиях возникало то, что вы не могли тут же распознать: задумчивость, отголоски воспоминания, будто где-то далеко в её думмах возникал образ, который мешал ей быть только жестокой. Вы почувствовали, как в груди застрял ком: страх от её слов и жестов, раздражение от унижения и оттого ещё большая растерянность — кому на самом деле принадлежит Сово, каковы их отношения, и какое место в этом всем отведено вам. Лотти же, высокомерно играя мечом, словно наслаждалась тем, что оставляет вас в этом смятении, одновременно подогревая и отталкивая вас своим лёгким, но ядовитым шёпотом. Лотти перестала вертеть меч в руках. Её пальцы, ещё недавно игравшие с рукоятью, расслабились, и клинок тяжело опустился вниз. Когда лезвие коснулось холодного пола, раздался звонкий металлический стук, раскатившийся по темноте. Этот звук прозвучал как удар колокола — гулкий, оглушительный, оставляющий неприятное эхо в голове. Она чуть приподняла бровь и с ленивым презрением посмотрела прямо в ваши глаза. — Ну? — протянула она, смакуя паузу. — Баранки гну? И тут же фыркнула, раздражённо щёлкнув языком: — Заебёшь со своим молчанием… — выругалась она так легко, будто говорила о пустяках, словно в её устах даже грубость звучала как кокетство. Она склонила голову набок, губы её изогнулись в странной улыбке — не доброй, не злой, а какой-то слишком спокойной. Голос прозвучал нарочито обыденно, даже с оттенком игривого интереса, но каждое слово падало, как камень в воду: — Вообще, в целом… что по поводу мамаши своей скажешь? Вы вздрогнули. Сердце сжалось. В висках зашумело. Но Лотти продолжала с тем же ровным, почти безразличным тоном, как будто обсуждала чужую прическу или платье: — Прикольно отец её разукрасил, да? Её глаза блеснули, и этот блеск был страшнее самой боли. В них не было злости — лишь любопытство. Любопытство того, кто наблюдает за насекомым, приколотым булавкой к дощечке. А внутри вас всё рванулось. Вспыхнула картинка — мать в голубом платье, её сломанное тело, её улыбка сквозь муку. И тут же — отец, с кровью на губах и бутылкой в руках. Картина, которую вы только что пытались оттолкнуть от себя, вновь прорвалась в сознание с такой силой, что захотелось кричать. Но Лотти не отвела взгляда. Она будто ждала. Ждала вашего крика. Вашей боли. Вашего ответа. Вы тихо бормотали, едва слышно, — чтобы она заткнулась. Голос ваш был слабым, срывающимся, словно чужой. Слова не звучали угрозой или приказом — они были мольбой, брошенной в пустоту. Но девушку это только развеселило. Её губы дрогнули, и улыбка превратилась в яркую, почти девичью гримасу. Она чуть наклонила голову, щёлкнула языком и продолжила с ещё большим энтузиазмом, будто её заводили ваши попытки сопротивляться: — А чего молчать? — её голос звенел, как тонкая струна. — Она ведь мечтала умереть, лишь бы не мучиться с таким мужиком, как твой папаша. Слова били, как плети. Каждое новое слово вызывало во рту горечь, а в груди — тупую боль. Но Лотти не останавливалась. — А вообще… он классный. — она протянула это почти шутливо, как будто делилась сплетней. — Не бухал бы — Сово бы его закадрила и увела из семьи. Хотя… она ему не по зубам. Она сексуальна и властна. Люблю её.. Она произнесла последнее с таким наслаждением, будто пробовала сладкий фрукт. Голос стал мягче, бархатистее, но от этого слова резали ещё глубже. Вы попытались отвернуться, но сил не было. Плечо горело, бок ныл, ноги дрожали. Мышцы чувствовались ватными, как будто вас лишили не только энергии, но и самого права на движение. Лотти наблюдала за вами с ленивым интересом, как за сломанной игрушкой. А потом, неожиданно, она протянула руку и легко, почти небрежно, подняла вас за руку. Она даже не спросила, хотите ли вы этого. Пальцы её сжали ваше запястье мягко, но внутри этой мягкости чувствовалась сила — такая, что вы знали: стоит ей только захотеть, и она сломает кость, просто прикоснувшись. По телу пробежали мурашки. Не от страха — от этого странного ощущения её власти. Тело ваше задрожало, но ноги подогнулись. В глазах темнело, дыхание стало хриплым. Вы еле стояли. Она заметила это. Её глаза блеснули насмешкой, а уголки губ изогнулись, но без злости — скорее с игривым презрением. И вдруг Лотти протянула вам свой меч. Огромный, розовый, сияющий, с нелепыми сердечками на лезвии. Вы инстинктивно ухватились за него — он был неожиданно тяжёлым, но именно этот вес стал опорой. Вы облокотились на него, как на костыль, и уже стояли лучше. Лезвие холодило ладонь, но это ощущение возвращало вас к реальности, к телу. Лотти смотрела на вас сверху вниз, её глаза всё так же сверкали, а в их глубине теперь мелькало что-то новое — предвкушение, будто вы только-только начали проходить её игру. Лотти стояла перед вами, не торопясь, словно смакуя каждое мгновение. Она скрестила руки на груди, выставив локти в стороны, и на её лице заиграла ленивая, довольная улыбка. Голос её был мягким, почти певучим, но в нём чувствовалась нарочитая жестокость, сладострастное удовольствие от произнесённых слов: — А ты знал, твой папка убил и братишку твоего? Вы замерли. Каждое слово вонзилось в мозг, как осколок стекла. Девушка чуть прищурилась, и в её взгляде мелькнул блеск, как у кошки, играющей с пойманной мышью. — Да-да! — она чуть качнула головой, будто подтверждая собственную фразу, — у тебя должен был быть братишка… но чуточку не повезло. Она произнесла это так легко, будто рассказывала о том, как случайно пролила чай на платье. И тогда внутри вас что-то взорвалось. Сначала это было лёгкое жжение в груди, будто сердце зажгли спичкой. Потом волна жара распространилась по всему телу. В венах будто разгорелся огонь, а в мышцы влилась ядерная доза адреналина. Боль в боку и плече растворилась, сгорела в пламени, уступив место первобытной ярости. Рука сама стиснула рукоять розового меча. Он оказался неожиданно лёгким в этот миг, словно создан для того, чтобы подчиниться вашему движению. Вы рванулись вперёд, словно зверь, и с хрипом, рождённым из глубины, замахнулись и обрушили меч на госпожу Лотти. Её глаза расширились — на миг. В них мелькнуло неподдельное удивление: она явно не ожидала, что вы найдёте в себе силы атаковать. Но уже через долю секунды удивление сменилось азартом. Она резко отпрыгнула назад, её розовые тапочки почти не издали звука о холодный серый пол. Меч, однако, зацепил край её кружевного платья. Ткань поддалась, и лезвие словно сделало в нём идеальный разрез. Голубоватый свет скользнул по свежему надрыву, и Лотти опустила взгляд на подрезанный край. Она на миг замерла, а потом медленно провела пальцами по обрезанной ткани. Улыбка её вернулась, но теперь в ней появилось нечто новое: не только насмешка, но и интерес. — Оу… — протянула она, почти мурлыча. — Так вот ты какой.. Её голос дрогнул, в нём чувствовалась смесь страсти и издёвки. Глаза её засияли, как у ребёнка, которому подкинули новую игрушку. — Хм… чуть-чуть — и задел бы. Но… ты ведь не думал, что так просто получится? — она усмехнулась, поправив платье так, словно порванный край был лишь «украшением», сделанным специально для неё. Адреналин в крови ещё кипел, сердце колотилось в груди, будто готово было разорвать рёбра и вырваться наружу. Вы стиснули зубы и снова подняли меч. Руки дрожали, но не от страха — от невыносимого желания ударить, уничтожить, стереть с лица земли это насмешливое создание. Первый удар. Вы шагнули вперёд, мышцы гудели, спина ломилась от боли, но вы вложили всю свою ненависть в размашистое движение. Лезвие розового меча разрезало воздух, оставив за собой яркий след. Лотти, играючи, отступила в сторону, слегка покачнувшись, будто в танце. На её губах мелькнула лукавая ухмылка. — Ох… как грубо, милый. Ты точно не танцевал с дамами раньше. Её голос был пропитан лёгкой насмешкой, и каждое слово только сильнее разжигало внутри вас ненависть. Вы тяжело вдохнули, чувствуя, как силы уже покидают вас, но отчаянно подняли меч ещё раз. Клинок снова пошёл вниз, с бешеной скоростью, с криком, который вырвался из вашей груди и наполнил холодный зал. Второй удар. Лотти легко откинулась назад, её кружевное платье взметнулось, словно облако. Она позволила лезвию пройти в сантиметрах от себя, и снова ткань чуть задела острое розовое лезвие, оставив новый изящный разрез. Она рассмеялась. Звонко, искренне, будто её забавляла каждая ваша попытка. — Ха-ха-ха! Ты меня развлекаешь. Давай ещё! Ну же, попробуй ещё раз, я дам тебе шанс. Но вы знали: шансов больше не осталось. Силы покинули вас. Меч стал невыносимо тяжёлым. Руки обмякли, словно их лишили костей. Колени дрогнули, и вы рухнули на холодный серый пол. Воздух вырывался из лёгких рваными хрипами, голова кружилась. В глазах темнело, и весь мир будто сузился до её фигуры. Лотти медленно подошла ближе. Её шаги были лёгкими, почти невесомыми, но каждый звук отдавался в ваших ушах, как удары молота. Она наклонила голову, наблюдая за вами сверху вниз, и её глаза сияли искренним весельем. — Вот так-то лучше, — протянула она, сложив руки за спиной. — На коленях тебе идёт куда больше. Ах, какой послушный зверёк. Она слегка прикусила губу, явно наслаждаясь зрелищем вашей беспомощности. — Ну что, герой… выдохся? — её голос стал мягким, почти ласковым, но в этой ласке было больше яда, чем в самой ненависти. Лотти приблизилась к вам медленно, будто нарочно растягивая каждый шаг. Вы стояли на коленях, дыхание было рваным, руки бессильно свисали вдоль тела, а меч, опустившись на пол, едва держался в ваших пальцах. Мир вокруг тонул в серой темноте, и казалось, что единственным источником света оставалась она — сияющая, зловещая, прекрасная. Она остановилась прямо перед вами. Её кружевное платье с изящным разрезом слегка колыхнулось, когда Лотти подняла ногу и без лишних слов поставила её на ваше плечо. Стопа была оголённой, нежной и пугающе тёплой, и в этот момент вам показалось, что вы стали ещё меньше — словно ребёнок, сдавленный чужой властью. Её кожа касалась вашей, а вместе с этим касанием в тело словно проникал её властный холод. Лотти склонилась чуть ниже, и её ладонь легко коснулась вашего подбородка. Тонкими пальцами с розовым, безупречно гладким маникюром она приподняла вашу голову, заставляя смотреть прямо в её глаза. Вы не сопротивлялись. Не могли. И смотрели. Как ребёнок, заворожённый взрослой красивой женщиной. В её лице была красота почти сказочная — слишком правильная, слишком сияющая, чтобы принадлежать чему-то человеческому. А улыбка, чуть ленивая и хитрая, словно обещала и ласку, и смерть одновременно. И тут — в мозг будто выстрелило воспоминание. Рынок. Толпа. Крики торговцев, запах дешёвой выпечки и свежей ткани, натянутые верёвки с одеждой, развевающейся на ветру. Вам было десять, вы держали мать за руку, а отец шёл рядом с тяжёлым пакетом. Всё было буднично, обыденно… но тогда вы её увидели. Её. Лотти. В том же кружевном розовом платье, с тем же нежным узором, с теми же нелепо милыми тапочками с помпонами. Она стояла посреди людского потока, и никто на неё не обращал внимания. Она была одна, словно призрак, будто и не существовала вовсе. Люди проходили мимо неё, не замечая, а она смотрела прямо на вас. На её лице сияла та же улыбка. Тёплая. Прекрасная. Леденящая душу. И вдруг она подмигнула. Быстро, почти игриво, будто вы знали друг друга. И в тот же миг — исчезла. Растворилась в толпе, как будто её никогда не было там. Толпа зевак затянули даму в неизвестность. Тогда, ребёнком, вы не придали этому значения, не решились даже рассказать родителям. Но сейчас воспоминание ударило вас, словно нож в сердце. Всё совпадало: платье, тапочки, взгляд. Она была там. Она всегда была рядом. По спине пробежали мурашки. Холодные, острые, будто сотня крошечных игл. И с каждой секундой становилось яснее — эта встреча не случайность. Она знала о вас всегда. Лотти улыбнулась ещё шире, будто прочитала ваше воспоминание прямо из глаз. Девушка держала ваш подбородок, её пальцы были лёгкими, но властными, словно стальные коготки, скрытые под нежной кожей. Она слегка наклонилась вперёд, и ваши глаза оказались так близко, что вы могли рассмотреть каждую искорку в её зрачках. В них не было пустоты — напротив, там бушевала бездна, наполненная светом и тьмой одновременно. Она чуть прикусила губу, наблюдая за вами, и её улыбка стала мягче. Голос прозвучал низко, почти шёпотом, но каждое слово проникало прямо в ваш разум: — Видел, да? Вспомнил? Хм… какой ты у меня внимательный мальчик. Её нога, стоявшая на вашем плече, чуть сильнее надавила, заставив вас прогнуться, будто под тяжестью всего мира. — Я ведь была там, — продолжила она, её дыхание коснулось вашего лица. — На рынке. В тот день. Я смотрела прямо на тебя, когда ты держался за руку своей мамочки. Её смех был лёгким, звонким, но от него холодок побежал по вашей коже. — Ты думал, это игра воображения? Нет, сладкий. Я рядом с тобой уже давно. Я всегда рядом..~ Её глаза на мгновение сузились, и в них вспыхнула странная смесь нежности и злобы, словно она получала удовольствие от вашей памяти. — Я следила за тобой, когда ты спал. Когда ты шёл в школу. Когда ты первый раз заплакал на уроке. Я видела, как ты пытался улыбаться, когда хотелось кричать. — Она провела большим пальцем по вашей щеке, будто вытирая невидимую слезинку. — Ты всё ещё тот маленький мальчик, который ищет маму глазами. Ваши ноги подогнулись сильнее, колени заскрипели о холодный пол. В груди сжалось. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу, и каждая её фраза заставляла ощущать себя всё более беспомощным, всё более игрушкой в её руках. Она слегка наклонила голову и улыбнулась, как взрослая красивая тётя, снисходительно наблюдающая за капризным ребёнком. — Знаешь, что самое забавное? — её голос дрогнул, стал почти сладким. — Ты даже тогда понял, что я настоящая. Только ты. Никто больше. Она тихо хихикнула, отняла ногу с плеча и, словно подытоживая, добавила: — Ты уже тогда принадлежал мне.. Я… принадлежал ей ? — мысль сама прорезала голову, словно чужой голос подсунул её. Нет. Невозможно. Как я мог принадлежать кому-то, кого даже не знал? Кого видел лишь однажды, мимолётным взглядом, в толпе… Но ведь я видел её. Точно. Не выдумал. Она подмигнула мне. А потом исчезла. Она врёт. Это игра. Она хочет меня сломать.. Да? Но почему же тогда сердце реагирует иначе? Почему воспоминание о рынке вспыхнуло с такой отчётливостью? Почему я чувствую, что она и правда была там? Мама тогда смеялась, ругала отца за то, что он взял слишком много покупок. Всё было так просто, так буднично… и вдруг — она. Лотти. Я запомнил её ярче, чем лица прохожих, чем запах жареного хлеба, чем собственные слова. Зачем? Зачем она там была? Следила за мной? Но с какой целью? Почему именно я? В груди разгоралось странное чувство — смесь страха и злости, смешанная с болью и чем-то ещё… опасным. Было ощущение, что изнутри во мне что-то шевелится. Не ненависть, не любовь — признание. Как будто часть меня знала её всё это время. Но Сово… Сово же была первой, кто показался мне настоящим хозяином этого замка. Она… другая. Более строгая, холодная. А Лотти — она как тень, как отражение. Они связаны. Но как? Сёстры? Или… две стороны одной сущности? Выдох стал тяжёлым, рваным. Тело болело — плечо ныло, бок горел, руки тряслись, но сознание было занято не этим. Если они связаны… то, может, она всегда наблюдала за мной не одна? Может, Сово знала? Может, они вместе ткали эту паутину, пока я, как дурак, ползал по ней, думая, что ищу ответы? Внутри головы шумело. Слова Лотти эхом отражались от стен черепа: Ты уже тогда принадлежал мне. А если это правда? Если я был её с детства, если она знала каждую мою слабость… разве у меня был шанс уйти? Глаза заслезились, а в сердце будто кто-то поставил раскалённый камень. Но… зачем ей я? Что в ребёнке на рынке могло быть такого особенного, чтобы тень осталась рядом на всю жизнь? И самый страшный вопрос, который не хотел рождаться, но всё же вырвался из глубины сознания: А если я сам хотел, чтобы она осталась? Если я сам тогда выбрал её взгляд в толпе, а не руку матери? Гулкий голос пронзил пространство, будто сам воздух содрогнулся от чужой воли: — Довольно, Лотти. Это имя, произнесённое так резко и властно, сотрясло всё вокруг. Пол, на котором вы стояли на коленях, будто дрогнул, а в груди появилось странное облегчение, смешанное с новой, пугающей тревогой. Вы сразу узнали этот голос. Сово. Госпожа Кирро. Та, что встретила вас у начала пути — холодная, строгая, но в её голосе была сила, а не насмешка. Лотти моментально отдёрнула руку от вашего подбородка и чуть приподняла бровь. На её лице мелькнуло раздражение, но оно быстро сменилось той же озорной улыбкой. Она встала ровнее, медленно убрала ногу с вашего плеча и отступила назад. — Оу, — протянула она, игриво сложив руки за спиной, словно маленькая девочка, пойманная на шалости. — Любимая, какая неожиданность. Ты решила прервать наше свидание? Её голос был сладким, почти певучим, но в нём слышался яд. Темнота вокруг будто начала меняться. Воздух стал тяжелее, холод сжал кожу, и где-то впереди проступила высокая фигура. Тонкий силуэт Сово, окутанный тенью, с мягким, но пронзительным светом в глазах. Она шагнула ближе, и каждое её движение звучало, как приказ самому пространству. — Ты зашла слишком далеко, — сказала она спокойно, но в этой тишине каждое слово гремело, словно удар грома. Лотти прыснула смехом, кокетливо качнув плечами. — Слишком далеко ? Ха ! Я только-только начала. Ты сама привела его сюда, Совочка. Ты же мне разрешила ! Так не честно.. Её глаза сверкнули, и на миг она вновь посмотрела прямо в вас. В этом взгляде была собственническая жадность, такая же, как в её словах. Внутри у вас всё перевернулось. Между ними чувствовалась невидимая сила — их связь, их противостояние, их игра. И вы вдруг поняли: вы были не центром этого противостояния. Вы были разменной монетой. Сово чуть прищурилась, но её голос остался холодным и уверенным: — Помолчи. Ты играешь с тем, чего не понимаешь. Лотти прыснула, её плечи затряслись от сдерживаемого смеха, и она качнула головой: — Ха-ха-ха! А может, это ты ничего не понимаешь, Сово? Он сам тянется ко мне. Видишь, как он дрожит? Даже сейчас. Даже после того, что я показала ему. Её слова были как иглы, и вы чувствовали, что они адресованы не только сестре, но и вам. Госпожа Кирро приблизилась неторопливо, словно каждое её движение было выверено и имело вес. Тяжесть её шага отдавалась в полу и внутри вас, будто сама тьма пропускала её вперёд. Она подошла к Лотти и, вопреки ожиданиям, не ударила её, не окликнула строго — нет. Кирро подняла руку и кончиками пальцев коснулась щеки сестры. Этот жест был странно мягким, почти материнским. Лотти не успела даже пошутить — она застыла, широко распахнув глаза. Тонкие пальцы Кирро прошлись по коже Лотти, задержались у скулы. Лёгкое движение — и её губы коснулись виска сестры. Чмокнула едва слышно, словно ставя печать, и глухо, почти шёпотом пробурчала: — Не он… Эти два слова прозвучали, как приговор, как решение, вынесенное где-то высоко, вне человеческого понимания. Лотти нахмурилась, но не проронила ни слова. А потом её взгляд сместился. Кирро посмотрела на вас. Её глаза вдруг стали тяжелее, чем скалы. Взгляд пронзил, парализовал, заставил почувствовать себя не человеком — лишь жалкой тенью. Она тихо фыркнула, словно в этом взгляде не было ничего достойного. Её силуэт изменился — будто фигура обрела иное очертание. Она стала выше, массивнее, и каждая черта её лица наливалась звериной яростью. В воздухе ощутимо запахло железом и сырой землёй. Вы хотели закрыться, спрятаться, исчезнуть — но тело не слушалось. В следующее мгновение она резко пнула вас в плечо. Удар был сильным, тяжёлым, словно в вас врезался сам камень. Тело не выдержало — вы с глухим стуком рухнули на холодный пол, воздух вырвался из груди. И только её голос — хрипловатый, уверенный, но странно спокойный — остался в вашей голове: — Спи сладко. Завтра будет другой день. Боль вспыхнула в плече и расползлась по всему телу ноющей, тупой волной. Сознание рвалось куда-то прочь, а тело больше не принадлежало вам. И в этой боли, в этом странном приговоре вы проваливались — глубже и глубже. Сознание начало медленно утекать сквозь пальцы, словно песок сквозь трещины. Глаза не желали держаться открытыми — каждый миг они тяжелели всё больше, будто на веки опускались свинцовые гири. Вы пытались ухватиться за реальность: за холод пола под спиной, за боль в плече, за звуки вокруг. Но всё расплывалось. Тьма подступала мягко, как густая вода, заполняя лёгкие, мысли, сердце. Мир терял очертания. Сначала исчезли линии пола, потом стены растворились в бесцветной дымке, и вот уже лицо Лотти, её улыбка и играющие глаза — всё растаяло, словно никогда не существовало. Оставались только слова. Те самые, произнесённые Сово: — Спи сладко. Завтра будет другой день. Они не просто звучали — они врезались в мозг. Повторялись снова и снова, как колыбельная, но слишком чужая, чтобы дарить покой. Голос эхом бился о виски, отдавался в груди, шептал на ухо. — Спи сладко… завтра будет другой день. — Спи сладко… завтра… — Спи… сладко… С каждой новой петлёй фраза становилась всё тягучей, вязкой, будто сама тьма говорила с вами. Слова Сово окружили вас со всех сторон. Их повторение заглушало даже боль — уже не существовало ни плеча, ни холодного пола, ни тела. Лишь бесконечное эхо в голове. И вы сдались. Закрыли глаза окончательно. Тьма сомкнулась, обняла, затянула. — Завтра будет другой день… Последняя мысль растворилась, прежде чем разум окончательно погрузился в беспамятство. В голове, среди эха голоса Сово и навязчивой боли, проступало холодное, тяжёлое осознание. Оно рождалось не сразу — сперва, как слабая искра, а затем разрасталось в пламя, которое жгло изнутри сильнее любого удара. Дома больше нет. Мысль была такая простая и в то же время разрушительная. Она звучала сухо, но внутри вас отозвалась ледяной трещиной. Вы пытались спорить, отрицать, но перед глазами стояла мать — в голубом платье, с ромашками, с её странной усталой улыбкой, проломленной головой и кровью, растекавшейся по полу. Видение не исчезало. Оно становилось правдой. Мама больше никогда не позовёт вас за стол. Никогда не позовёт терпеливым, но строгим голосом: «Кушать пора». Никогда не поставит перед вами тарелку с ненавистным супом, от запаха которого всегда хотелось отвернуться. Теперь не будет и этого супа. Не будет её голоса. Не будет её. А отец… отец больше не прикажет встать в угол. Не нахмурит брови, не стиснет зубы. Не поднимет руку. Не посмотрит тем взглядом, от которого хотелось исчезнуть. В его образе уже не осталось даже злости — только кровавый рот и руки, сжимавшие бутылку. Теперь дома нет. И вместе с ним исчезла отчизна. Те стены, где вы росли, больше не принадлежат вам. Та улица, по которой бегали босиком, теперь словно вырезана из памяти, как выцветшая фотография, которую кто-то сжёг. Родина перестала существовать — не потому, что она разрушена в действительности, а потому, что у вас её отняли. И никто не вернёт. Сердце сжалось. Внутри было пусто, так пусто, что казалось — если открыть рот, изнутри вырвется не крик, а лишь холодный ветер.